Неудачница, но только для дракона!

Я смотрела в его каменный профиль, пытаясь нащупать там хотя бы намек на эмпатию, хотя бы бледную тень человеческих эмоций. Но принц оставался безупречным и холодным, как мраморное изваяние какого-нибудь древнего, безжалостного божества. Золотые глаза не отражали ничего, кроме отблесков умирающего каминного огня, мерцавших в их глубине, словно далекие, холодные звезды на дне космической бездны.

Каэлан молча выслушал мою тираду до самого конца. Он дал мне полностью выговориться, дождался, пока я судорожно замолчу, хватая ртом воздух, и лишь тогда медленно, с весомым изяществом покачал головой.

— Артефакты, способные полностью экранировать или переписать природу человеческой души, — вещь мифическая, Виктория. Их не существует в природе. Те крохи, что хранятся в королевских сокровищницах, либо бесполезны против сильных магов, либо требуют от носителя такой же колоссальной самоотдачи и подпитки кровью, как и прямое слияние аур. — Его взгляд снова стал колючим, словно собранным из тысяч ледяных игл. — А что касается твоего так называемого возвращения

Он сделал затяжную, мучительную паузу, и эта тишина оказалась страшнее любого крика или смертного приговора. В пространстве спальни повис удушливый, плотный вакуум, нарушаемый лишь монотонным потрескиванием углей и едва уловимым, низкочастотным гулом магических защитных контуров, вибрирующих в стенах.

— «Возвращение» — в корне неверный термин для твоей ситуации, — жестко отрезал он. — Ты не перешагнула через порог и не переплыла реку. Твое примитивное заклинание взорвало пространство, выдрав тебя из твоей реальности и сформировав межмировой мост. Этот мост — он плавно повел в воздухе длинной ладонью, и между его пальцами на мгновение соткалась тончайшая, пульсирующая серебром нить, похожая на паутину из звездной пыли, — этот мост существует исключительно до тех пор, пока жива ментальная привязка между нами. Пока я связан с тобой. Разорви узы насильно прямо сейчас — и мост мгновенно аннигилирует, рухнет в бездну между измерениями. А ты

Он повернулся ко мне всем корпусом, и в его суровом, хищном лице проступило что-то по-настоящему древнее, первобытное — та самая темная, беспощадная сила, которая веками позволяла драконам держать в страхе весь континент.

— А ты останешься здесь. До конца своих дней. Но уже без связи со мной, без моего покровительства, без малейшего, призрачного шанса когда-либо отыскать дорогу назад. Ты станешь абсолютным ничем, бесплотной пустышкой, затерянной на задворках чужого, враждебного тебе измерения. Вот и весь твой выбор, Виктория. Ты действительно готова рискнуть всем и превратиться в космический мусор ради призрачной возможности позвонить подруге?

Силы мгновенно покинули меня. Ноги подогнулись, и я тяжело, словно мешок с костями, опустилась на край этой роскошной, пугающей кровати. Я больше не чувствовала ни греховной мягкости матраса, ни скольжения дорогого шелка — только колоссальную, свинцовую тяжесть тотального отчаяния, которая опустилась на мои плечи, словно погребальный саван. Пальцы машинально, судорожно сжали плотную ткань покрывала, комкая вышитых золотом драконов, но я этого даже не фиксировала. Мой взгляд остекленел.

В голове, вопреки моей воле, ленивой кинолентой поплыли воспоминания. Не какие-то яркие, триумфальные моменты, которых в моей жизни и так не водилось, а самые серые, бытовые, до тошноты обыденные картины. Те самые мелочи, по которым начинаешь выть от тоски только тогда, когда осознаешь, что потерял их навсегда.

«Меня зовут Виктория Орлова, — отрешенно думала я, тупо разглядывая свои бледные, подрагивающие пальцы и тонкие синеватые развилки вен под полупрозрачной кожей. — Мне двадцать шесть лет. Мой официальный статус — младший копирайтер в заштатном рекламном агентстве Взлёт. Весь мой жизненный багаж, весь мой трудовой подвиг — это три чашки растворимого кофе до обеда, вечные синяки под глазами от недосыпа и сомнительное умение генерировать тонны бессмысленного текста о неоспоримой пользе термостатного йогурта для микрофлоры кишечника».

