Ходячие города. Том 1. Механическое сердце

— Помоги перевернуть, — бросила она.

— Зачем?.. — голос Лекса сорвался.

— Потому что кровь в сток уйдёт быстрее, если он лицом вниз, — холодно ответила она. — И потому что мне нужен его запасник. Давай, не тупи.

Они перевернули тело, Лекс почувствовал под пальцами ещё тёплую ткань, мышцы, которые уже перестали отвечать. На секунду захотелось отдёрнуть руки, но он только сильнее сжал челюсти. Софья выдернула из кармана охранника маленький пакет с сухой тряпкой, вырвала его зубами, распаковала и тут же прижала к его плечу.

Жгучая боль вспыхнула, когда она навалилась сверху, сильнее прижимая.

— Ай! — выругался Лекс. — Осторожнее, мать твою!

— Живой — значит, потерпишь, — бросила она. — Тебя задело по касательной, но если не заткнуть, по каплям всё сюда оставишь.

Она замотала тряпку ремнём поверх, затянула так, что у него потемнело в глазах. Лекс стиснул зубы, чтоб не заорать.

— Ты должен был прикрывать, — резко сказала Софья, не глядя на него. — А ты встал посреди коридора и стал мишенью. Я не собираюсь каждый раз выбивать тебе врагов из прицела.

— Я и прикрывал, — огрызнулся Лекс, чувствуя, как дрожь наконец прорывается наружу, мелкой дрожью в пальцах. — Если бы я не выстрелил, первый уже нажал бы. И тебя бы сейчас здесь не было.

— А если бы промахнулся? — она подняла на него взгляд, острый. — Ты видел, как у тебя руки тряслись?

— Зато теперь не трясутся, — выдохнул он. — Кажется, я только что перешёл тот рубеж, о котором ты любишь говорить.

Они на секунду замолчали. Где-то вдалеке по связи коротко пискнул общий канал — наверху, видимо, фиксировали краткий сбой в системе, но пока не понимали, откуда.

Софья поднялась, быстро сгребла с пола выброшенный автомат, проверила магазин, сунула под решётку окровавленную тряпку, чтобы не бросалась в глаза.

— Пошли, — бросила она. — У нас есть пару минут, пока они решают, что у них “незначительное отклонение по параметрам”. Потом сюда придут не двое, а отдел.

Лекс ещё раз взглянул на тела. “Был — нет”. Совсем недавно он думал так о Резьбе. Теперь эти двое — чьи-то Резьбы, чьи-то знакомые голоса в столовой, чьи-то соседи по койке. Мысль ударила, но он оттолкнул её, как слишком горячую. Потом. Если будет это самое “потом”.

— Ладно, — сказал он, сдвигая карабин на здоровое плечо. — Только учти, Софья: если ты ещё раз скажешь, что я должен был сделать что-то “правильнее”, чем выстрелить первый, я попрошу у тебя письменную инструкцию. С печатью.

— Сначала доживи до бумаги, — отозвалась она. — Потом будем спорить, кто кому что должен.

Обратный путь они шли почти в полной темноте. В лазы фонарь включали только на долю секунды, прикрывая ладонью, — нащупать поворот, проверить, не изменился ли гул. “Восток” под ними дышал тяжело, рывками: где-то наверху системы приходили в себя после короткого “кашля” силового блока. В воздухе ещё держался запах озона и крови, смешанный с влажной пылью металла.

Лекс полз первым, плечо под бинтом ныло тупой, тяжёлой болью, каждый толчок отдавался в ребра. Он чувствовал, как дрожат руки — уже не от выстрела, а от усталости, но всё равно раз за разом заставлял себя двигаться дальше. Софья за спиной дышала ровнее, но и в её вдохах слышалась надсадность.

Они выбрались в знакомый техкоридор уже ближе к смене. Здесь свет был жёлтым, привычным, тени длиннее. Вдалеке слышались обычные звуки жизни: глухой мат, звон ключей, шорох шагов. Как будто ничего не произошло. Как будто два трупа в верхнем коридоре — просто помарка в чужом отчёте.

