Академия мертвых героев

Черная плоть, видневшаяся из-под ткани, выглядела так, словно ее вырвали из пламени. Часть тела была настолько обгоревшей, что нельзя было точно сказать, что именно это было.

Я ногтем подцепляю простыню и медленно тяну на себя.

— Не трогай, — предупреждает командир, но уже поздно: ткань на полу, а я от ужаса отшатываюсь назад, закрывая рукой рот. Передо мной лежало нечто, чего я раньше никогда не видела. Огромные зубы в два ряда размером по локоть выглядывали из свернутой пасти. Само чудовище массивное, чешуйчатое и обугленное, с рваными ранами на груди, которые, скорее всего, и убили его. Даже мертвое, оно все равно выглядело устрашающе.

— Что это? — спрашиваю я, продолжая пялиться во внутренности существа.

Вейрон подходит ближе, останавливаясь напротив меня, и тоже изучает то, что перед нами. Я перевожу взгляд на него, надеясь увидеть хоть толику ужаса, но натыкаюсь на задумчивое лицо, лишенное всякого страха. Видимо, он видел уже достаточно дерьма, чтобы не вздрагивать от каждого нового.

— У тебя такой вид, словно тебя сейчас стошнит. Может, свалишь в постель и будешь пялиться на что-то поприятнее?

Я корчу ему гримасу и замолкаю.

Твой брат — не самое приятное зрелище, если хочешь знать.

— Хватит разговаривать со мной, как с ребенком, — резко обрываю я. — Что это?

Командир наклоняет голову на бок.

— Есть у меня подозрения. Думаю, оно выползло из нового разлома, — продолжает он, а потом возвращается к столу, чтобы забрать продолговатый инструмент. — Сейчас мы это проверим.

Меня начинает мутить. Я обхватываю себя руками, когда мужчина встает рядом с кроватью и наклоняется с лезвием над мертвым телом. Какое-то время он осматривает раны или ищет, как пробраться к сердцу, но в итоге со всей силы бьет острым краем прямо по центру. В комнате взрывается усиленный запах гнили, и внутренности разлетаются в разные стороны, окрашивая мою одежду в черный цвет. Вейрон проворачивает лезвие несколько раз, а потом рукой лезет прямо под грудную клетку.

Какая мерзость.

— У отродья титанов сердце представляет собой острый камень, — он крутит его в руке, — и если его разбить, то из него польется голубая кровь.

Чтобы подтвердить свои слова, он с силой, доступной только богам, сжимает камень в кулаке, и через секунду следует треск — голубая кровь окрашивает руку Вейрона, засияв в полутьме, как жидкий свет.

Завороженная тем, как переливается жидкость, я пропускаю мимо ушей все то, что говорит Вейрон. Почему настолько гадкое существо имеет такой интересный внутренний мир?

— Повтори, что я сказал, — командир прерывает мысли коротким щелчком перед моим носом.

— Опять, наверное, какие-то нравоучения. Ничего важного, — отмахиваюсь от него, но сама понимаю, что хожу по краю. Я делаю самое невинное лицо за всю свою жизнь и хлопаю ресницами, глядя на командира.

Вейрон, не мигая, смотрит в ответ и, кажется, даже смущен, потому что через несколько секунд отводит взгляд и прочищает горло.

— Первое — если ты кому-то проболтаешься, я лично сброшу тебя с Олимпа. Последнее, что нам сейчас нужно — это паника. Второе, я все же подумываю над тем, чтобы стереть тебе память об этом, — вращает он в воздухе указательным пальцем. — И третье, завтра начинается подготовка к экзамену.

— Почему каждый раз необходимо мне угрожать?

— Потому что ты последний арет в Академии, которому я доверюсь, — отвечает он настолько быстро, будто эта фраза была заготовлена.

— Пора бы тебе уже прекратить эту войну.

Он глубоко вздыхает, закрывая глаза. Я вижу, как его веки подрагивают, и это пугает чуть больше, чем падаль, лежащая мертвым сном на койке..

— Хорошо. Тогда посоветуй, как быстрее забыть лицо убийцы своего брата? — спрашивает Вейрон ледяным тоном, медленно наклоняя голову набок.

Я опять вижу ту темноту, из которой так трудно выбраться. Командир сокращает расстояние между нами, и я двигаюсь назад, пока наконец не врезаюсь поясницей о каменный стол. Каждый шаг мужчины ко мне, как волна, которая накрывает, а ты не успел вдохнуть воздуха.

