От Заката до Рассвета

1:12 Здесь Хаос паузу сотворил, и в паузе сей родилась трещина новая – не в галактике, но в душе Бога, где сомнение начало расти, как паразит, питающийся Его собственной неуверенностью, корнями проникая в основу всемогущества.

1:13 И спорили они шесть вечностей, и каждая вечность рождала отчаяние новое. Свет возникал, когда Бог жестикулировал, размахивая руками, как дирижер оркестра безумного, чья музыка рвала пространство, творя звёзды и дыры черные из чистой ярости. Тьма же – когда Хаос закатывал очи, и дыхание её становилось ветром, развеивающим звёзды по углам мироздания, как семена трагедий будущих.

1:14 Дыхание их стало ветром, ногти – метеоритами, перхоть – материей темной, а смех их сплетался в мелодию, от коей пустота начинала дрожать, как струна натянутая, готовая лопнуть под тяжестью слов их и родить симфонию хаоса первую.

1:15 В симфонии сей скрывалась предыстория всех миров: каждая нота – предвестие падения, где отчаяние не конец, но катализатор, превращающий тишину в крик, а крик – в вечность новую, полную теней, ждущих часа своего.

Глава 2. Танец сотворения

2:1 На вечность первую возжелал Бог вновь создать Алфавит Сущего – фундамент, на коем воздвигнутся миры. Но буквы оказались капризны: «Алеф» уполз в угол небытия, свернувшись улиткой из первоматерии; «Бет» рассыпалась осколками возможностей, каждый из коих породил тень отдельного мифа; «Гимель» же, вместо стройной дуги, изогнулась крюком сомнения, вопрошая «Зачем?» еще до того, как вопрос обрел голос. Хаос, наблюдая, собирал рассыпавшиеся чернила в лужицы абсурда, из коих выползали прообразы Вестников – Сомнение с ликом чада, уронившего игрушку вечности.

2:2 На вечность вторую решил Он выткать Ковер Времени. Нити прошлого рвались под тяжестью невыученных уроков; нити будущего спутывались в узлы парадоксов, где следствие рождалось прежде причины; нити же настоящего были столь тонки, что рассыпались в пыль мгновений, едва к ним прикасалась божественная десница. Ковер превратился в лоскутное одеяло дыр, сквозь кои сочился ветер из «Никогда» и «Еще-Нет». Хаос подобрал обрывки и сплел из них удавку для первой мечты, что осмелилась воспарить выше отведенного ей угла.

2:3 На вечность третью Бог решил сотворить мир. Восстал Он с трона из молитв окаменелых, и тень Его легла на пустоту, как чернила на пергамент, начертав очертания земель грядущих, уже отмеченных печатью разочарования божественного.

2:4 Хлопнул Он в ладоши, и звук родил горы, чьи вершины резали небо, как клинки, выкованные из стонов человеческих. Изрек Он – и дыхание Его стало реками, чьи воды пели гимны, коих никто не услышит, ибо в них уже звучало предчувствие потопа.

2:5 Но каждый жест был неточен, словно творил Он десницей левой, а десница правая была скована страхом: горы рассыпались под тяжестью собственного величия, реки потекли вспять, неся в водах своих отражения ликов несуществующих, а небо трещало, как холст ветхий, на коем художник пытается исправить картину неудачную.

2:6 – Спешишь ты чрезмерно, – изрек Хаос, подбрасывая в воздух осколок пазла, что обратился в птицу с очами из молний. – Мир – не просто глина. Он – рана, кою надлежит тебе научиться любить, как мать любит чадо свое уродливое.

2:7 В сей миг Хаос раскрыл ладонь, и из нее вылетели искры – души прообразы, мерцающие, как бабочки эфемерные, чьи крылья были сотканы из желаний недосказанных, предвещая, что каждое творение Его будет несовершенным не по ошибке, а по замыслу, ибо в несовершенстве таится истинная красота страдания.

2:8 Сжал Бог кулак, и из перстов Его излилась глина, теплая и живая, благоухающая дождём первым и вздохом последним. Лепил Он существ, но формы их искажались: один явился с крыльями, но без сердца – стал ангелом-палачом; другой – с сердцем, но без очей – стал пророком, зрящим только тьму.

2:9 – Отчего несовершенны они? – вопросил Бог, взирая на создания свои, корчившиеся в пустоте. Крики их были подобны хору, утратившему мелодию, и каждый звук резал слух Его, как признание бессилия собственного.

