Рай за обочиной (Диссоциация)

– Ты свободная девушка и имеешь право сделать выбор…

Калева покачала головой. Она хотела что-то ответить – но тут зазвонил телефон.

– Извини, – сказала она Сойе и подняла трубку. – Алло?.. Да, ба… Я? Я у друзей… Не знаю… Не ждите меня… – а когда она положила трубку, то лицо её стало совсем грустным.

– Если хочешь, можешь переночевать у нас, – предложила Сойя. – Ну ладно, пойдём. А то начнут без нас. Я поговорю, ты скажи…

С балкона, с холода и со свежего воздуха они вдвоём вошли в комнату, переполненную людьми и наполненную сигаретным воздухом. В ней пахло человеческими телами, сигаретами, поношенными носками… Местная публика, ожидавшая начала квартирника (здесь не принято быть пунктуальным, пунктуальность – излишество мира формальностей) увеличивалась в своём числе. Яблоку негде упасть: кто-то садился уже просто на пол.

Сойя нашла руку Калевы, сжала мягкими пальцами и повлекла за собой. Она приметила свободное местечко, занятое для них на мате Ди. Извиняясь за то, что потревожили, перешагивая через ноги гостей, они пробрались к занятому для них местечку. Ди засуетилась, подвинулась, села компактнее, подобрав ноги под шуршащую юбку. Калева оказалась зажата спереди Совушкой и Мятой, а сзади – Ди и Сойей.

Калева решила осмотреться в комнате. Почему-то у неё не получилось сразу, как она пришла: её больше интересовали люди. Теперь, когда она удостоверилась в том, что среди них есть знакомые, Калева решила получше рассмотреть обстановку. Прежде она не бывала на таких квартирниках и в квартирах, в которых они проводятся. В гостях, на тусовках она привыкла видеть обжитые интерьеры, комнаты, в которых годами живут семьи – а здесь, в этой квартире, всё выглядело не так. На первый взгляд, могло показаться, что жильцы просто начали и забыли закончить ремонт, потому что то ли не хватило денег, то ли просто стало лень – и они просто заклеили стены поверх обоев смешными картинками и собственными рисунками. Они просто оставили в комнате старый шкаф-стенку, заваленный книгами, затоптанный ковёр на полу, физкультурный мат, пенёк и ореховый комод с потрескавшимся лаком. При этом, везде, где только можно, по комнате расставлены различные светильники, развешаны электрогирлянды, а стена над комодом окрашена в ультрамариново-синий от лежащей на нём неоновой лампы.

Калева сфотографировала комнату и отправила Старицкому с подписью: «Я на квартирнике», а потом из этого диалога переслала подруге Ксюше. Оказалось, что Старицкий написал ей ответ на голосовое:

Пётр Старицкий, 20:21

Ну как, нашлись?

Меня выгоняют из библиотеки

Эллина Калинина, 20:22

За что? О_о

Пётр Старицкий, 20:24

Ни за что. Они просто закрываются

Ведущей квартирника была полная девушка с мягкими, торчащими во все стороны, светлыми волосами.

Калева всё пыталась усесться на мате так, чтобы не мешаться и не пинать Мяту или Совушку, но чтобы при этом не затекали ноги.

Ведущая с помощью Пса вытаскивала в угол, представляющий импровизированную сцену, табурет, колонку с усилителем. Парень с ирокезом, которого Калева видела на балконе, настаивал микрофон.

Резкий звук по ушам.

Ведущая откашлялась. В её носу металлом блеснул септум.

– Ну, что? Всем привет, кто дошёл!..

Квартирник

Славик, скрестив пухлые руки, подпирал плечом стенку у двери в комнату. К нему прильнула миниатюрная девушка с русыми волосами до пояса.

Перед Калевой маячила кудрявая голова Совушки, а на плечо прилегла Сойя. А Калева зачарованно смотрела на поющего на импровизированной сцене Пса, на его белые пальцы, нежно касающиеся гитарных струн. Он пел про любовь, а Калева слушала и ей казалось, что поёт он ей… «Жаль только, – подумала Калева, – здесь со мной нет Стара».

В руках у Калевы – кружка чая, снятая с комода. На ухо дышит Сойя. Так тепло, уютно, по-домашнему…

И голос у Пса – бархатистый, протяжный, с хрипотцой…

Ведущая, а за ней – Совушка с гитарой. Калева знала, что Совушка поёт, но что поёт – не знала. Совушка любила фэнтези, иронично фанатела по «Сумеркам» и увлекалась толкиенистикой. Оказалось, что и песни её – про средневековых бардов, эльфов, гномов и вампиров.