— Дальше раздельно, — первой нарушила тишину Софья. Она остановилась у ответвления, поправила рюкзак, без привычной резкости посмотрела на него. — Тебе — вниз, к своим кишкам. Мне — к тем, кто делает вид, что контролирует ситуацию.

Лекс кивнул, перевесил карабин на здоровое плечо.

— Нашли “кашель”? — спросил он. — Наверху.

— Уже ищут, — усмехнулась она безрадостно. — Они терпеть не могут, когда “идеальная” картинка даёт сбой. Завтра нас будут рыскать, как крыс по вентиляции. И тебя, и меня.

На секунду повисло nеловкое молчание. Потом она протянула руку — коротко, без лишних слов. Он задумался на миг, но всё же сжал её ладонь. Рукопожатие получилось крепким, шершавым — мазь на её пальцах смешалась с засохшей кровью на его.

— Впервые, — хмыкнул Лекс, — ты не называешь меня идиотом.

— Это не отменяет факта, что ты им остаёшься, — ответила Софья. На губах мелькнула усталая тень улыбки. — Но сегодня ты был нужным идиотом. Не привыкай.

Он отпустил руку, чувствуя странный, непривычный жар в груди. Небольшая, крошечная искра — не то доверия, не то взаимного признания: мы оба по уши в этом дерьме, и выбора уже нет. Она шагнула в тень бокового коридора, и через пару шагов её куртка, треугольник на рукаве, светлые волосы под капюшоном растворились в общем сером.

— Лекс, — её голос догнал его уже из темноты. — Если завтра начнут задавать вопросы — молчи. Чем меньше версий, тем меньше дыр в твоей шкуре.

— Я уже понял, — отозвался он. — Тут всем только одно и советуют: “меньше болтай”.

Она не ответила. Только гул “Востока” коротко усилился — будто сам ходок отреагировал на их разговор, — и снова вернулся к привычному рычанию.

До нижних уровней Лекс добрался на автопилоте. Лестницы, повороты, знакомые пятна ржавчины и запахи — всё слилось в один длинный, липкий проход. В спальном отсеке уже кто-то собирался на смену, кто-то только заваливался на койки после ночи дежурств.

— Ты где шлялся? — Гвоздь высунулся из-под одеяла, зевая. — Вид у тебя, как у фильтра после аварии.

— Проверка линий, — коротко бросил Лекс, не останавливаясь. Голос вышел глухим, ровным. — Приказ.

Нора уже сидела на своей койке, затягивала ремень на ботинке. Взгляд скользнул по его перевязанному плечу, по усталому лицу.

— Спросить “что случилось” или сразу поверить, что “ничего особенного”?

— Лучше поверить, — ответил он. — Сегодня из особенного только то, что мы ещё тут.

Он рухнул на свою койку, не раздеваясь, только стянул сапоги. Металл под спиной был знакомо холодным, вибрация шла через позвоночник, как тихий, непрерывный гул тревоги. В голове путались звуки: хлопок выстрела, глухой удар тела о решётку, шёпот Софьи, гул силового блока.

Глаза закрылись почти сами. Сон не шёл, но тело отключалось по частям, и в этом полусне Лекс слышал только одно: тяжёлый, ровный шаг “Востока”, и где-то рядом — другое эхо, чужое. “Северянин” шёл навстречу. А между ними — завтрашний день, который уже тянул к нему руки, как ещё одна силовая линия, готовая в любой момент коротнуть.

Глава 9. Последствия и паранойя

Утро началось не со сменного горна, а с крика. В проход вломился охранник в чистой броне, шарахнул дубинкой по переборке так, что в стене отозвался весь "Восток".

— Нижняя смена, подъём! — орал он. — Все, кто числится в списке, на построение, живо!

Лекс рывком сел на койке, плечо прострелило болью под тряпичной повязкой. Нора уже стягивала одеяло, Гвоздь слетал вниз почти голым, по дороге пытаясь натянуть штаны. Люди вываливались в коридор, зевая, матерясь, пряча сон в красных глазах.