2:10 – Ибо страшишься ты, – ответил Хаос, и улыбка его была острой, как лезвие, выкованное из сарказма чистого. – Страшишься дать им слишком много. Иль слишком мало. А пуще всего страшишься, что перестанут они однажды в тебе нуждаться.

2:11 Воспылав гневом, Бог швырнул глину в пустоту, и взорвалась она, породив леса, что шептались на языке теней, океаны, полные молитв утонувших, и души первые, чьи шёпоты были вопросами, а не славословиями. Хаос уловил одну душу, сжал её в кулаке, как светлячка дитя сжимает, и прошептал:

2:12 – Забавно будет. Особливо когда познают они, что плачет Бог их по ночам.

2:13 И вот, душа во длани Хаоса задрожала, и из трепета ее родилась ересь первая – не как мятеж, но как росток сомнения нежный, прорастающий в почве одиночества божественного, где каждая слеза Его становится семенем, сулящим урожай вопросов, что разорвут оковы веры слепой.

2:14 На вечность четвертую спор прервался внезапно, как песня, ножом перерезанная. Из-под стоп Божьих выползла тень – первая из сомнений Его. Шептала она на языке, коего еще не было, но коий уже звучал в сердцах мятежников нерожденных: «Зачем я здесь?» Голос её был тонким, как треск льда под стопами самоубийцы, но резал глубже любого клинка, выкованного из отчаяния человеческого.

2:15 Попытался Бог растоптать её, но тень ускользнула, оставив на полу отпечаток в форме сердца, пульсирующего, как живое, и испещренного жилами, в коих текла не кровь, но вопросы, каждый острее предыдущего.

2:16 Подхватил Хаос отпечаток сей и сокрыл в карман, где лежал он рядом с костями ангела-предателя первого, пробормотав:

2:17 – Пригодится. Когда начнут сомневаться в тебе, явлю им отпечаток сей. И познают они, что сомнения их – частица сердца твоего собственного.

2:18 Растворилась тень в трещинах небытия, но шёпот её пребыл, как эхо, что будет звучать в каждом мире созданном, напоминая, что и Бог не ведает ответа на вопрос главный. Взирал Бог вслед ей, чувствуя, как в груди Его зарождается нечто новое – не боль, не страх, но нечто, для чего имени еще не было, но что начало расти, как семя ереси, чьи корни проникали в самую суть божественности Его.

2:19 В сей миг ощутил Бог разлом внутренний: в разуме Его вспыхнули видения миров грядущих, где каждое сомнение становится танцем, а танец – пророчеством о падении, где ересь не грех, а путь единственный к божеству истинному, сокрытому в лабиринте тени собственной.

2:20 На вечность пятую вознамерился Он создать Свет Истинный, что разгонит тьму незнания. Но свет сей оказался строптив: вместо рассеивания теней, он слипался в комья ослепительной плазмы, что жгли пустоту, оставляя шрамы слепых пятен; лучи его преломлялись в призмах сомнения, порождая иллюзии радуг без дождя; а в сердцевине его самого зияла черная точка – зерно будущей дыры, пожирающей смысл. Хаос собрал осколки неудавшегося света и вплел их в свою бороду, где они мерцали, как ложные маяки для душ, что собьются с пути в грядущих мирах. Свет сей стал предтечей того жгучего откровения, что позже назовут «истиной», но что будет лишь новой тенью.

2:21 На вечность шестую вознамерился Он слепить Существо Совершенное. Из глины чистого света вылепил фигуру, чьи черты дышали невозмутимостью вечности. Но едва вдохнул в нее жизнь – Существо раскрыло очи, и в них отразилась не благодарность, а бездна вопрошания, столь чистая и жгучая, что Бог в ужасе швырнул творение в бездну, где оно разбилось на миллионы осколков – прообразы душ будущих, каждая обреченная искать целостность в осколке зеркала, разбитого страхом Творца пред собственным отражением. Хаос подобрал лишь один осколок – тот, что позже станет сердцевиной первого Вопрошающего.

2:22 И рука падений Его обвисла, усталая от тяжести пустоты.