Калева достала телефон и сфотографировала обстановку. Ей надо показать Стару, где его не хватает. Она ещё и подписывает: «…не хватает».

Пётр Старицкий, 20:40

Размалёванные неформалки и фембои

У Калевы сердце упало. Она быстро выключила и убрала телефон, а когда подняла голову, то огляделась и обнаружила: из мира пропали все краски.

– Ты чего-о? – прошептала ей на ухо Сойя.

Калева вздохнула.

– Он испортил мне настроение.

– О-ох, – вздохнул Сойя и обняла её обеими руками, – почему? Это просто мужик… А ты такая красивая и хорошая. Он того совсем не стоит.

– Спасибо, – прошептала Калева.

Полненькая девушка с гитарой исполняет что-то а-ля декадентское. Она доиграла – и ведущая, сверкая септумом под носом, объявила:

– Пере-рыв!

– Пойдёмте покурим, – предложила Ди, выпрямляясь и разглаживая на бёдрах переливающуюся юбку.

На этот раз они отправились не на балкон, а вышли в подъезд и спрятались от соседей на потайной лестнице. Калева стала в самом углу, как бы спрятавшись ото всех. Ди уселась прямо на ступеньку, рядом с нею разместилась Совушка. Сойя встала под окном, макушкой как будто касаясь подоконника. Компанию курильщиц разбавил присоединившийся к ним Славик, а с ним – та девушка с длинными волосами. К ней совершенно неожиданно бросилась обниматься Сойя с радостным возгласом:

– Мари-и-и!

– Лучший друг!

Так же радостно с нею поздоровались и все остальные присутствовавшие.

– А это, кстати, Калева, – обратился к своей спутнице Славик. – Вы, кажется, не знакомы.

Девушка улыбнулась и протянула ладонь.

– Я Марѝ.

Каждое слово отражалось эхом от бетонных стен подъезда.

У Мари ладошка была крошечная, раза в полтора меньше, чем у Калевы, да и сама она была миниатюрная. Короткие ногти у неё были однотонно покрашены в оранжевый и фиолетовый. На фоне многих других на мероприятии Мари выделялась длинными волосами натурального цвета, завитыми в локоны. Одета она в ультрамариновую блузку, поверх которой угловатый жилет в крупную гусиную лапку.

Но самое главное – при знакомстве Калева могла хорошенько рассмотреть лицо Мари: маленькие губы, накрашенные ярко-красным тинтом, светлые глаза, ресницы в цветной туши – на верхних синяя, а на нижних белая, под глазами наклеены круглые игрушечные глазки, от которых вниз уходят три уменьшающиеся точки, на щеках рубцы постакне. Ещё Калеве бросились в глаза крупные акриловые серьги в виде бордовых губ в ушах новой знакомой.

Когда-то Калева слышала, что у Стасика есть девушка, они живут вместе, и вот – это Мари. Мари пришла позже начала мероприятия. То, как она подошла к Славику, как они смотрели друг на друга, как стояли рядом – всё выдавало, что это парочка.

– Расскажи, где ты была на этот раз? – спросил Славик, когда Мари отпорхнула от Калевы и вновь прильнула к нему. Эти двое выглядели как полные противоположности: большой и маленькая – но и кое-что общее между ними было: оба энергичные, как будто пружинящие.

– Сейчас? – переспросила Мари. – Сейчас я была в гостях у моей подружки-художницы, у которой мастерская на Чистых…

– Это та, с которой вы тогда ходили в бар?

Мари кивнула.

– Да!

Славик заулыбался и поцеловал её в остренький кончик носа. Калева не могла скрыть умиления, глядя на них, а затем шепнула Сойе:

– Они такие милые…

– Угу, – кивнула та.

– Дай сигаретку, – попросила Мари у Славика.

С таким же умилением, как и Калева, на их парочку поглядывала Ди. Мари объяла алыми губами белый фильтр сигареты, между её пальцами вспыхнуло маленькое оранжевое пламечко. Затем, бросив взгляд на Ди, она сделала ей комплимент:

– Шикарная юбка! Сама сшила?

Ди закивала.

– Ты здесь надолго? – поинтересовалась она, улыбаясь чуть подстёршимися губами.

Мпри передёрнула плечами, затем повернула голову к Славику. При этом её шея вытянулась и напряглись жилки, вонзаясь во впадину над ключицами. Она изящно зажала между пальцами сигарету, вздёрнув дымящийся кончик вверх. Мари обратилась к своему парню:

– Мы пойдём на день рождения?..