Его руки зажимают в кольцо, и грудная клетка бьется о мою. Воздух в комнате словно испарился, а жар по телу разносится с такой скоростью, что кажется, я близка к потере сознания.

— Я чуть не погиб прошлой ночью, — хрипло говорит он. Его заявление, как удар под дых. — Часть меня устала бороться, и я хотел позволить зверю растерзать мне горло, но потом в голове всплыл твой образ, в котором ты смеешься, и тогда я вспомнил.

Взгляд затуманился, и силуэт бога начал терять четкость из-за слишком частого моргания.

— Спроси меня, о чем я тогда подумал.

Судя по тому, что Вейрон продолжил, короткий кивок или ответ все же прозвучали.

— То, что ты до сих пор жива и не пала от моей руки, говорит мне о том, насколько я, блять, сильный.

В уголках глаз скапливается влага, и одна горячая капля все же прокладывает путь по щеке. Внутренний порыв велит немедленно стереть этот след слабости, уничтожить его, но тело сковано оцепенением.

Вейрон неотрывно следит за тем, как вторая слеза начинает свой медленный спуск. В этот раз ей не суждено коснуться ткани одежды. Жар чужого дыхания опаляет кожу мгновением раньше, чем влажный, горячий язык слизывает соленую каплю у самого края губ…

Это прикосновение подобно вспышке первородного огня. Ощущение такое, будто внутри заживо выгорает все прежнее. В голове с грохотом рушится Олимп, погребая под своими обломками последние связные мысли, а все существо окончательно теряет форму, превращаясь в податливый, расплавленный воск.

Дрожь.

Как и в прошлый раз, осознание происходящего запаздывает. Пол под ногами внезапно оживает, кренится, заставляя в испуге отпрянуть друг от друга и лихорадочно озираться. Мощь землетрясения нарастает с сокрушительной скоростью: тяжелые шкафы с грохотом валятся на пол, а кровати, нагруженные мертвыми тушами, приходят в движение

— Уходим, — командует Вейрон, хватая меня за руку.

Я киваю без слов, все еще пребывая в шоке от происходящего и ощущений его языка на моей коже.

Мы бежим по коридорам склада практически в темноте: все факелы остались в комнате, а те, что висели на стенах, исчезли божественным образом. С каждой пятой секундой раздается грохот, еще чуть-чуть и потолок рухнет прямо на нас; остается только поспевать за Вейроном и слушать приказы. Его рука так крепко сжимает мою, словно он действительно боится за мою жизнь.

Но правда в том, что он ненавидит меня. И право на мою смерть он не намерен делить ни с кем.

Когда мы выбегаем из полуразрушенного склада, я почти задыхаюсь, жадно ловя воздух ртом. Мне необходима передышка, но командир и не думает останавливаться. Он ведет нас в темный лес, и я не разделяю эту идею. Ветки ломаются друг об друга, то и дело летят вниз нам на головы.

Позади, когда мы уже скрылись из виду, раздаются десятки голосов и команды прибывших генералов. Я оборачиваюсь, чтобы подглядеть, но меня с силой тянут, увлекая за собой за одну из каменных плит. Спина врезается в преграду, и по коже тут же разливается острая боль — ощущение такое, словно содран весь верхний слой.

— Не высовывайся, — командует Вейрон, а сам поднимается с колен, чтобы наблюдать за тем, как другие заходят внутрь полуразрушенного помещения.

Мое сердце стучит о грудную клетку, как загнанное животное. Землю еще потряхивает, что добавляет приступ тошноты. А когда вибрация доходит до гор, мы слышим, как камни скатываются с самой вершины с грохотом, разбиваясь у подножья.

Я поднимаю взгляд на командира — наблюдающего и серьезного.

— Эти твари, — вспоминаю я, — это они кружили над Олимпом сегодня?

Он мотает головой.

— А кто? Мне показалось, они прилетели, чтобы убить нас всех, пока мы мучаемся в неудобных позах.

Наконец бог обращает на меня свое драгоценное внимание.

— То были стимфалийские птицы. И они приходили не за вами, — он сужает глаза. — Испугалась?

— Нет, — фыркаю я. — Скорее профессор Адрометрий перепугался. Направил к нам командиров, и нас, как детей, развели по комнатам.

Вейрон снова молчит, уже занятый складом. Выхода нет, приходится прислушиваться к разговорам и считать, сколько новых голосов присоединилось за последние минуты. Если слух не изменяет, то пришли три генерала, восемь стражников и командир третьего отряда второго курса.