На нижней площадке их выстроили в ряд вдоль переборки. Охрана — четверо, в броне, шлемы, стволы на ремнях, дубинки в руках. Один читал фамилии с планшета, другой проходил вдоль строя, смотрел in лицо, будто пытался по глазам вычислить, кто не так дышит.

— Вчера вечером, — начал главный, голос ровный, медленный, — в верхних секторах был зафиксирован несанкционированный доступ к силовому блоку и инцидент с патрулём. Двое наших — минус. Кто-то из "ресурса" решил поиграть в умных.

Гул прошёл по ряду — кто-то всосал воздух, кто-то выругался. Лекс почувствовал, как внутри всё холодеет. Слова "патруль" и "двое минус" ударили, как приклад.

Охранник с дубинкой остановился возле молодого сменщика Резьбы, того самого, что ошивался у "гаража".

— Слишком нервный, — пробормотал он. — Руки дрожат.

— Мне… просто холодно, — выдавил тот.

— Сейчас согреем, — ухмыльнулся охранник, заламывая ему руку за спину. Парень вскрикнул, согнулся пополам.

Лекс выступил на шаг.

— Эй, полегче, — буркнул он. — У нас и так людей не хватает, чтобы вы ещё руки ломали.

Другой охранник тут же оказался рядом, схватил Лекса за ворот, дёрнул на себя. Ткань впилась в шею, пахнуло чужим потом и смазкой с бронежилета.

— Ты у нас кто? — прошипел он. — Адвокат?

— Техник, — Лекс смотрел прямо, не отводя взгляд. — Если ему плечо вывернешь, завтра некому будет твой сортир чинить.

Вокруг стало тихо. Несколько техников смотрели в пол, кто-то сжал кулаки, но не шелохнулся. Охранник с планшетом поднял голову.

— Крымов, — прочитал он. — Три-В. Частые вылазки, стычка на посту, замечен в зонах вне прямого задания.

— Я работаю там, где течёт, — хрипло сказал Лекс. — Если вам так хочется, могу завтра ничего не чинить, посмотреть, как "Восток" развалится от "правильных" зон.

Палец охранника больно ткнул его в грудь.

— Вчера, — холодно продолжил тот, — ты был задействован на обходе линий. Время совпадает с инцидентом. Случайность?

— Я вчера был задействован в том, чтобы ходок дышал, — ответил Лекс. — Если хотите обвинить меня, что я делаю вашу работу — валяйте.

Дубинка на секунду поднялась, повисла в воздухе. Лекс чувствовал, как у него под кожей идёт ледяная волна: ещё чуть-чуть — и его опрокинут на пол, поволокут наверх, в карцер, в комнату без воздуха.

Охранник задумчиво смотрел на него, потом резко отпустил ворот. Ткань хлопнула по груди.

— Доказательств нет, — бросил тот через плечо. — Пока. Но ты у меня в списке, техник. Сделаешь шаг в сторону — сожрём.

Молодому сменщику отпустили руку с неохотой, толкнули обратно в строй.

— Все, — главный охранник щёлкнул планшетом. — В течение ближайшей смены любой, у кого есть информация, что-то видел, слышал, почувствовал — идёт к дежурному и докладывает. Кто промолчит — пойдёт за зачинщиками.

— Идите вы, — тихо прошептал кто-то в хвосте.

— Что?! — повернулся один из охранников.

— Я сказал: "идём работать", — громче сказал Гвоздь, вытягиваясь. — Щиты сами себя не подтянут.

Строй начали распускать, люди расходились по отсекам, шёпоты шуршали между ними, как крысы: "двое убитых… жирно…", "кто-то сверху накосячил…", "шпионы… диверсанты…". Лекс чувствовал на затылке взгляд — тяжёлый, липкий. Один из охранников шёл за ним чуть дольше, чем следовало, потом всё-таки свернул.