Калева поймала, как переглядываются Ди и Сойя. Затем, поднимаясь по ступеням и оправляя юбку, Ди прокомментировала:

– Ртуть… – а потом пояснила, кажется, для Калевы: – Мари может одновременно находиться в нескольких местах.

– В Москве нет ни одной тусовки, которую бы Мари пропустила! – подхватил её слова Славик, и нежно положил руку на плечо Мари.

Та горделиво приосанилась.

– Это здорово, – проговорила Калева, а от стен лестницы отдался эхом её голос, – я бы тоже хотела так… Но я живу с Подмосковье.

– Да? – переспросила Мари. – Я слышала, в Подмосковье скучно, там мало интересного…

– Да, – закивала Калева, – и самое главное, что ехать до Москвы далеко.

Мари как бы понимающе покачала головой.

Потом, докурив, они переместились обратно в квартиру. Перерыв ещё не закончился. Они расположились на кухне: Калева на табуретке с торца стола, напротив неё Ди, они с Сойей изо всех сил пытались усидеть на одной табуретке, а третий табурет заняла Мари. Сначала высокая и стройная, как иголка, Ди спросила, будет ли кто-то чай, и получив ото всех троих утвердительный ответы, запустила ловким движением руку в гору посуды в мойке. Калева следила за ней, вздрагивая от звона и глухого хруста посуды – как бы не пала эта Вавилонская башня… И вот – чай вскипел, чашки помыты. Четыре девушки на кухне.

Старая люстра с единственным рожком тускло освещала помещение – так лениво, что густой жёлтый свет сдавался, стоило ему наткнуться на какое бы то ни было препятствие. Оттого по углам распластались контрастные темноты теней.

– Если так посудить – что есть свет? – рассуждала Ди, закидывая ногу, когда ткань её юбки шуршала и переливалась: по складкам гуляли графитовые тени. – Часть бытия, может быть, само бытие. Всё, что мы видим – количество света. Стекло, – крутя в руках хрустальную конфетницу, продолжала она, – отличная среда для того, чтобы вычленить и отчётливо изучить игру света. Когда мы что-то видим, рисуем, фотографируем – мы запечатлеваем свет…

Её речь была неуловима, как свет (300 000 км/с) – и Калева, устало щурясь наблюдала за скольжением теней по её юбке, за полупрозрачными лунами лиц в потемневшем оконном стекле. Плоские – они двоятся в стеклопакете, наполовину поглощённые темнотой. Калева тщетно пыталась вслушаться в то, что говорят Ди, но невыносимые мысли увлекали её в своём направлении, отталкиваясь от каждого нового утверждения вне, и были утомительны. «Но как же вещество, осязание, запахи, звуки?» – лениво возражала она Ди у себя в голове.

Зачем разбирать мир на атомы?..

Калева сонно положила голову на руку, скользкие волосы посыпались на лицо. Теперь она смотрела на мир вокруг как будто через вуаль.

– Ты не думала, что это может быть интересной концепцией для арт-проекта? – спросила Мари.

Локтя Калевы коснулись мягкие и горячие подушечки пальцев – это Сойя проверяла, не спит ли.

– Э-эй, – полушёпотом звала она, как будто издалека, но на самом деле – просто с другого конца кухонного стола. – Спишь?..

Калева помотала головой, бормоча что-то невразумительное.

Чай из пакетика пах бумагой и на вкус был как бумага. Тёмно-прозрачная охра, по краю которой очерчивает окружность дужка света. И чай этот, бумажный, со светом – ненастоящий, но над-настоящий, потому что ощущается иначе, потому что вообще – ощущается. Громкая мысль: «Пить – свет». Калева резко дёрнула головой, встрепенулась. Левое ухо у неё заложило, как будто кто-то по нему ударил. Она придавила его бугорком ладони.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросила Сойя. – В ухе стреляет?

– Что? – растерянно перепросила Калева. – А? Нет. Всё нормально.

Ди отпила чай. Когда чашка скрыла часть её лица, выразителььные глаза описали дугу, ярко подведённые. А когда она отставила чашку, губы в стёршейся бордовой помаде произвели лвижение – звук, голос, слова:

– Подумаю. У меня даже есть кое-какие мысли. Вот только на этой кухне до мероприятия Исса рассуждал о постмодерне… Если что и делать, то так – чтобы получилось искусство, а не просто творчество.