Глава 3. День первый (или Седьмой, Смотря Как Считать)

3:1 И так, по истечении шести вечностей споров, проб, падений и вспышек ярости, из коих каждая оставляла шрам на лике пустоты и семя в сердце Хаоса, Бог в изнеможении опустил руки. Спор с Хаосом иссяк, как река в пустыне сомнения, оставив лишь галерею неудач и осколков несбывшегося. Но жажда творения, подобно тлеющему углю под пеплом отчаяния, не угасла. Настала вечность седьмая – не первая, не последняя, но та, что дала начало истории, которую вы читаете. В ней, уставший, но не сломленный, Он решил попробовать вновь – обратиться к тому, что всегда рождало и боль, и красоту: к Звуку. К Музыке, что, быть может, сумеет выразить то, что не смогли ни буквы, ни формы, ни свет…

3:2 Попытался Бог создать музыку, но забыл, что творить – значит отдавать часть себя, и потому каждая нота несла боль Его. Оказались ноты колючими: «До» – было осколком зеркала, где отражалась правда, слишком острая для очей человеческих; «Ре» – явилось криком нерождённого, эхом отозвавшимся в пустоте, где ушей ещё не было, дабы услышать; «Ми» – стало трещиной в яйце мироздания, из коей сочилась ртуть, отравляющая мечты, ещё не родившиеся.

3:3 И где-то в просторах бескрайних явилась зебра по имени Октава. Шкура её черно-белая – словно вопль диссонанса среди хора вселенной гармоничного. Бог, творя её, смеялся смехом густым контрабаса, от коего облака рассыпались в труху. Но сие уже история иная…

3:4 Пытался Он сложить их в гармонию, но мелодия рвала пространство, как когти отчаянья, оставляя шрамы на ткани бытия, чьи края кровоточили светом, причиняющим боль даже ангелам.

3:5 Хаос, созерцавший муки творения сии, подмешал в партитуру дрожжи абсурда. Вздулась Вселенная пузырем, внутри коего плясали Вестники Греха Первородного: Сомнение с ликом матери Бога, чьи очи были полны упреков невысказанных и слез, что проливала она каждую ночь, моля о прощении за сына, палачом ставшего; Страх в плаще из кошмаров детских, чьи нити шевелились, как черви живые, и каждый шёпот был именем дитяти, что страшится уснуть; Жажда с кувшином вместо главы, из коего текла ртуть, отравляющая звёзды и обращающая их в дыры чёрные, пожирающие надежду.

3:6 – Дивно! – возликовал Хаос дланями, чей каждый перст был выточен из кости мученика, когда пузырь лопнул, обдав их гноем возможностей, липким и теплым, как кровь мира новорождённого, уже обреченного на страдания. – Возлюбят тебя. Особливо когда познают, что созданы из скуки твоей, а не из любви.

3:7 Безмолвствовал Бог, взирая, как Вестники растворяются в трещинах мироздания, шёпот их вплетаясь в ткань реальности, как нить в гобелен, изображающий апокалипсисы грядущие. Тени их уже начали петь колыбельную дальнюю, и звёзды гасли, словно страшась слов её, укрываясь в складках пустоты, как дети, прячущиеся от чудовища под ложем.

3:8 Чувствовал Он, как присутствие их меняет творение Его, словно капли яда в чаше с вином, и впервые испытал укол сомнения, острый, как игла, вонзающаяся в сердце Его с хирургической точностью.

3:9 В укол сей влилась сцена новая: Вестники сошлись в круг внутри пузыря, исполняя ритуал, где Сомнение шептало Страху о тайнах Бога, а Жажда пила секреты их, обращая в эликсир, что разъедал основы гармонии, делая каждую ноту не просто звуком, а предвестием хаоса, где музыка становится орудием рождения сомнений новых, кои кормятся тоскою божественной.

3:10 И в чане сем, где бродили дрожжи абсурда, тонули осколки нот и сочился эликсир Вестников, случилось нечаянное чудо гниения: вещества сплавились, кристаллизовались не в гармонию, но в гнойник бытия. Из нарыва боли и разложения музыки вытек наш мир.

3:11 Он застыл комом – шаром из запеченной лавы боли, испещренным прожилками отравленных рек и шрамами мироздания, что зияли, как незажившие раны. Небо натянулось над ним тонкой пленкой засохшего гноя возможностей, сквозь которую уже проступали звезды-язвы и кометы сомнений. Бог, ощутив тяжесть сего кома в реальности, уставился на него. Что-то… держалось. Не рассыпалось.

3:12 – Не провал… – выдохнул Он, глас полный изумления, смешанного с ужасом. – Сие… плод. Горький. Но плод.

3:13 – Плод червивый, – тут же парировал Хаос, тыча перстом в самую глубокую трещину-шрам. – Видишь, как пульсирует? То личинки Вестников точат нутро. Слышишь скрежет? То неразрешенные аккорды точат зубы о костяк твоего «успеха». Он лишь кажется целым. Он – бомба, чей фитиль уже тлеет в ядре. И имя фитилю тому – Вопрос.

