Рай за обочиной (Диссоциация)

– Ты свободная девушка и имеешь право сделать выбор…

Калева покачала головой. Она хотела что-то ответить – но тут зазвонил телефон.

– Извини, – сказала она Сойе и подняла трубку. – Алло?.. Да, ба… Я? Я у друзей… Не знаю… Не ждите меня… – а когда она положила трубку, то лицо её стало совсем грустным.

– Если хочешь, можешь переночевать у нас, – предложила Сойя. – Ну ладно, пойдём. А то начнут без нас. Я поговорю, ты скажи…

С балкона, с холода и со свежего воздуха они вдвоём вошли в комнату, переполненную людьми и наполненную сигаретным воздухом. В ней пахло человеческими телами, сигаретами, поношенными носками… Местная публика, ожидавшая начала квартирника (здесь не принято быть пунктуальным, пунктуальность – излишество мира формальностей) увеличивалась в своём числе. Яблоку негде упасть: кто-то садился уже просто на пол.

Сойя нашла руку Калевы, сжала мягкими пальцами и повлекла за собой. Она приметила свободное местечко, занятое для них на мате Ди. Извиняясь за то, что потревожили, перешагивая через ноги гостей, они пробрались к занятому для них местечку. Ди засуетилась, подвинулась, села компактнее, подобрав ноги под шуршащую юбку. Калева оказалась зажата спереди Совушкой и Мятой, а сзади – Ди и Сойей.

Калева решила осмотреться в комнате. Почему-то у неё не получилось сразу, как она пришла: её больше интересовали люди. Теперь, когда она удостоверилась в том, что среди них есть знакомые, Калева решила получше рассмотреть обстановку. Прежде она не бывала на таких квартирниках и в квартирах, в которых они проводятся. В гостях, на тусовках она привыкла видеть обжитые интерьеры, комнаты, в которых годами живут семьи – а здесь, в этой квартире, всё выглядело не так. На первый взгляд, могло показаться, что жильцы просто начали и забыли закончить ремонт, потому что то ли не хватило денег, то ли просто стало лень – и они просто заклеили стены поверх обоев смешными картинками и собственными рисунками. Они просто оставили в комнате старый шкаф-стенку, заваленный книгами, затоптанный ковёр на полу, физкультурный мат, пенёк и ореховый комод с потрескавшимся лаком. При этом, везде, где только можно, по комнате расставлены различные светильники, развешаны электрогирлянды, а стена над комодом окрашена в ультрамариново-синий от лежащей на нём неоновой лампы.

Калева сфотографировала комнату и отправила Старицкому с подписью: «Я на квартирнике», а потом из этого диалога переслала подруге Ксюше. Оказалось, что Старицкий написал ей ответ на голосовое:

Пётр Старицкий, 20:21

Ну как, нашлись?

Меня выгоняют из библиотеки

Эллина Калинина, 20:22

За что? О_о

Пётр Старицкий, 20:24

Ни за что. Они просто закрываются

Ведущей квартирника была полная девушка с мягкими, торчащими во все стороны, светлыми волосами.

Калева всё пыталась усесться на мате так, чтобы не мешаться и не пинать Мяту или Совушку, но чтобы при этом не затекали ноги.

Ведущая с помощью Пса вытаскивала в угол, представляющий импровизированную сцену, табурет, колонку с усилителем. Парень с ирокезом, которого Калева видела на балконе, настаивал микрофон.

Резкий звук по ушам.

Ведущая откашлялась. В её носу металлом блеснул септум.

– Ну, что? Всем привет, кто дошёл!..

Глава 20. Квартирник

Славик, скрестив пухлые руки, подпирал плечом стенку у двери в комнату. К нему прильнула миниатюрная девушка с русыми волосами до пояса.

Перед Калевой маячила кудрявая голова Совушки, а на плечо прилегла Сойя. А Калева зачарованно смотрела на поющего на импровизированной сцене Пса, на его белые пальцы, нежно касающиеся гитарных струн. Он пел про любовь, а Калева слушала и ей казалось, что поёт он ей… «Жаль только, – подумала Калева, – здесь со мной нет Стара».

В руках у Калевы – кружка чая, снятая с комода. На ухо дышит Сойя. Так тепло, уютно, по-домашнему…

И голос у Пса – бархатистый, протяжный, с хрипотцой…

Ведущая, а за ней – Совушка с гитарой. Калева знала, что Совушка поёт, но что поёт – не знала. Совушка любила фэнтези, иронично фанатела по «Сумеркам» и увлекалась толкиенистикой. Оказалось, что и песни её – про средневековых бардов, эльфов, гномов и вампиров.