Мари вопросительно посмотрела на неё.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, типа, я хотела бы не просто выразить чувства, а передать их. И чтобы то, что я сделаю, было само по себе, – пояснила Ди, после чего её тон сменился на откровенно смешливый. – Именно поэтому я не буду ничего делать. Ну, или попробую создать одежду и украшения, подчёркивающие важность света. Вот, например, из таких материалов, как тафта.

– О, так будет ещё интереснее! – подхватила Мари.

Незамысловатая обстановка кухни и гиперреальные люди на ней…

– Мне у вас нравится, – призналась Калева совершенно неожиданно для себя, почувствовав расслабленность. – С вами интересно и как-то по-настоящему.

Мари повернулась улыбающимся лицом, привстала со своего табурета и легко обняла Калеву. В её объятиях хотелось раствориться.

Но тут – глухо стукнули пластиковые бусины в проёме двери. Обернувшись, Калева и Мари увидели Стасика.

– Вы здесь? – вопросил он.

– Не-а, – отозвалась Мари. – Мы – там.

– Идите к нам, началось!

В комнате, воздух которой пропитался запахами пота, табака и чего-то ещё, пришлось искать новые места, перешагивая через чьи-то ноги. Особенно тяжело было от того, что свет в комнате был приглушён – на импровизированной сцене творилось действо. Как снежинки, по стенам скользили прыткие пятна света. Калева легла прямо на пол и стала следить за хлопьями света. То тут, то там – таинственные шорохи, эмбиент на переключающихся каналах и, как капли, звуки калимбы…

Сон

Они, не раздевшись, засыпали на одном матрасе – Калева и Сойя. Калеве было непривычно и, с одной стороны, некомфортно, но с другой – уютно. Отзвуки весёлого шумного квартирника как будто ещё отдавались эхом в этих стенах, после него так странно было ощущать тишину. Сначала, совсем недолго, Калева смотрела в серый, чуть подсвеченный бледным, холодно-жёлтым из окна, потолок, и не заметила, как уснула, кажется – только моргнула. Обычно она засыпала мучительно долго, ворочалась, в её голове во мраке прожорливых мыслей отходил какой-то контакт и превращался в радиоантенну, ловящую обрывки каких-то сигналов с помехами. Голоса в голове перемежались и путались с голосами соседей за стеной, Калева закрывала глаза и в отсутствие света видела яркий калейдоскоп неестественных цветов, мысленным взором – отрывистые визуальные образы.

Так странно, но в то же время, спокойно и приятно засыпать с кем-то, а не одной.

Во сне Эля лежала в своей комнате, в своей постели. В окно рвался яркий солнечный свет, от которого все цвета выглядели особенно насыщенными, но и тени от них оставались темней, только – какие-то неправильные, хаотичные. Обстановка в комнате тоже была какая-то неправильная, но в деталях, если не вглядываться… Рядом, в той же кровати, одетый лежал Пётр, Эля даже чувствовала щекой его колючую щетину. Они говорили о чём-то, а Элю терзала тревога, что вот-вот откроется дверь и кто-то войдёт – может быть, бабушка, а может быть, неизвестность…

Всё размывается – зыбкое. И Пётр тоже – зыбкий. Но они разговаривают, вполне отчётливо… Вот только он – как будто каким-то чужим, не своим голосом.

Какой голос у Петра?

– Я тоже человек… немножечко…

– За горизонтом города – что? – и эти слова застряли в голове; когда образы сна рассыпались, этот осколок врезался в сознание, как будто бы что-то очень сильно значил.

За мгновение до – в краткой паузе между пробуждением и открытием глаз – Эля ожидала проснуться в своей комнате. Этого не произошло. Она открыла глаза в комнате с голыми стенами, осторожно подёрнутой утренним светом. Рядом тепло сопела Сойя. Эля осторожно, чтобы не потревожить её сон, убрала с себя мягкую руку Сойи.

За горизонтом города – что?

Что?..

Калева поднялась с матраса – в свитере и в джинсах. Носки прилипали к полу. Тихо, осторожным движением Калева открыла дверь в сумрачный коридор и побрела в туалет.

Кто-то в одиночестве сидел на кухне. Пахло сигаретным дымом. Играло «Monument dilution», тихо.

За горизонтом города – что?

Калева укрылась в туалете, неуклюже хлопнув сорвавшейся дверью. В тесном помещении удушающий запах сигаретного дыма – натянуло с кухни.

– Доброе утро! – неожиданно окликнул её знакомый голос, когда Калева снова вышла в коридор.