Перед глазами с пугающей четкостью встал образ моей арендованной студии на окраине промзоны: заляпанный старыми кофейными кружками копеечный ноутбук на табуретке, которая заменяла мне рабочий стол; вечно протекающий, покрытый известковым налетом кран в душевой; облупившаяся краска на батарее и стойкий запах чужого кота на лестничной площадке. А за окном — унылый серый двор-колодец с покосившейся детской качелью, где по ночам истошно лаяли бродячие псы, а вечерами собирались подростки с пивом и расстроенной акустической гитарой. Серая, унылая, беспросветная житуха, от которой я так отчаянно, так глупо мечтала сбежать в яркие миры с прекрасными принцами и великими свершениями. Ирония судьбы оказалась настолько концентрированной и горькой, что в горле застрял сухой спазм. Слёзы жгли глаза, подступая к самым векам, но я изо всех сил сжала зубы, запрещая себе окончательно расклеиться перед этим чудовищем.

«Я ведь ненавидела эту работу, — горько призналась я самой себе, глубже вонзая ногти в шелк. — Ненавидела дедлайны, тупые правки от заказчиков, утренние летучки, своего вечно брызжущего слюной начальника. Каждые выходные я просто заваливалась на диван, открывала пачку химозных чипсов и с головой уходила в чужие, придуманные миры. В те самые книжки, которые в итоге и привели меня к этому проклятому пергаменту. Я так хотела приключений. Хотела магии. Хотела быть особенной».

Я медленно подняла глаза на Каэлана — на его идеальную, пугающую, абсолютно нечеловеческую красоту. Безупречный рельеф лица, огненные волосы, вспыхивающие золотом в полумраке, сильные руки в боевых отметинах. Окинула взглядом эти покои, которые были больше похожи на монументальный тронный зал: высоченные готические своды, расписанные фресками с сюжетами кровавых драконьих войн, массивные базальтовые колонны, обвитые живыми магическими лозами, слабо светящимися в темноте. Вот он, мой побег. Мой идеальный шанс изменить всё. Мое фэнтези.

И оно оказалось роскошной, золотой клеткой. Невероятно красивой, монументальной, смертельно опасной — но, черт возьми, клеткой. Стены которой были сотканы из чужой, непреклонной воли.

«А еще у меня там осталась Лизка, — сердце болезненно сжалось, словно его стиснули железными щипцами. — Которая прямо сейчас, возможно, уже обзванивает дежурные части. Которая прекрасно знает: если Вика не отвечает на звонки дольше шести часов, значит, Вика либо в реанимации, либо в глубочайшей депрессии. Она оставит на моем заблокированном экране двадцать пропущенных, будет дико злиться, материться на весь подъезд, а потом потом сядет на ступеньки и разрыдается от липкого страха».

Я отчетливо вспомнила её лицо. Не то плоское описание, которое я выдала дракону («подруга, которая волнуется»), а настоящее, живое. Ее мелкие веснушки, густо рассыпанные по переносице, как золотые капли; ее специфический, заразительный смех до колик в животе, когда она начинает задыхаться, кашлять и обязательно роняет свои нелепые очки. Вспомнила, как мы вместе, визжа от ужаса, тушили ее загоревшиеся от ароматической свечи шторы в прошлом месяце — Лизка бегала в ванную с пластиковым ведром, расплескивая воду, а я яростно лупила по окну своей старой курткой, пытаясь сбить языки пламени. Это была моя жизнь. Настоящая. Неидеальная, порой убогая, бедная — но моя. И я создавала ее сама.

Я подняла на дракона взгляд. В моих глазах больше не осталось ни глупого девичьего вызова, ни парализующего страха — только бездонная, выжигающая душу тоска и полное опустошение. В груди что-то с тихим хрустом надломилось. Голос прозвучал совсем тихо, глухо, растеряв все былые звонкие нотки:

— Я я просто работала с текстами, — прошептала я, глядя куда-то мимо его расшитых золотом сапог, сама не понимая, зачем изливаю душу этому существу. — Писала глупую, фальшивую рекламу для йогуртов и стиральных порошков с альпийской свежестью. У меня дома на подоконнике стоит уродливый кактус, который я вечно забываю полить. И там остался единственный близкий человек, который сейчас прямо сейчас сходит с ума от неизвестности. Вот и вся моя «великая сущность», весь мой скрытый потенциал, ради которого ты собираешься разыгрывать эту эту фарсовую, насильственную связь. Я не героиня из пророчества, Каэлан. Я обычная девчонка, которая просто очень устала от серости и хотела капли волшебства в своей пустой жизни. И я получила его. Но с такой чудовищной, неподъемной переплатой, что прямо сейчас готова отдать всё назад. Забирай.