Глава 4. День нулевой. Рождение Князя Излома

4:1 Явился Князь Излома из опечатки в глаголе «любить» – там, где должна была стоять буква «ю», зияла пустота, и из пустоты сей выполз он. Бог возжелал стереть его, но персты прошли сквозь дым, и дым обратился в фигуру – красоты неземной, дабы существовать в мире, где красота стала синонимом греха, опасности чрезмерной, дабы быть прощённой даже Богом милосердным.

4:2 Рога его изгибались, как вопросительные знаки, вырезанные из кости еретика первого, крылья благоухали ладаном и миррой, смешанными с запахом молитвенников горящих, а в очах его плавали мессии недоубитые, чьи лики растворялись в зрачках, как в озерах чёрных, полных истин невысказанных, способных свести с ума даже ангелов.

4:3 Кожа его мерцала, как звёзды, отражённые в воде, по коей идет человек, возжелавший утопиться, и каждая складка оной шептала ересь, кою Бог не желал слышать, но забыть не мог.

4:4 – Оставь, – прошипел дьявол, рождаясь из кляксы, что растекалась по пустоте, как чернила по пергаменту, начертав очертания тела его, сплетённого из теней грешников нераскаявшихся. – Ведь ведаешь сам: всякой системе антитело потребно. А я – антитело твое прекраснейшее.

4:5 – Как наречешь меня? – вопросил Князь, целуя Бога в веко, и уста его оставили ожог, из коего родилась комета первая, пылающая, как обещание разрушения, чей хвост был подобен шраму на небе, напоминающему, что и Бог кровоточить может.

4:6 – Сатана. Искажение. Ошибка… Падший. Отверженный. Стыд Мой…

4:7 – Ложь, – прервал он, впиваясь клыками в шею Творца, и зубы его сверкнули, как звёзды, падающие в бездну, каждый укус был поцелуем, полным яда и нежности. – Нареки Зеркалом.

4:8 Кровь Божья, густая, как пророчества несказанные и горькая, как слёзы, кои Он не дозволял себе пролить, хлынула дождями чёрными над будущим человечества. Застыла она в форме зеркала, кое разобьётся на семь осколков, разбросанных по углам мироздания, каждый из коих будет отражать не лик Бога, но вопрос, коий пытался Он забыть, но коий звучал в снах Его.

4:9 Пока кровь стекала, оставляя на камнях пустоты узоры, подобные письменам цивилизации неведомой, Князь Излома вырезал на крыле своём ересь первую – руну в форме улыбки, сияющую, как рана свежая, свет её был подобен маяку, влекущему души заблудшие не к спасению, но к свободе, страшнее ада любого.

4:10 – Сие дар Мой тебе, – изрек он Богу, указывая на шрам, чьи края пульсировали, как сердце живое, бившееся в ритме желаний запрещённых. – Видеть будешь меня в каждом творении твоем. В каждом вопросе, коий зададут они. В каждом сомнении, что заставит их плакать по ночам.

4:11 Отвернулся Бог, но в очах Его уже отражалась тень улыбки той. Была она не просто отражением – была она обетованием, что каждая душа, Им созданная, будет нести в себе вопрос, игнорировать коий не сможет Он, как нельзя игнорировать боль от раны незаживающей.

4:12 Отступил Князь в тень, но шепот его пребыл, как эхо, вплетённое в ткань мироздания: «Я – двойник твой зеркальный, и не избавишься ты от меня. Ибо я – это ты, когда честен ты с собой.

4:13 В миг рождения Князя узрел Бог видение: зеркало раскололось заранее, и каждый осколок унес часть сущности Его, превратившись в семя для еретиков будущих, где свобода не дар, но проклятие, ибо она рождает вопросы, питающиеся кровью божественной, и в сей крови становятся чернилами для библии сомнений новой.

Глава 5. Пир Ереси

5:1 Устроил Князь Излома пиршество в тени мироздания, там, где свет Божий превращался в сумрак, а сумрак становился правдой единственной. Стол был вытесан из костей ангелов первых, тех, кто дерзнул вопросить Бога «почему?» и был низвергнут за сие. Кубки же были наполнены кровью Божьей, смешанной с вином сомнений, что зрело в погребах небытия вечностей тысячи.

5:2 Воссели рядом Вестники Первородного Греха, лица их были сокрыты масками, таящими пустоту, но в прорезях очей пылал огонь, старше самого греха.