На кухне, где густой сигаретный дым растворялся в утреннем свете, положив ноги на табуретку, сидел тот самый парень, который вчера рассуждал о «Матрице». За его плечом – окно, которое охватывает плоскость земли, ощерившуюся микрорайоном, также невинно освещённым утром.

Так что – за горизонтом города?

Бессмысленные, в своей сущности, слова… Почему только так цепляют?

Утренний холодок бодрит, проскальзывая под свитер; мурашки… Странное, бездонное чувство – вот бы кто обнял. Пётр…

Это скромное утреннее небо – как его голубые глаза.

В колонке на кухонном столе тихо запел Дэвид Боуи.

– Доброе утро, – поздоровалась Калева с курившим парнем.

Он убрал ноги с табуретки, потянулся и смял сигарету в пепельнице.

– Как спалось?

Калева непроизвольно потёрла глаз бугорком ладони.

– Нормально… Сколько времени?

– Восемь.

– Вот чёрт! – хватилась Калева. – Мне надо на пары!

– Вы учитесь по субботам? – удивился парень.

Калева мотнула головой.

– Сегодня суббота.

– А-а…

– Ты встала раньше всех.

– А ты?

– Я не ложился, – развёл руками парень. – Так, надо готовить.

Калева отстранилась к дверям, покачнув пластиковые бусинки, те стукнулись друг о друга. Это потому, что парень, сидевший на табуретке у стола, резко сорвался с места. Он ещё так удивлённо взглянул на Калеву – что, мол, она шугается? Прежде чем открыть холодильник, он обратился к Калеве:

– Садись! Что ты как неродная?

Калева послушалась и опустилась на табуретку.

А парень резким движением распахнул дверцу холодильника. Первым, что он достал, была баночка энергетика. Замок проломил алюминиевую пластинку и газ с тихим шипением исторгся вовне. Потревоженные пузырьки внутри банки зашевелились и зазвенели, отскакивая от металлических стенок. Парень сделал глоток.

– Ты что-нибудь будешь? – спросил он у Калевы, на что та пожала плечами.

– Чай, если только…

– Ок!

Поставив греться чайник, парень вернулся на место. От него, от его одежды, попахивало потом и дешёвыми сигаретами. Отпив ещё энергетика из банки, от которого распространялся лёгкий кисло-сладкий химический аромат, он направил на Элю пристальный взгляд чёрных глаз и спросил:

– А откуда ты?

– В смысле? – испугалась та (ей почувствовалась подозрительность в тоне собеседника).

– Да что ты дёргаешься? – заулыбался Исса, а его лицо пробороздили характерные складки – по щекам, длинные, тонкие. – Сойя говорила, что вы учитесь вместе.

– А? Да… – растерянно протянула Калева. – Мы в одном универе… Только я учусь на биохиме… А так, ну, я из Щёлкова.

– М, знаю, где это. – Я тоже, – заулыбалась Калева.

Электрический чайник вскипел. Исса поднялся, достал сверху чашку.

– Какой чай будешь? Есть зелёный, чёрный, зелёный, с мятой, травяной с ромашкой, ягодный…

– Ягодный.

Калева болтала чайный пакетик, наблюдая за малиновыми разводами, которые он оставляет в кипятке. Они, как щупальца, проникали через бумажную мембрану пакетика, вытягивались, закручивались, размывались, окрашивая воду в чашке – и так медленно, как и всё в это флегматичное утро. Никуда не надо, домой не хочется… Медленное солнце заполняет небо над микрорайоном (за горизонтом города – что?), охватывает всё сущее, наполняя своим светом. Что там вчера вечером говорили про свет?..

Макая пакетик в воду, чтобы выжать из него всё, Калева мечтательно проговорила:

– Здесь, у вас, так свободно…

– Да, – кивнул головой Исса. – Мы здесь, чтобы освободиться от постмодерна и его рамок.

– А как?..

– Как мы это создали? – спросил Исса – и тут его глаза по-настоящему загорелись. – В прошлом году я приехал в Москву. Мы с Вовой (чел с ирокезом) катались на самокатах, собирали фригу… Потом мы нашли заброшенный особняк на бульварах и создали там сквот. Рядом, по соседству, жили какие-то хипстеры. Они говорили, что это у них сквот, – хохотнул Исса. – Мы воровали у них вай-фай и электричество. Вот и все удобства. Мы собирали фригу, обустраивались. Про нас узнал собственник – может, эти хипстеры и донесли; но он не стал ничего делать, сказал: хотите жить – живите; даже денег нас не взял.