— А что творится внизу? Я слышала слухи…

— Поверь, ты слышала далеко не все, — Вейрон снова смотрит на меня, и на секунду в его взгляде читается печаль. Даже не так. Скорбь. — Новости вы узнаете завтра перед подготовкой.

Я медленно киваю, обдумывая в голове, что могло произойти. Алексия и так подумывает о самом страшном. Что-то может быть хуже?

Я потираю потные ладони о штаны и встаю с земли настолько тихо и аккуратно, насколько это возможно. Командир следит за каждым моим движением, а затем цепляет за край хитона, притягивая к себе.

— Сейчас ты пойдешь той же дорогой, какой и пришла сюда, — шепчет он на ухо.

— Откуда ты…

— Я знаю, — сердится он, — если за вами прислали командиров, то они могли отвести вас только по одному пути. И на твоем месте я бы вообще забыл в дальнейшем про этот туннель.

Я сглатываю.

— Почему?

— В нем легко потеряться, — отвечает он все так же мне на ухо. Я стараюсь не думать о том, как близко его губы, иначе буду думать о его языке.

Боги.

Лес начинает трещать, и ветер со свистом проносится мимо нас.

— У меня феноменальная память, — шепчу я, но голос такой неуверенный, что стыдно за свое неумение держать себя в руках.

— Я предупредил. Если он захочет, то твои навыки станут бесполезны.

Я щурюсь и оборачиваюсь к нему. Теперь наши губы в такой опасной близости, что голова кругом. Что я творю?

Горло Вейрона дергается, и взгляд встречается с моим.

— Неужто ты волнуешься за меня? — с издевкой спрашиваю я.

Мужчина закатывает глаза, и что-то наподобие улыбки проскальзывает на его лице. Нет, это исчадие ада не умеет смеяться. Не дай ему запудрить тебе мозги.

— Да мне плевать. Надеюсь, там-то ты и затеряешься на несколько световых лет.

Я отталкиваюсь от него и, прежде чем прибегнуть к плану возвращения, кидаю еще пару запрещенных словечек, значения которых он не знает.

Глава 9

POV Адриан Вейрон

Хрупкий силуэт девушки скрылся в переплетении ветвей, и запахи леса окончательно поглотили любой намек на ее присутствие. Я глубоко вздохнул, наслаждаясь чистым воздухом, лишенным гари и смрада.

Вкус ее кожи до сих пор горит на языке, дразнящим ядом проникая в самую кровь и заставляя желать невозможного. Тихое, хриплое ругательство тонет в тишине деревьев. Такова расплата за минутную слабость, за неспособность обуздать первобытный инстинкт.

Взгляд сам собой возвращается туда, где всего мгновение назад исчез ее силуэт. В воздухе еще витает аромат ее присутствия, а внутри нарастает пугающая уверенность: хваленый контроль превращается в прах, и именно этот пепел станет началом конца.

Едва вернувшись из похода, я обязан был любой ценой пробраться сюда и увидеть все своими глазами. После того, с чем я столкнулся вчера ночью, и после того, с кем дрался насмерть, я был готов поверить во что угодно.

Аврора.

Ее не должно было быть на складе. Всякий раз, когда я видел в ее глазах нездоровый блеск и тягу к запрещенным артефактам, я должен был догадаться, что когда-нибудь застану ее крадущейся в темноте. Теперь, когда она получила новую порцию тайн, эта неугомонная копнет глубже.

Моя задача как командира — защищать своего арета. Но дело в том, что теперь я не до конца уверен в истинной причине моего следующего поступка.

Я бегу через лес в свое жилище, не обращая внимания на жгучую боль. Мои крылья серьезно пострадали и не раскрылись в последний момент. Клыкастое существо вцепилось в ключицу, с силой дернув назад и когтями упершись в спину. Я истекал кровью целый час, до тех пор, пока Тиссея не зашила раны. Пускай убить меня это не могло и даже не могло увести в забвение, но это не означало, что я настолько терпим к боли.

Скинув в угол все испорченные в бою вещи, я выглянул в окно, всматриваясь в звездное небо. Зевсу придется принять меня, хочет он того или нет. То, что я намеревался сделать — буквально нарушение всех норм и морали. Узнай я это от кого-то другого, всеми силами старался бы удержать. Но, как я и сказал — я должен ее защитить. Даже если это означает риск для себя самого.