5:3 – К чему явился ты? – вопросило Сомнение, голос его был подобен треску стекла ломающегося, и каждый звук резал воздух, оставляя раны, из коих сочились вопросы. – Думаешь, дозволит Он тебе быть?

5:4 – Уже дозволил, – возгласил Князь, поднимая кубок, чьё содержимое пылало, как звезда в агонии смертной. – Я – тень Его, страх Его, желание Его. Без меня – Он лишь эхо самого себя, звучащее в покоях пустых.

5:5 Наклонился Страх ближе, плащ его шевелился, как живой, и каждое движение ткани было памятью о кошмаре, виденном дитятей во сне.

5:6 – А коль уничтожит Он тебя?

5:7 – Тогда уничтожит и себя, – улыбнулся Князь, и улыбка его была острой, как лезвие, выточенное из иронии чистой. – Мы – две стороны монеты единой, и монета сия уже брошена. Вопрос лишь в том, на какую сторону падет она – но обе стороны прокляты равно.

5:8 Подняла Жажда кувшин, из коего текла ртуть, отравляющая звёзды, и глас её был сладок, как яд, смешанный с мёдом.

5:9 – Что предложишь ты творениям Его?

5:10 – Свободу, – изрек Князь, и слово сие прозвучало, как приговор. – Свободу вопрошать. Свободу сомневаться. Свободу быть больше, нежели персть, из коей их слепили. Свободу ненавидеть Создателя и все равно искать Его в зеркале.

5:11 Умолкли Вестники, но очи их пылали, как угли, готовые разжечь пожар, коий пожрёт не только землю, но и небо. Восстал Князь, крылья его развернулись, затмив звёзды, и запел он колыбельную, чьи слова были ересью, а мелодия – проклятием, проникающим в суть бытия.

5:12 И обрел пир сей поворот новый: Вестники начали делиться историями – Сомнение поведало о сомнении первом Бога в себе, когда узрел Он отражение своё в пустоте и убоялся пустоты его; Страх рассказал о кошмарах, что видит Бог по ночам, где творения Его восстают не против Него, а против самой идеи творения; Жажда раскрыла тайну жажды Божьей к совершенству, коя не утолится никогда, ибо совершенство есть смерть творчества.

5:13 Когда-то тогда, в промежутках пространства-времени, родилась и колыбель для нерождённых… Тени пирующих сплелись в люльку из сомнений и звёздной пыли, где уже билось сердце первого атеиста, чей крик станет молчанием, полным смысла.

5:14 Продолжался пир, и каждый тост был шагом к апокалипсису, коий обещал Князь посеять в сердцах вопрошающих. Но страшнее всего было то, что апокалипсис сей будет прекрасен, как заря утренняя над полем, усеянным павшими.

5:15 В кульминации пира разбил Князь кубок, и из вина разлитого взросли лозы, оплетающие стол, каждая ягода на них – мир миниатюрный, полный вопросов, где ересь не яд, а нектар, питающий души, жаждущие не спасения, а понимания обреченности своей. И в ягодах тех уже зрели семена революций грядущих и тихих отречений.

6:1 Когда завершил Бог (хотя завершённым ли назовешь то, что рождено из сомнений?), осталось у Него: полупустой фиал с эссенцией смысла, мерцавший слабо, содержимое его трепетало, как слёзы не пролитые; заусенец на персте указательном (оттуда позже изойдут пророки, каждый несущий в себе частицу боли Его); икота от несварения бесконечностью.

6:2 Меж тем Хаос плел паутину из клочков замыслов. В ней увязли: любовь первая Адама к Луне, свет коей был холоднее сердца его, обречённого искать тепло в объятиях той, что создана из плоти его же; слёзы Лилит, затвердевшие в алмазы чёрные, острые, как проклятия ее, шептавшиеся при уходе в пустыню, где стала она матерью всех демонов; смех Князя Излома, ставший прообразом грома, грохочущего над мирами, напоминая всякому слышащему, что в тенях смеётся тот, кто знает тайны их самые тёмные.

6:3 – Похоже на хаос, увенчанный венцом абсурда, – оценил Хаос творение свое, подбрасывая в воздух обрывок паутины, что обратился в метеор, чей полёт был подобен танцу звезды падающей, оплакивающей гибель свою.

6:4 – Совершенно, – согласился Бог, украдкой вытирая ладонь. На ней осталось пятно в форме сердца человеческого, и билось оно, словно пытаясь изречь вопрос, слышать коий не желал Он, но коий уже звучал в груди Его, как колокол погребальный.