В техническом закутке возле "душевой" стояла старая раковина, из трубы только что подлатанного водяного контура тонкой струйкой текла ледяная вода. Лекс опёрся о край, включил напор до конца.

Вода ударила по ладоням обжигающим холодом. Кожа вздрогнула, побелела. Он подставил под струю правую руку — пальцы, суставы, тыльную сторону, где ещё оставались засохшие пятна, почти чёрные, въевшиеся. Вчерашняя кровь. Чужая.

Он тёр, пока кожа не покраснела, пока костяшки не начали ныть, пока ногти не заскребли по собственным костям. Вода в раковине мутнела, уходила в слив, увлекая с собой ржавчину, грязь, тонкие разводы красного.

— Отмоется? — раздался за спиной голос Норы.

— С рук — да, — не оборачиваясь, сказал Лекс. — В остальном — не уверен.

Он плеснул ледяной водой на лицо, на шею, вдохнул, кожа сжалась, как от удара. В зеркальной стальной пластине над раковиной отразилось его лицо: бледное, с тенью синяков под глазами, взгляд жёсткий, усталый.

"Двое минус", — вспомнились слова охранника. — "Инцидент с патрулём".

Он провёл ладонью по щеке, будто проверяя, всё ли это происходит с ним, не с кем-то ещё. Вода стекала с пальцев, смешиваясь с вибрацией "Востока", который, казалось, хмыкал под ногами: жив пока. А вот кто в нём виноват — ещё предстоит выяснить тем, кто так любит слово "саботаж".

В мастерской стоял странный шум — вроде бы обычная рабочая гулкость, но каждый голос звучал чуть выше обычного, нервнее. Трубы дрожали, фильтры шипели, инструмент звенел, а поверх этого шли шёпоты, которые пытались казаться шутками и не получалось.

У стола с разбросанными деталями Гвоздь перебирал болты, щёлкая ими, как костяшками. Рядом двое младших техников спорили вполголоса, но так, чтобы все слышали.

— Я тебе говорю, его нет, — упрямо шептал первый, щурясь. — Вчера ещё у "гаража" торчал, а сегодня смену не заступил.

— Может, проспал, — попытался отмахнуться второй. — Или сверху забрали на проверку. Сейчас всех дёргают.

— На проверку, ага, — фыркнул первый. — После "проверки" только носки возвращают. И то не всегда.

Нора стояла у стеллажа, сортировала прокладки по размерам, но пальцы её раза три подряд тянулись к одному и тому же лотку. Она слушала, не глядя.

— Слышал? — подошёл Резер, выкатывая тележку с инструментом. — Шрама не вернулся. Ни в смене, ни в списках.

— Может, его наверх подняли, — отозвался кто-то у стены. — В элитный карцер, с видом на щиты.

— Ага, — хмыкнул Гвоздь. — Шрама в элитный. Там, где стены мягкие, чтобы головой удобнее биться.

Кто-то нервно усмехнулся, кто-то наоборот сжал губы. Имя Шрама прокатилось по мастерской, как холодная волна. Никто не произнёс слово "подполье", но оно висело в воздухе, как запах озона после короткого замыкания.

— Одного не хватает, — тихо сказал первый младший. — Завтра ещё кого-то.

— Кто следующий? — вслух озвучил то, о чём все думали, второй. — Может, ты. Может, я. Может, вообще кто угодно, у кого лицо не нравится.

— Не сглазь, — поморщилась Нора. — У нас и так каждый день лотерея.

— Это уже не лотерея, — пробормотал кто-то в глубине. — Это список. Только его никто не показывает.

Лекс стоял у разрезанной магистрали, подгоняя хомуты. Пальцы двигались механически, инструмент слушался, металл поддавался, но каждое "пропал", "не вернулся", "кто следующий" ложилось поверх движений, как лишний слой грязи. Шраму он знал достаточно, чтобы не верить в "случайный перевод" или "тихую смену отсека". Если подпольщик исчезал без следа — либо его вычислили наверху, либо свои решили, что дыра в борту стала слишком большой.