Я замолчала, судорожно сглотнув подступивший к горлу ком. Мир магии, о котором я грезила на протяжении стольких лет, на поверку оказался не сказочным местом силы и свободы, а территорией безжалостных, жестких правил, где за малейшую ошибку платят личной свободой. И моя цена, похоже, была самой высокой из возможных.

В воздухе спальни повисло плотное, почти осязаемое напряжение. За огромными стеклами стрельчатого окна небо Этерии окончательно утонуло в чернильной темноте, окрасив рваные края облаков в зловещие, багрово-фиолетовые тона — словно весь этот чужой, прекрасный и страшный мир предвещал скорое начало разрушительной бури.

Глава 3.

Тишина в гигантских покоях мгновенно утратила остатки хрупкого шёлкового уюта, превратившись в нечто осязаемое, плотное и давящее. Словно тяжеленный, пыльный занавес из черного театрального бархата рухнул с потолка, накрывая нас с головой и наглухо приглушая звуки нашего дыхания. Я тупо уставилась себе под ноги, вглядываясь в извилистые изумрудные прожилки на отполированной мраморной плите. В этих хаотичных линиях мне вдруг начали отчетливо мерещиться знакомые, до боли родные очертания: царапины на моем ламинированном рабочем столе в рекламном агентстве, глубокая зигзагообразная трещина на кафельной плитке в совмещенном санузле Призраки прошлой, некогда казавшейся серой и унылой жизни теперь бесцеремонно вторгались в сознание, оборачиваясь утраченным раем.

В ушах навязчивым эхом застрекотал монотонный, дробный стук десятка клавиатур, скрип расшатанного гидравлического кресла за соседней перегородкой и въедливый, химозный запах пережженных зёрен из кофейного автомата на первом этаже, возле которого мы с коллегами вечно коротали законные пятнадцать минут перерыва. Весь этот привычный городской мусор теперь казался невероятной, недостижимой роскошью.

Именно тогда Каэлан нарушил эту звенящую пустоту. Его низкий, раскатистый голос провучал на удивление мягко — без привычного змеиного шипения, без колючего высокомерия или издевки, почти по-человечески. Он сделал плавный шаг вперед, сокращая и без того призрачную дистанцию. Живые блики каминного пламени причудливо заплясали на его лице, резко подчеркивая хищный разлет высоких скул, прямую линию носа и заставляя узкие янтарные зрачки мерцать, точно расплавленное золото в кузнечном горне.

— Существует один способ, — неторопливо произнес дракон, и его слова буквально повисли в тяжелом, перегретом воздухе, словно влажные испарения от термального источника — осязаемые, плотные, пахнущие грозовым озоном. — Не вернуть тебя обратно, нет. Но донести весть.

Я резко, едва не вывихнув шею, вскинула голову. Сердце испуганной птицей заколотилось в грудной клетке, отдаваясь оглушительным, тяжелым пульсом прямо в висках. Ледяная корка безысходности, сковавшая желудок, вдруг с тихим ментальным треском дала трещину, пропуская внутрь крошечный, ослепительно яркий луч надежды.

— Донести весть? До Лизки? — выдохнула я, чувствуя, как губы мгновенно пересохли, а голос сорвался на сиплый, дрожащий полушёпот. — Она она действительно узнает, что я не умерла? Узнает, где я?

Каэлан медленно, едва заметно кивнул. Его золотые глаза, горящие глубоким внутренним огнем, пристально, с хирургической точностью изучали каждую микрореакцию на моем лице: как судорожно расширились зрачки, как затрепетали ресницы, как на мгновение полностью перехватило дыхание в легких.

— Она узнает, что ты жива. И что ты задержалась в гостях. Надолго, — он сделал весомую паузу, намеренно заставляя меня прочувствовать весь свинец этих слов. — Для этого тебе придется написать ей. Собственноручно. Настоящее письмо.

«Письмо?» — мысленно ахнула я, судорожно сжимая пальцы.