Где-то между жаждой убийства и мести зародилось новое чувство. Пугающая одержимость выжигала последние остатки самообладания, оставляя лишь изнуряющий жар в мыслях. Я думал об Аррот последнюю неделю, словно обезумевший.

— Ты так встревожен. — Спину обдает холодом, а тело инстинктивно напрягается. Я сержусь на себя за то, что не смог учуять ее запах, войдя в собственный дом. Яд отродья настолько проник в кровь, что ослабил чутье.

Тиссея лежала на кровати, закинув ногу на ногу, и рассматривала свои ногти. В свете луны ее кожа буквально светилась изнутри, а рыжие локоны спадали на плечи мягкими волнами. Тиссея великолепно владела мечом и была свирепым воином. В разведке ей не было равных, и я старался брать арета как можно чаще. Слава богам, она и сама была не против.

— Мне сейчас некогда. — Я пересекаю комнату, открываю шкаф и выдергиваю с полок первую попавшуюся рубашку.

Наши с ней отношения, если можно их так назвать, были мягко говоря странными. Иногда выгодными. Все, что я мог ей дать — это редкие ночи, когда мысли поедали изнутри и я старался от них избавиться.

Я слышу, как богиня тихо подкрадывается сзади, ее руки оказываются на талии и скользят вверх по моей груди. В другой раз я бы дал ей то, что она хочет. Но сейчас занят тем, что разрабатываю план спасения девчонки, которую я должен был лично казнить еще в прошлом месяце, но вместо этого готов рискнуть ради нее головой перед Зевсом.

— Я специально освободила вечер, чтобы остаться вдвоем. Принесла еды и надеялась классно провести время.

Приходится развернуться к ней всем корпусом, ставя точку в этом двусмысленном диалоге; желание покончить с попытками соблазнения становится приоритетом. Мне ничуть не хотелось расстраивать или обижать арета. Тиссея была свидетелем тех моментов, когда горе и потерянность брали надо мной верх.

Именно поэтому я слегка отодвигаю ее в сторону, прохожу мимо и, наконец, надеваю рубашку. Девушка молчит, явно оскорбленная моим поступком. Если последний месяц я просто ее избегал, то сейчас нежелание быть с ней оказалось на поверхности.

— Я что-то сделала не так?

Схватив со стола клинки, я спрятал их под одеждой. Их могли отобрать на входе, но я надеялся на теплый прием и милую встречу. А главное — продуктивную.

— Ты — прекрасна. И твоей вины нет, но мне срочно нужно уходить.

— Я пойду с тобой.

Я улыбнулся ей. Но огонек раздражения медленно разгорался внутри, потому что я не собирался ни с кем обсуждать свое решение, а уж тем более не рассчитывал, что мне начнут мешать и проситься за компанию. Я двигался по комнате словно ураган, собирая необходимое и обдумывая каждый шаг.

— Тиссея, пожалуйста, уходи. Последнее, чего я хочу — это ругаться с тобой. — Я подхожу к ней ближе, на секунду-две замолчав, когда случайная мысль об Авроре завладела моим сознанием. — И не приходи сюда, если я тебя не звал.

Богиня хмурится, продолжая смотреть на меня так, словно у меня жар и я несу всякий бред.

— Извини. Увидимся завтра за завтраком.

Мысль о том, что завтра может не наступить, так и остается невысказанной.

— Доброй ночи. — Я открываю ей дверь, не желая больше продолжать разговор. На ее счастье, я не в том состоянии, чтобы выталкивать силой. К моему счастью, Тиссея без колебаний выходит, даже не обернувшись, шагая по длинному коридору.

Я жду, пока та скроется в лесу, и только после этого спускаюсь вниз. Пегас уже ждал возле ворот, недовольно фыркая, что его выдернули в столь поздний час. Я слишком его разбаловал и теперь пожинаю плоды.

— Привет, Дарио. — Я забираюсь верхом, плотно сжав челюсти, когда спина вновь заныла. — Нам нужно попасть на Олимп к Зевсу немедленно.

Животное повернуло голову, прищурившись и словно изучая меня с подозрением. Если этот ребенок упрется и откажется лететь — мне придется взбираться самостоятельно. И это было бы унизительно.

— Если отвезешь меня, я дам тебе два дня выходных. — Сдаюсь я. Пегас мотает головой. — И три морковки.

Ему нельзя ее, у него несварение. Но Дарио так сильно любит поесть, что за кусочек продаст родную мать.