Мы стали тусить, познакомились с местными панками, к нам в сквот стали подтягиваться ещё ребята. Стали устраивать ивенты, рассказывать… Потом, когда уже устроились в Москве, нашли Башню, сняли там пространство…

– Башню? Это на трёх вокзалах?

– Ага…

В колонке – низкий женский голос: Hallowdance.

Подёрнулась шторка. На кухне появилась Ди. До этого она хлопала дверьми санузла. Высокая, статная – она потянулась. На ней подёрнулись складки полупрозрачного голубого пеньюара, накинутого на острые плечи поверх чёрной кружевной майки на тонких бретелях. При этом, внизу на Ди были надеты плюшевые розовые штаны с сердечками…

– До-о-оброе утро, – поздоровалась она с сидевшими на кухне. – Оу, ты как обычно, на «пэ-пэ»? – усмехнулась она, глядя на Иссу.

– Ага, – отозвался тот. – начинаю день с баночки бодрящего «рэдбулла». Ваше здоровье.

– Ещё и накурил… – скривилась Ди, обмахиваясь ладонью. – У нас на кухне запрещено курить!

– А, ой, простите…

А длинная Ди начала изящно, ритмично двигаться под музыку. Калева невольно залюбовалась ею. Когда Ди вытягивалась, чёрная майка подтянулась вверх, обнажая плоский живот.

Калева подняла глаза и ещё раз посмотрела в лицо Ди. На нём никакого макияжа, Ди не сильно похожа на ту себя, которую Калева видела вчера. Оказалось, что кожа у неё не такая ровная, с мелкими красными камедонами, с веснушками кое-где, тонкие, но яркие губы.

– Ты так красиво танцуешь, – восхитилась Калева, сложившая локти на столе.

Ди ритмично покачивала бёдрами под музыку.

– Ты где-то училась?

– В детстве водили на танцы… – ответила она.

– М-м, меня тоже, – отозвалась Калева, – но я так и не научилась.

Ди окинула её недоверчивым взглядом.

– Может, – возразила она, – ты просто не хотела? Мне всегда казалось, что танец, как и любое другое творчество – это что-то само собой разумеющееся для любого человека…

Здесь ей встречно возразил Исса:

– Не всем людям должно нравиться одно и то же и не все должны развиваться в одном и том же. По крайней мере, так было бы неинтересно жить.

Ди опустилась на одну из табуреток. На столе перед ней появилась сдобная булочка с маком и чашка чая. Булочка лежала на блюдце, освобождённая от шуршащей полиэтиленовой упаковки, и на ней застыла манящая корочка шоколадной глазури. Медленно, по глотку отпивая свой чай, Калева едва сдерживала свои голодные взгляды на эту булочку: со вчера у неё в желудке было пусто, и живот предательски урчал.

Ди заметила её взгляд и, пододвинув блюдце с булочкой, предложила:

– Можешь взять половину.

– Нет, спасибо, – отказалась Калева.

– Точно? Исса? – Блюдце пододвинулось к третьему сидевшему за столом. – Я всё равно всю не съем, ребят, берите.

Калева продолжила упорно отказываться, несмотря на голод (чувство пустоты в… можно заглушить чаем), и тогда булочку с Ди разделил Исса. Он ещё и посмотрел на Калеву серьёзными маслянистыми глазами и спросил:

– Точно не будешь?

– Точно.

Прожевав сдобу, маково хрустящую на зубах, Исса вновь воззрился на неё, точно буравя взглядом. Ещё картинно подпер подбородок тонкой, как ветка, рукой. Узкая костяшка от локтя до запястья обтянута бронзовой кожей, подёрнутой войлоком тёмных волосков – маркер южной крови. Калева поёжилась, зябко – словно от холода осеннего утра; повела плечом.

Пальцами правой руки Исса игриво перебирал, крутил оставшийся кусок сдобной булочки.

– Плохая девочка, – заговорил он, словно пытаясь заговорить Калеву, – зачем врёшь? Ты же хочешь есть. Достать тебе что-то из холодоса?

– Исса! – осадила его Ди. – Что за допрос с пристрастием? Человек сказал «нет» - всё, завались. Нет – значит нет. Может, у Калевы есть свои причины…

– Ну, как знаете, – согласился Исса и отправил последний кусок в рот. – На чём мы там остановились? Так вот, Ди, было бы скучно, если бы вы занимались одними тем же, согласись?