Калева достала телефон и сфотографировала обстановку. Ей надо показать Стару, где его не хватает. Она ещё и подписывает: «…не хватает».

Пётр Старицкий, 20:40

Размалёванные неформалки и фембои

У Калевы сердце упало. Она быстро выключила и убрала телефон, а когда подняла голову, то огляделась и обнаружила: из мира пропали все краски.

– Ты чего-о? – прошептала ей на ухо Сойя.

Калева вздохнула.

– Он испортил мне настроение.

– О-ох, – вздохнул Сойя и обняла её обеими руками, – почему? Это просто мужик… А ты такая красивая и хорошая. Он того совсем не стоит.

– Спасибо, – прошептала Калева.

Полненькая девушка с гитарой исполняет что-то а-ля декадентское. Она доиграла – и ведущая, сверкая септумом под носом, объявила:

– Пере-рыв!

– Пойдёмте покурим, – предложила Ди, выпрямляясь и разглаживая на бёдрах переливающуюся юбку.

На этот раз они отправились не на балкон, а вышли в подъезд и спрятались от соседей на потайной лестнице. Калева стала в самом углу, как бы спрятавшись ото всех. Ди уселась прямо на ступеньку, рядом с нею разместилась Совушка. Сойя встала под окном, макушкой как будто касаясь подоконника. Компанию курильщиц разбавил присоединившийся к ним Славик, а с ним – та девушка с длинными волосами. К ней совершенно неожиданно бросилась обниматься Сойя с радостным возгласом:

– Мари-и-и!

– Лучший друг!

Так же радостно с нею поздоровались и все остальные присутствовавшие.

– А это, кстати, Калева, – обратился к своей спутнице Славик. – Вы, кажется, не знакомы.

Девушка улыбнулась и протянула ладонь.

– Я Марѝ.

Каждое слово отражалось эхом от бетонных стен подъезда.

У Мари ладошка была крошечная, раза в полтора меньше, чем у Калевы, да и сама она была миниатюрная. Короткие ногти у неё были однотонно покрашены в оранжевый и фиолетовый. На фоне многих других на мероприятии Мари выделялась длинными волосами натурального цвета, завитыми в локоны. Одета она в ультрамариновую блузку, поверх которой угловатый жилет в крупную гусиную лапку.

Но самое главное – при знакомстве Калева могла хорошенько рассмотреть лицо Мари: маленькие губы, накрашенные ярко-красным тинтом, светлые глаза, ресницы в цветной туши – на верхних синяя, а на нижних белая, под глазами наклеены круглые игрушечные глазки, от которых вниз уходят три уменьшающиеся точки, на щеках рубцы постакне. Ещё Калеве бросились в глаза крупные акриловые серьги в виде бордовых губ в ушах новой знакомой.

Когда-то Калева слышала, что у Стасика есть девушка, они живут вместе, и вот – это Мари. Мари пришла позже начала мероприятия. То, как она подошла к Славику, как они смотрели друг на друга, как стояли рядом – всё выдавало, что это парочка.

– Расскажи, где ты была на этот раз? – спросил Славик, когда Мари отпорхнула от Калевы и вновь прильнула к нему. Эти двое выглядели как полные противоположности: большой и маленькая – но и кое-что общее между ними было: оба энергичные, как будто пружинящие.

– Сейчас? – переспросила Мари. – Сейчас я была в гостях у моей подружки-художницы, у которой мастерская на Чистых…

– Это та, с которой вы тогда ходили в бар?

Мари кивнула.

– Да!

Славик заулыбался и поцеловал её в остренький кончик носа. Калева не могла скрыть умиления, глядя на них, а затем шепнула Сойе:

– Они такие милые…

– Угу, – кивнула та.

– Дай сигаретку, – попросила Мари у Славика.

С таким же умилением, как и Калева, на их парочку поглядывала Ди. Мари объяла алыми губами белый фильтр сигареты, между её пальцами вспыхнуло маленькое оранжевое пламечко. Затем, бросив взгляд на Ди, она сделала ей комплимент:

– Шикарная юбка! Сама сшила?

Ди закивала.

– Ты здесь надолго? – поинтересовалась она, улыбаясь чуть подстёршимися губами.

Мпри передёрнула плечами, затем повернула голову к Славику. При этом её шея вытянулась и напряглись жилки, вонзаясь во впадину над ключицами. Она изящно зажала между пальцами сигарету, вздёрнув дымящийся кончик вверх. Мари обратилась к своему парню:

– Мы пойдём на день рождения?..