Это прозвучало так до невозможности обыденно, так по-земному. И в этой щемящей простоте вдруг отчетливо блеснула шальная, пьянящая надежда. Ведь он не произнес страшное слово «никогда». Он сказал «надолго» и «нескоро». А раз в его лексиконе существует это «нескоро», значит, где-то в глубине его драконьих планов теплится и финальное «когда-нибудь»!

В голове закружился вихрь лихорадочных мыслей. Может быть, это его изощренный, нечеловеческий способ показать, что он вовсе не собирается мариновать меня в этой пещере до старости? Что у него в голове уже зреет какой-то сложный магический план? Что всё это грандиозное недоразумение — лишь временная мера, суровое испытание, пройдя через которое, я смогу вернуться к своей Лизке и недопитому йогурту?

Эта догадка горячей волной ударила в виски, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Он ведь мог просто запереть меня в темнице, оставить в полном неведении, сломать мою психику, как копеечную пластиковую игрушку. Но вместо этого он предлагает черновик связи с домом. Почему? Потому что под этой шкурой из шрамов и чешуи все еще бьется не совсем бессердечное сердце монстра? Или потому что моё гипотетическое возвращение изначально входит в его гроссмейстерские расчеты, просто его драконья гордость не позволяет озвучить это вслух?

— Что что конкретно я должна написать? — спросила я, с силой прикусывая изнутри щеку, чтобы унять рвущееся наружу волнение и не выдать свой судорожный, рваный вдох.

— Правду, — отрывисто уронил Каэлан, и в глубине его зрачков снова мелькнула та самая нечитаемая, лукавая искорка, будто он ведал тайны, до которых моему человеческому разуму расти еще пару веков. — Но лишь ту её безопасную часть, которую разум твоей смертной подруги способен переварить, не сойдя при этом с ума. Напиши, что ты в абсолютной безопасности. Что ты нашла нечто колоссально важное, требующее твоего неотлучного присутствия. Что твое возвращение откладывается на неопределенный, долгий срок. И самое главное — чтобы она ни в коем случае не смела искать тебя.

Принц плавно повернулся и подошел к мраморной стене, где в глубокой нише покоился продолговатый сверток из странной, переливающейся перламутром кожи, напоминающей гибкую чешую реликтового ящера. Запустив туда длинные пальцы, он аккуратно извлек тонкий, жесткий лист пергамента с неровными, отливающими натуральным золотом краями и тяжелый стилос, выточенный из цельного куска иссиня-черного обсидиана. Поверхность камня была идеально гладкой, зеркальной и холодной, а вдоль всего стержня тянулась едва заметная вязь мелких, спящих рун.

— Пиши, — приказал он, протягивая мне эти инструменты. — Я даю тебе время. Но помни — Его взгляд вновь потяжелел, став пронзительным и острым, словно наконечник копья. — Каждое выведенное тобой слово здесь имеет физический вес. И свои последствия.

Я перехватила пергамент и обсидиановый шпиль дрожащими, мгновенно заледеневшими пальцами. «Он поможет, он точно поможет, иначе зачем весь этот цирк?» — настойчиво, как метроном, стучала в подкорке отчаянная надежда. Я уже безоглядно верила в это, готовая ухватиться за протянутую соломинку с силой утопающего.

Усевшись прямо на ковер и прижав жесткий, пахнущий сухими травами пергамент к колену, я приставила острый кончик стилоса к золотистой поверхности. Камень пошел уверенно, чуть слышно, со специфическим сухим скрежетом царапая плотную текстуру и оставляя за собой иссиня-черные, слегка мерцающие в темноте буквы.

«Лиза, родная моя, умоляю, не пугайся и не делай глупостей, когда дочитаешь это до конца. Со мной всё в полном порядке. Абсолютно. Я жива, здорова, сыта и нахожусь в максимальной безопасности, какую только можно представить. Просто так вышло, что я случайно оказалась в месте, из которого физически не могу вернуться назад. Во всяком случае, прямо сейчас. Это звучит как бред сумасшедшего, я знаю, но это чистая правда. Я нашла кое-что невероятно важное. Что-то, что требует моего обязательного личного присутствия здесь. Моё возвращение домой откладывается на неопределенный срок. Пожалуйста, Лиз, заклинаю тебя: не ищи меня. Не трать силы, нервы и деньги на полицию. Знай, что я думаю о тебе каждую божью минуту. И я расшибусь в лепешку, но обязательно найду способ снова дать о себе знать. Целую тебя крепко. Твоя Вика».