— Слышь, Крымов, — Гвоздь ткнул его ключом в бок. — Ты у нас любитель вопросов. Как думаешь, правда Шрама списали?

— Я не комиссия по потерям, — отрезал Лекс, не поднимая головы. — Мне своих повреждений хватает.

— Стало быть, боишься, — ухмыльнулся тот, но в ухмылке что-то дрогнуло.

— Здесь только идиоты не боятся, — сухо ответил Лекс.

Шёпоты снова поползли по углам: "вчера видели его у третьего тоннеля…", "говорят, с кем-то спорил…", "может, сам сбежал…", "отсюда не сбегают". Нервный смех, короткий, срывающийся.

Лекс чувствовал, как давление растёт — не в трубах, в людях. Каждый поглядывал по сторонам дольше, чем нужно, каждый вздрагивал от лишнего шага за спиной. Слова связного "хвост за тобой уже есть" и Софьино "завтра нас будут искать" крутились в голове, как заевшая запись.

Он молчал. Любое лишнее слово сейчас могло стать тем самым "подтверждением", которого не хватало ни охране, ни подполью. Внутри хотелось выругаться, заорать, спросить, кто и когда видел Шраму в последний раз; кто шептался с ним у "гаража"; не был ли тот тем самым, кто уже успел что-то слить наверх. Вместо этого Лекс только сильнее затянул хомут, пока металл не заскрипел.

— Осторожнее, — заметила Нора, глядя на его руки. — Ещё немного — и сорвёшь резьбу.

— Не я её сорвал, — глухо ответил он. — Я только догреваю.

Вибрация "Востока" прошла по полу, звякнули инструменты на стеллаже. Мастерская на миг замолчала, а потом снова загудела, но гул этот был уже другим — с примесью паранойи, ощутимой, как запах гари. Каждый понимал: если Шрама пропал, значит, цепочка уже тянется дальше. И никто не хотел оказаться следующим звеном.

В техническом отсеке было непривычно тихо. Большая часть смены разошлась по вызовам, оставив только гул насосов и сипение старых фильтров. Лекс стоял над раскрытым щитом, проверял контакты, делая вид, что погружён в работу, хотя мысли всё равно крутились вокруг утреннего допроса и пропажи Шрамы. Пальцы двигались автоматически, отвёртка щёлкала по клеммам, а голова была далеко.

Вдоль стены прошёл лёгкий сквозняк — странно, здесь не должно было тянуть. Лекс машинально поднял голову, и в этот момент боковая дверь, которую обычно держали на задвижке, чуть дрогнула. Щель открылась на толщину пальца, в отсек просочилась тень.

Софья выскользнула внутрь, как будто её вытолкнул сам "Восток". Серый комбез перемазан, капюшон натянут, лицо наполовину скрыто, глаза лихорадочно быстро пробегаются по углам. Она сразу же задвинула дверь обратно, не включая верхний замок, только нижнюю защёлку.

— Ты с ума сошла, — прошипел Лекс, тут же опуская голову к щиту, чтобы снаружи через смотровую щель не увидели лишнюю фигуру. — Здесь охрана ходит каждые десять минут.

Софья пересекла отсек двумя быстрыми шагами, встала к нему почти вплотную, запах дешёвой мази и пота смешался с привычным маслом.

— Кто-то нас сдал, — сказала она тихо, без разгона, как констатацию поломки.

Лекс почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло.

— Конкретнее, — так же тихо ответил он, не поднимая взгляда. — "Нас" — это кого?

— Шрама нет, — её голос стал жёстче. — Связного тоже не видели с ночи. Двух человек "временно перевели наверх". Угадаешь, что это значит?

Лекс медленно закрутил последний винт, хотя тот был и так затянут.

— Значит, у них были имена, — выдавил он. — И эти имена им кто-то дал.

— Не "кто-то", — она шагнула ещё ближе, плечо почти коснулось его руки. — Либо кто-то из наших, либо тот, кто рядом с нашими крутился. Коридоры, "гараж", техзоны. Хвосты. Совпадения.