Но и это почему-то не действует. Пегас стучит копытами, а его крылья даже не думают расправляться. Я глубоко вздыхаю уже который раз за сегодня, признавая поражение. Мои веки смыкаются от тяжести и от количества смертей за последние дни. Плохая новость в том, что они продолжаются, и завтра ареты узнают еще об одном ужасе.

— Это касается ее.

Да, я обсуждаю Аврору со своим верным другом. А с кем мне еще ее обсудить? Сперва это помогало не свернуть Аррот шею или не взять на занятия тот самый клинок, что убивает смертных богов. Вскоре, когда Каэн стал приходить во снах и умолять отступить, я тоже не знал, как быть, и приходилось выговаривать животному все свои кошмары. Болтать Дарио не умел, что резко выделяло его на фоне остальных. Но когда вместо привычной ненависти в голосе зазвучала тревога за нее, в его глазах отразилось искреннее сомнение в моем здравомыслии.

Наконец пегас перестает вести себя как осел. Огромные крылья распахиваются в стороны, и когда он рвет вперед, то мощность ветра практически выбивает из седла.

Самый прекрасный полет — ночью. Мне всегда нравились звезды и возможность быть так близко к ним. Когда в возрасте пяти лет отец взял меня в первый полет, я уже знал, что это станет моим любимым занятием. Боги должны беречь свои крылья не только чтобы иметь преимущество перед противником, но и чтобы оставаться свободными.

И мы не каждому показываем их. Благодаря божественным силам крылья могут оставаться невидимыми. Некоторые боги отказываются показывать их даже собственным женам, демонстрируя их только в моменты войны.

Олимп не спал. Стоило подлететь к нему чуть ближе, как яркие огни ослепляли. Пики башен пронизывали густые облака и подсвечивали небо, до которого было не добраться.

Я оставил Дарио у входа. Он всегда чувствовал неладное, но в этот раз обошлось без долгих разговоров. Весь приказ сводился к одному: в случае провала найти Аррот и спрятать ее там, где не найдут.

Перепрыгнув несколько ступенек, я проскочил через открытую дверь в то время, как отряд Стражи покидал залы. Они кивнули каждый по очереди, демонстрируя уважение, и пошли дальше за своим генералом.

На Олимпе было так много залов, что я до сих пор часто терялся. Все они были похожи друг на друга, и это удлиняло поиски любого, кто был нужен. В детстве здесь забавно было играть в прятки, но когда времени немного, а на кону высокие ставки — это больше нервировало, чем развлекало.

Верхний Олимп не знал ни отдыха, ни сна. Из каждого угла доносились или звуки казни, или смех. По соседству могли вершить суд или устраивать пир — никогда не знаешь, чья судьба обрывается прямо сейчас или за чье имя выпивают.

Я преодолел несколько пролетов, прежде чем отыскать Громовержца. Он сидел на своем троне, почитывая новости, которые принесли командующие и генералы. Зевс просил сводку потерь каждый день, но еще чаще хотел знать о происшествиях.

Но не это меня интересовало. Я замер возле двери, наблюдая через щель за гостями.

Мойры.

Клото и Атропос стояли к нему ближе всех. Старушки ростом не более полутора метров от пола, всегда в черных накидках и выглядящие старше, чем смерть и судьба. Их решения окончательны. Ни молитвы, ни жертвы, ни геройские подвиги не могли заставить Мойр передумать.

Оставалось только гадать, чем был вызван их визит. Неужто Зевс набрался смелости выведать у них тайны?

Я усмехнулся, допустив мысль, что не я один спятил.

— Что ты здесь забыл, мальчишка? — Хриплый голос заставил обернуться и втянуть воздух. Передо мной стояла сама Лахесис. Половина лица скрыта, но я узнал ее по голубому перстню на пальце. Она была самой хитрой из Мойр, и потому любое ее слово могло сыграть против тебя самого.

— У меня назначена встреча с Зевсом. Не знал, что он принимает вас. Тогда бы зашел чуть...

— Хватит нести ерунду, — перебивает она. — Как будто я не знаю, зачем ты здесь.

Я был далеко не из пугливых. Видел своими глазами то, что многих отправило бы в забвение. Был богом, которого мало что могло отвлечь и сбить с пути, но эта старушка нагоняла страха больше, чем Тартар.

— И вы расскажете Зевсу?

Ее губы расплываются в улыбке, демонстрируя ряд неровных серых зубов.