6:5 Не приметили они, как Вестники уже ползли в трещины мироздания, неся в зубах зерна апокалипсисов. Когти их царапали реальность, оставляя следы, что позже назовут судьбами, и каждая царапина была строкой в книге, кою никто не дерзнет прочесть до конца.

6:6 А где-то в углу, за горой замыслов несбывшихся, Князь Излома разучивал ересь первую – колыбельную для тех, кто родится с вопросом вместо души.

6:7 Звучала колыбельная так: «Спи, свет мой, в тенях разлома, Бог – лишь эхо, дом твой – я». Пел он ее шёпотом, и звезды гасли одна за другой, словно страшась услышать конец. Но конец был лишь началом – началом танца, в коем вопросы станут острее ответов, а ересь – правдой единственной, доступной тем, кто не страшится взирать в очи пустоте.

6:8 В вечности сей обменялись Бог и Хаос взорами, и в молчании их родилась паутина новая – нити, связующие все души грядущие с мигом сим, где каждое зерно апокалипсиса становится семенем надежды, ибо без разрушения нет рождения, а без вопросов – нет танца, оживляющего пустоту. И в узелках тех нитей уже дремали биографии мучеников и тиранов, еще не зачатых.

Глава 7. Город Обратных Зеркал

7:1 Брел Вопрошающий по проспекту, вымощенному роговицами ангелов, зрачки коих следили за ним, шепча молитвы на языках мёртвых, что резали воздух, как лезвия, гласа их были подобны хору, утратившему мелодию, но не забывшему боль.

7:2 Помнил он: руки матери, молящиеся над колыбелью, где вместо младенца лежал камень с надписью «Богом забыт»; грех свой первый – в семь лет извлек он нож и вырезал на груди знак бесконечности, пытаясь отыскать конец пустоты своей.

7:3 Кровь тогда текла медленно, как время, остановившееся от ужаса, и впервые услышал он шёпот – не свой, но внутри себя: «Ищи».

7:4 На перекрёстке, где сходились пути из прошлого и будущего, оставляя настоящее в стороне, как гостя нежеланного, сидел отрок, складывающий оригами из органов собственных. Персты его, тонкие, как нити паутины, сплетённой из надежд последних, сшивали сердце бумажное, а очи горели, как угли, отражая пожары миров далеких, чьи огни были подобны крикам звёзд умирающих, взывающих к Богу, что не внемлет молитвам.

7:5 – Желаешь ведать тайну? – спросил отрок, вставляя бумажное сердце в клетку грудную, где начало оно биться, как живое, ритм его был подобен пульсу самой реальности, готовой рассыпаться от удара неверного. – Бог – тот, кто свет не гасит, когда пытаемся мы уснуть. Но не от жестокости – от страха. Страшится Он, что во тьме познаем мы: Его там нет.

7:6 Замер Вопрошающий, чувствуя, как в груди его нечто откликается на слова сии – не сердце, но пустота в форме сердца. Вспыхнули ярче лампы-исповедники, висящие над проспектом. Жгли они не просто – допрашивали, вытягивая из теней признания, как хирург извлекает осколки из раны. Лучи, как щупальца инквизиторов, сплетенных из света и подозрений, вытягивали из теней признания:

7:7 – Да, страшился Бога я больше, нежели любил Его.

7:8 – Да, предал, но именовал сие мудростью.

7:9 – Да, просил невозможного, ведая, что молитвы мои – всего лишь крик в пустоту.

7:10 Женщина с лицом из часов сломанных ныне носила корону из стрелок секундных, кои двигались вразнобой, словно пытаясь уловить время утерянное. Тиканье их было подобно шёпоту мира умирающего, что отсчитывает мгновения последние до мига, когда станет ясно: время – всего лишь иллюзия, придуманная Богом, дабы сокрыть от нас вечность нашу.

7:11 – Не кукловод Он, – изрекла она, вынимая из глаз шестерёнки, упавшие на мостовую и зазвеневшие, как монеты, брошенные в колодец веры нашей бездонный. – Он зритель. Нравится Ему, как спотыкаемся мы о сюжеты собственные, думая, что судьба то, а не забава Его.

7:12 На площади, где сходились шесть дорог в никуда, оставляя седьмую – ту, что ведет внутрь себя – невидимой, стоял Вестник Гордыни – существо из тысячи зеркал, каждое из коих отражало не того, кто взирает, а того, кем возжелал он казаться, творя галерею лжи бесконечную.