— Намекаешь? — он всё-таки поднял глаза.

— Я констатирую, — отрезала Софья. — После вчерашнего у них есть точки по времени, сектору и людям. Патруль не выходил на связь, блок мигнул, в журналах — "ремонтные работы по линии". Хочешь угадать, чья подпись там стоит?

У Лекса на секунду пересохло во рту.

— Моя, — сказал он.

— Умный, — горько усмехнулась она. — Охрана уже ходит кругами. Подполье тоже. Они ищут утечку. Каждый смотрит на соседа как на нож.

В голове у Лекса поднялся гул, перекрыл даже шум насосов. Варианты вспыхивали и гасли.

"Бежать. Сейчас. Снять комбез, уйти в другой сектор, раствориться в нижних, пока не поздно".

"Куда? 'Восток' — это коробка. Здесь негде спрятаться, только сменить угол клетки".

"Продолжать. Делать вид, что всё под контролем. Но чем дальше — тем глубже нож, и тем больнее, когда его выдернут".

— У тебя есть вариант "свалить красиво"? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Или ты пришла просто сказать "всё плохо"?

— Если бы я хотела бежать, — тихо ответила Софья, — я бы не пришла. Я бы уже шла к шлюзам.

— В Пустошь? — усмехнулся он. — Там, по крайней мере, честно убивают.

— Нет, — она покачала головой. — Вверх. К тем, кто делает вид, что рулит. У меня всё ещё есть доступ, прикрытия, пару фамилий, которые можно уронить как щиты. У тебя — нет. Тебе там дадут только один выход: через карцер.

Эти слова легли тяжёлым грузом.

— Тогда что? — прошипел Лекс. — Сидеть, ждать, пока за мной придут свои или их?

Софья посмотрела на него пристально, не отводя взгляда.

— Я пришла спросить, ты всё ещё с нами или уже начал искать запасной выход, — произнесла она. — Мы можем использовать эту волну допросов, чтобы спрятать следы. Ложные маршруты, подменённые метки, другой "зачинщик". Но это значит — ещё глубже залезть в их системы. Ещё сильнее светиться.

— А если сказать, что я отвалился? — тихо сказал Лекс. — Что я больше не в игре?

— Никто не поверит, — сразу ответила она. — Ты уже слишком много знаешь. И они это понимают. И наши тоже.

Внутри у него зашевелился знакомый холодный страх — тот, что появился, когда он первый раз увидел мёртвого Резьбу в тумане. Только теперь вместо Пустоши — стены "Востока". Бежать — некуда. Оставаться — значит ходить с мишенью на спине.

— Чёрт, — прошептал он. — Чувствую себя трубой, в которую с двух концов дуют и ждут, когда лопнет.

— Добро пожаловать в мой мир, — усмехнулась Софья почти безрадостно. — Решай, Лекс. Либо идёшь глубже, либо готовься, что тебя первым кинут в котёл, когда захотят "показать пример".

За дверью коридором прошли шаги, кто-то стукнул гаечным ключом по трубе, подзывая смену. Софья на секунду застыла, потом отступила в тень между агрегатами.

— Подумай быстро, — шепнула она. — У нас осталось очень мало времени, в котором нас ещё не объявили виноватыми официально.

Дверь щёлкнула, и она исчезла так же тихо, как пришла.

Лекс остался у щита, с отвёрткой в руке и вибрацией "Востока" в груди. Внутри две половины тянули в разные стороны: одна шептала "вырвись, пока ещё можешь", другая рычала "если уйдёшь сейчас — похоронишь тех, кто останется".

Он стиснул зубы, закрутил последний винт до упора, слушая, как металл скрипит под пальцами.

"Бежать некуда", — пронеслось. — "Значит, придётся идти дальше. И надеяться, что до котла ещё пара витков есть".

В этот раз даже до столовой не дошли — время "на еду" выдали такое же, как и пайку: урезанное. Лекс, Нора, Гвоздь и пара техников со смены устроились прямо в углу мастерской, между двумя шкафами с инструментом. На перевёрнутом ящике стояла жестянка с номером партии, внутри — горсть сухой крупы, слипшейся в комки, и обломок сухаря, тощий, как оправдания элиты.