— Даже Зевсу запрещено вмешиваться в то, что сплела Клото. Делай что должен. — Она делает шаг к двери. — Я отмерила Авроре достаточно нити, чтобы она дошла до края бездны. Но я оставила запас, который может вплести в ее судьбу только твоя рука. Вопрос не в том, что предначертано ей, а в том, готов ли ты пожертвовать цветом своей нити, чтобы спасти ее узор.

Глава 10

После темноты всегда приходит рассвет. Это служит напоминанием, что все кошмары остаются позади и есть время на передышку. Но как бы не так. Не на Олимпе.

Я распахиваю глаза, когда шум в коридоре перерастает в визги. Алексия недовольно стонет на кровати рядом и укрывается одеялом. Моя голова трещит от каждого звука и пульсирует в висках.

Сегодня нельзя валяться в кровати. Вейрон обещал плохие новости, а также предупредил о начале подготовки к первому экзамену. Мне всегда было волнительно в такие моменты — и все из-за моего страха высоты. На турнире я сорвалась вниз со скалы, слава богам, было не сильно высоко.

Мне нельзя облажаться.

— Алексия, вставай, — я смотрю на уродливый цветок и подумываю бросить его в нее. — Сегодня противопоказано опаздывать.

Девушка снова что-то бурчит, а потом открывает опухшие от слез глаза. В груди неприятно щемит, но я не нахожу слов для поддержки, а на языке вертится то, что не могу ей рассказать.

С одной стороны, мне бы не помешала помощь кого-то еще, у кого есть навык добывать информацию и быть незаметным, с другой — никому нельзя доверять. А еще есть Бог Войны, который таки ждет, чтобы я пошла на какую-либо глупость.

При мыслях о сегодняшней ночи у меня горит все лицо. Тартар бы его побрал.

Ругаясь под нос, я отшвыриваю одеяло и натягиваю оставшийся чистым комплект одежды. Она менее теплая, но может, это к лучшему — я не знаю, насколько интенсивным будет сегодняшний тренировочный экзамен. Когда я убираю за собой беспорядок, Алексия наконец-то встает. Ее волосы спутались, на голове настоящее гнездо.

— Насколько все ужасно? — спрашивает она, указывая пальцем на себя, стоя босиком на холодном полу.

Мое выражение лица дает ей ответ, и она глубоко вздыхает.

— Я просыпалась ночью и заметила, что тебя нет в кровати.

Девушка проходит мимо за своими вещами, а у меня есть лишь несколько секунд, чтобы придумать очередную ложь.

— Искала средство от кошмаров.

Не такое уж и вранье.

— Это не первый раз, когда ты уходишь ночью, — она меняет один хитон на другой, болтая со мной между делами. — Пообещай мне, что ты не вляпалась ни в какое дерьмо, пожалуйста.

От стыда мои щеки снова вспыхивают. Какого хрена мне стыдно?

Я делаю непринужденный вид и сажусь на кровать.

— Я точно не из тех, кто ищет приключений, правда, — говорю и сама в шоке. — Мне нельзя ошибаться, иначе сама знаешь, казнь наступит незамедлительно. Тем более не хочется вылететь с первого же курса и лишиться возможности защищать богов.

Алексия сужает глаза. Она чувствует ложь, но не может понять, где именно я пытаюсь замести следы.

— Если я узнаю, что ты что-то от меня скрываешь, я заставлю тебя поплатиться.

Я ухмыляюсь.

— Значит ли это, что мне стоит сделать то же самое, если я вдруг узнаю, что ты скрываешь от меня связь с кем-то рыжим? С тем, у кого на лбу написано «прирожденный убийца»?

Теперь я улыбаюсь, смотря, как щеки девушки начинают розоветь. Даже в полутьме на ее смуглой коже видно, как ей неловко.

— Он — дурак.

Я довольно мычу ей в ответ, продолжая наблюдать, как она пытается натянуть на ногу два ботинка. Я не из тех, кто зелезет в душу, и точно не из тех, у кого были подружки, с которыми можно было бы обсуждать парней. За всю мою жизнь мне нравился лишь один, но он оказался настолько высокомерен и окружен вниманием, что до меня просто не дошла очередь. Адам был старше на несколько лет и, скорее всего, находится в одном из отрядов Стражей. Его военные навыки были безупречны, а военачальники пели ему оды. В Академии было то же самое. Не то чтобы я собирала о нем слухи, но первая невзаимная любовь остается в памяти даже у смертных богов.