Я бережно, стараясь не размазать быстро сохнущие мерцающие чернила, протянула исписанный лист Каэлану. Принц принял его двумя пальцами, бегло, по диагонали просмотрел строчки — и его жесткий взгляд на какую-то неуловимую долю секунды дрогнул, смягчившись, словно первобытная искренность моих каракулей зацепила в его душе какую-то древнюю пыльную струну.

— Достаточно сентиментально, — ровно произнес он, и его голос впервые за всё утро показался мне полностью лишенным ядовитой насмешки, став почти теплым, бархатистым. — Я поищу легальные пути чтобы ты могла легально покинуть эти покои. Как можно скорее.

Эти слова прозвучали в тишине пещеры как долгожданный колокольный звон, знаменующий спасение. Мощная, сокрушительная волна чистой благодарности и безумного облегчения накатила на меня с такой силой, что я, абсолютно не контролируя свои мимические мышцы, широко и искренне улыбнулась — впервые с того самого момента, как открыла глаза в этой чертовой кровати. В груди мгновенно посвежело, словно с моих плеч одним махом сбросили стокилограммовый гранитный валун.

— Спасибо вам, — прошептала я, и в моем голосе звенела такая чистая, неприкрытая искренность, за которую мне тут же стало стыдно. — Огромное человеческое спасибо.

Но радость мгновенно застыла на моих губах, превратившись в уродливую сухую гримасу, когда я увидела, как правый уголок его рта медленно, хищно пополз вверх, изгибаясь в холодной, почти садистской усмешке. В глубине его золотых глаз снова полыхнул тот самый первородный, истинно драконий огонь — не согревающий, а испепеляющий, безжалостный.

— Не торопись расточать благодарности, маленькая человечишка, — вкрадчиво, с леденящим душу удовлетворением пропел он, и его слова посыпались на мою голову тяжелыми осколками льда, в пыль дробя едва расцветшую надежду. — Ведь если мои поиски не увенчаются успехом у тебя останется всего два пути. И оба тебе не понравятся. Либо ты до конца своих дней остаешься безвыездной затворницей в границах этой спальни, под моей вечной и абсолютной защитой либо нам всё же придется скрепить наш стихийный союз той самой полноценной интимной связью, от которой ты тут так яростно воротишь нос. Третьего не дано, Виктория. Альтернативы в природе не существует.

В комнате снова воцарилась гробовая тишина, но теперь она была совершенно иной — липкой, угрожающей, до предела наэлектризованной древней магией и подавляющей животной силой. Каэлан демонстративно отвернулся, переводя свой тяжелый взор к окну, за которым фиолетовые тучи Этерии уже вовсю сгущались, обещая скорую и яростную бурю.

Я же осталась стоять посреди ковра, судорожно сжимая пальцами подол своей помятой пижамы. Вся та хрупкая, воздушная конструкция из моих надежд и глупых мечтаний рассыпалась в серый прах в одно мгновение. Я резко очнулась, словно меня с головой окунули в ледяную прорубь. Моя улыбка, моя рабская благодарность — всё это было проявлением тотальной глупости, минутной слабостью и слепотой. Этот ящер не был моим великодушным спасителем. Он был моим надменным тюремщиком, который с изящной улыбкой предлагал мне красивую иллюзию выбора там, где на самом деле была глухая бетонная стена.

Я резко отпрянула от него назад, как от раскаленной докрасна железной плиты. В моих глазах больше не было парализующего страха — его место заняло жгучее, яростное возмущение, обжигающее внутренности почище концентрированной кислоты. Кулаки сжались сами собой, ногти с силой впились в мягкую кожу ладоней, и эта резкая физическая боль помогла мне окончательно собраться, концентрируя всю оставшуюся злость в один плотный узел.

— Нет, — выдохнула я, и мой голос, к моему собственному удивлению, окреп, наливаясь стальной, звенящей твердостью, будто глубоко внутри меня проснулось что-то древнее, давно похороненное под слоями офисной покорности. — Вы меня абсолютно не поняли, ваше высочество. Я готова на многое, чтобы просто выжить в твоем безумном мире. Но не на это. Не за такую цену. Если уж на то пошло

Я выпрямилась во весь свой скромный рост, гордо расправила плечи и посмотрела прямо в его нечеловеческие, вертикальные зрачки, в которых сейчас отчетливо читалась смесь искреннего недоумения и легкого раздражения.