Нора ножом отковыривала куски, осторожно, чтобы не раскрошить всё в пыль.

— Так, — пробормотала она. — На всех — один сухарь. По правилам делёжки — тому, кто громче всех ноет, достаётся корочка.

Гвоздь шевельнулся, но тут же махнул рукой.

— Ладно, сегодня я пас. После утреннего допроса голос сел, не потяну честную борьбу.

Старый техник Кочерга, седой, с вечными мазутными пальцами, сидел рядом, поджав ноги, и грыз уже отданную ему щепотку крупы так, будто это праздничный ужин. Он крякнул:

— Делите по совести. Всё равно желудок сам решит, кто главный.

Нора переложила пару комков в ладонь Лексу, один — Гвоздю, остальное — по мелочи остальным. Сухарь она разломила на три части, самую маленькую оставила себе, корочку сунула старому, средний кусок — Лексу.

— Ты сегодня слишком много на себя поймал, — сказала она. — Держи.

— Повышение до среднего куска, — фыркнул Лекс. — Карьера растёт.

Крупа скрипела на зубах, язык пересыхал моментально, воды не хватало. Каждый ел быстро, всухомятку, не глядя особо по сторонам — как будто так можно было меньше думать о тех, кого уже не накормить.

— Говорят, наверху до сих пор не могут понять, что у них с патрулём случилось, — обронил кто-то у шкафа. — То ли сбой связи, то ли "враждебное воздействие".

— Враждебное воздействие, — буркнул Гвоздь. — Это когда тебя в Пустоши тварь жрёт. А то, что они сами в своих кишках не ориентируются — это уже диагноз.

Лекс молча жевал, слушая. Внутри всё сжималось, как от холодной воды по горлу. Картины боя всплывали сами: вспышка, крик, удар, кровь на броне. Он шевельнул плечом — бинт под комбезом неприятно потянул.

— Вы лица-то свои видели? — вдруг сказал Кочерга, осматривая их. — Словно вас не на смену согнали, а уже похоронили.

— Ага, — хмыкнул Гвоздь. — Ты лучше расскажи, как в прошлую войну у вас бак улетел. А то мы скоро забудем, что бывают истории, где никто не пропадает без вести.

Старик прищурился, комок крупы перекатился у него за щекой.

— Летающий бак, значит, хотите, — протянул он. — Ну слушайте, пока зубы ещё есть.

Он откашлялся, упёр локти в колени.

— Это было, когда "Восток" ещё не так хрипел, — начал Кочерга. — Нас тогда тоже гоняли щиты чинить, топливо прыгало, война, все дела. И вот стоит бак — здоровый, пузатый, полный на половину. По документам — пустой, понимаете? По документам у нас всегда всё или пустое, или исправное.

Нора ухмыльнулась, кусок сухаря у неё на ладони стал чуть менее тяжёлым.

— Сверху орут: "Слить остатки, закрепить, оформить". Ну мы с напарником смотрим: штуцер закис, крепёж ржавый, бак — как обиженный. Я ему говорю: "Давай аккуратно, а то улетим вместе с ним". Он смеётся: "Куда он улетит, он же приварен!.."

Кочерга выдержал паузу, глядя на них исподлобья.

— И в этот момент, — продолжил он, — "Восток" как дёрнет опоры, как шваркнет по грунту. Вибрация — как сейчас, только в три раза веселее. Ржавчина треснула, крепёж щёлкнул — и наш бак, мать его, делает шаг влево, шаг вправо и…

— И? — не выдержала Нора.

— И отрывается к демонам от пола! — старик оживился, руками показал дугу. — Как будто решил, что он тоже ходок, только маленький. Под потолок его, брюхом вперёд, мы вдвоём за шланг держимся, болтаемся, как сопли на ветру. Бак орёт, клапан свистит, топливо плещется.