Калева поймала, как переглядываются Ди и Сойя. Затем, поднимаясь по ступеням и оправляя юбку, Ди прокомментировала:

– Ртуть… – а потом пояснила, кажется, для Калевы: – Мари может одновременно находиться в нескольких местах.

– В Москве нет ни одной тусовки, которую бы Мари пропустила! – подхватил её слова Славик, и нежно положил руку на плечо Мари.

Та горделиво приосанилась.

– Это здорово, – проговорила Калева, а от стен лестницы отдался эхом её голос, – я бы тоже хотела так… Но я живу с Подмосковье.

– Да? – переспросила Мари. – Я слышала, в Подмосковье скучно, там мало интересного…

– Да, – закивала Калева, – и самое главное, что ехать до Москвы далеко.

Мари как бы понимающе покачала головой.

Потом, докурив, они переместились обратно в квартиру. Перерыв ещё не закончился. Они расположились на кухне: Калева на табуретке с торца стола, напротив неё Ди, они с Сойей изо всех сил пытались усидеть на одной табуретке, а третий табурет заняла Мари. Сначала высокая и стройная, как иголка, Ди спросила, будет ли кто-то чай, и получив ото всех троих утвердительный ответы, запустила ловким движением руку в гору посуды в мойке. Калева следила за ней, вздрагивая от звона и глухого хруста посуды – как бы не пала эта Вавилонская башня… И вот – чай вскипел, чашки помыты. Четыре девушки на кухне.

Старая люстра с единственным рожком тускло освещала помещение – так лениво, что густой жёлтый свет сдавался, стоило ему наткнуться на какое бы то ни было препятствие. Оттого по углам распластались контрастные темноты теней.

– Если так посудить – что есть свет? – рассуждала Ди, закидывая ногу, когда ткань её юбки шуршала и переливалась: по складкам гуляли графитовые тени. – Часть бытия, может быть, само бытие. Всё, что мы видим – количество света. Стекло, – крутя в руках хрустальную конфетницу, продолжала она, – отличная среда для того, чтобы вычленить и отчётливо изучить игру света. Когда мы что-то видим, рисуем, фотографируем – мы запечатлеваем свет…

Её речь была неуловима, как свет (300 000 км/с) – и Калева, устало щурясь наблюдала за скольжением теней по её юбке, за полупрозрачными лунами лиц в потемневшем оконном стекле. Плоские – они двоятся в стеклопакете, наполовину поглощённые темнотой. Калева тщетно пыталась вслушаться в то, что говорят Ди, но невыносимые мысли увлекали её в своём направлении, отталкиваясь от каждого нового утверждения вне, и были утомительны. «Но как же вещество, осязание, запахи, звуки?» – лениво возражала она Ди у себя в голове.

Зачем разбирать мир на атомы?..

Калева сонно положила голову на руку, скользкие волосы посыпались на лицо. Теперь она смотрела на мир вокруг как будто через вуаль.

– Ты не думала, что это может быть интересной концепцией для арт-проекта? – спросила Мари.

Локтя Калевы коснулись мягкие и горячие подушечки пальцев – это Сойя проверяла, не спит ли.

– Э-эй, – полушёпотом звала она, как будто издалека, но на самом деле – просто с другого конца кухонного стола. – Спишь?..

Калева помотала головой, бормоча что-то невразумительное.

Чай из пакетика пах бумагой и на вкус был как бумага. Тёмно-прозрачная охра, по краю которой очерчивает окружность дужка света. И чай этот, бумажный, со светом – ненастоящий, но над-настоящий, потому что ощущается иначе, потому что вообще – ощущается. Громкая мысль: «Пить – свет». Калева резко дёрнула головой, встрепенулась. Левое ухо у неё заложило, как будто кто-то по нему ударил. Она придавила его бугорком ладони.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросила Сойя. – В ухе стреляет?

– Что? – растерянно перепросила Калева. – А? Нет. Всё нормально.

Ди отпила чай. Когда чашка скрыла часть её лица, выразителььные глаза описали дугу, ярко подведённые. А когда она отставила чашку, губы в стёршейся бордовой помаде произвели лвижение – звук, голос, слова:

– Подумаю. У меня даже есть кое-какие мысли. Вот только на этой кухне до мероприятия Исса рассуждал о постмодерне… Если что и делать, то так – чтобы получилось искусство, а не просто творчество.