— Подобная телесная близость для меня возможна только по взаимной любви! И только с тем мужчиной, который испытывает ко мне чистые, настоящие чувства, а не видит во мне юридический казус! А не потому, что этого требуют твои дурацкие магические инструкции и правила выживания! Это не коммерческая сделка. Это не уплата долга. Это — священный дар. И я не позволю тебе или твоим обстоятельствам его осквернить!

Мои слова буквально повисли в пространстве — острые, звенящие, как осколки разбитого хрусталя, ловящие редкие отсветы камина и дробящие их на тысячи колючих бликов. Я замерла, подсознательно ожидая от него чего угодно: громоподобного хохота, яростной вспышки пламени или мгновенной физической расправы. Но вместо этого Каэлан застыл на месте, как вкопанный. Он рассматривал меня с совершенно новым, незнакомым мне выражением лица. В золоте его глаз плясали отблески не то глубокого шока, не то досадливого, вынужденного уважения. Будто он впервые разглядел во мне не испуганное человеческое насекомое, а равную по силе духа личность.

«Он ведь считал меня трусливой офисной мышью, — пронеслось в моей голове с диким торжеством. — А теперь наткнулся на кремень. На что-то, что категорически не вписывается в его циничную картину мира».

— Любовь?.. — наконец медленно, словно пробуя незнакомое и заведомо горькое блюдо на вкус, произнес принц. В его тоне действительно не осталось и следа от привычного сарказма — только холодная, отстраненная констатация факта, будто ученый анализировал аномальное природное явление. — Искренние намерения? Ты оперируешь терминами, Виктория, которые в реалиях Этерии являются либо непозволительной, сказочной роскошью, либо смертельной слабостью. В нашем мире прочные союзы испокон веков строятся исключительно на балансе сил, священном долге и кровной выгоде.

Он сделал тяжелый, размеренный шаг в мою сторону. Я инстинктивно попятилась, чувствуя, как предательская дрожь снова пытается подобраться к коленям, но волевым усилием заставила свой позвоночник оставаться прямым. Воздух между нами мгновенно сгустился, наэлектризовался, а на кончиках длинных пальцев Каэлана заплясали крошечные, покалывающие синие искры статического волшебства.

— Ты всерьез полагаешь, что твоя пресловутая «любовь» сумеет защитить твою тонкую шею от бритвенных лап разъяренного грифона или подлых когтей болотного тролля? — Он горько, едва заметно покачал головой, и его роскошная огненная грива водопадом скользнула по плечу, переливаясь чистой медью в тускнеющем свете камина. — Сможет ли это эфемерное чувство растопить вековой лед в Сердце Зимы или разгадать смертоносные загадки Древних Руин, куда нас может занести? Нет, Виктория. А та колоссальная первородная сила, которую способен дать наш полноценный ментальный союз — сможет. Я предлагаю тебе не «осквернение», как ты изволила выразиться, а идеальный, высокоточный инструмент для выживания. Уникальную возможность не просто трусливо существовать в щелях этих стен, а стать полноправной хозяйкой собственной судьбы. Пусть и частично.

Его слова били с хирургической точностью, попадая в самые незащищенные участки души, заставляя меня на мгновение дрогнуть и усомниться в собственной непогрешимости. Ведь, если отбросить эмоции, он действительно не предлагал мне банальное насилие — он предлагал прагматичную, честную сделку. Безобразную, глубоко чуждую моему воспитанию, но абсолютно логичную в его суровом, драконьем понимании устройства вселенной. В моем сознании яркими вспышками пронеслись жуткие образы: пикирующий с небес грифон с окровавленными когтями, гигантский ледяной ящер, охраняющий занесенное снегом Сердце Зимы, и темные лабиринты руин, исписанные светящимися рунами

— Я я прекрасно понимаю вашу логику, принц, — с огромным трудом, буквально силой выталкивая слова из пересохшей глотки, выдавила я. Я сжала кулаки до такой степени, что костяшки пальцев побелели и занемели. — Но есть одна маленькая деталь: я не дракон. Я человек. И для людей моего мира существуют вещи, которые несоизмеримо важнее базового выживания. Честь. Личное достоинство. Право единолично распоряжаться собственным телом и своей душой. Ты можешь считать это глупостью, пережитком или слабостью, но именно это делает меня мной. И я не откажусь от этого права, даже под страхом вечного заточения в этой пещере.