Под одним небом две судьбы

Еще я нервничала, раздумывая о своем ночлеге. Вряд ли расследование завершится в один день, и где мне придется ночевать? Не в поместье же моего спасителя?

Украдкой я посмотрела на него. По нему совсем неясно, поднимался ли подобный вопрос в мыслях Сюй Цзе. Он что-то тихо насвистывал себе под нос и, казалось, настроение его было приподнятым.

Вскоре мы подъехали к воротам Запретного города. Они были еще грандиознее, чем я могла представить. Гигантские красные стены, крытые золотой черепицей павильоны, уходящие ввысь, и каменные стражи-драконы с горящими глазами, словно живые.

Слуги почтительно расступались перед Сюй Цзе, падая ниц. И я ловила на себе их быстрые, любопытные взгляды. Я читала в них вопросы: кто эта исхудавшая, просто одетая женщина, что идет позади их военачальника? Их молчаливое внимание было тяжелее открытой неприязни.

Идя по бесконечным галереям, я смотрела на мощную спину Сюй Цзе, и меня пронзило внезапное осознание.

Небеса, какая я страшная дура. Все время дерзила, спорила и требовала что-то от человека, чья власть в этих стенах была почти безгранична. Он был не просто военачальником; он был столпом империи, одним из тех, чье слово могло вознести или уничтожить. И он терпел мое ворчание. Обжег руки, спасая меня из огня. Снизошел до сделки. Поистине, его терпение было достойно мудрецов-отшельников, что годами медитируют на заснеженных пиках.

Я сглотнула, ощущая, как жар стыда разливается по щекам, и намертво прикусила язык, дав себе слово быть осмотрительнее.

Наконец, мы вошли в одно из строгих зданий. Там какой-то молодой секретарь низко поклонился генералу, пропищал, что нас кто-то ждет, и отпрыгнул в сторону.

Сюй Цзе без лишних слов провел меня в просторный кабинет, где за низким столиком, заваленным свитками, сидел мужчина и что—то быстро писал.

— Чжоу Юй, — произнес Сюй Цзе, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдаленно похожего на тепло.

Незнакомец поднял голову.

На вид ему было чуть меньше тридцати, он был статен, хорошо сложен. В нем тоже чувствовалась военная выправка. Но в отличие от моего провожатого, его лицо располагало к себе. Он отложил кисть, и на его губах играла легкая, доброжелательная улыбка.

— Сюй Цзе — он поднялся, и его движения были плавными и полными достоинства. — Как быстро ты вернулся. Если честно, я думал, что ты основательно осядешь на границе. Воины из Цуаньцюй совсем распоясались.

— С ними заключен мир,— отмахнулся Сюй Цзе и слегка подтолкнул меня вперед. — Гораздо больше меня волнуют воины из Тьешаня. Те желают сменить границы. Но я приехал не для бесед о войнах. Это та самая девушка, о которой я тебе писал. Ли Вэй. — подтолкнул он меня к Чжоу Юю. — Госпожа Ли, это мой старый друг, генерал Чжоу Юй, ныне один из начальников департамента в Министерстве наказаний.

Чжоу Юй повернулся ко мне, и его взгляд не был оценивающим или колючим. Он был просто внимательным.

— Госпожа Ли, — он склонил голову в вежливом, но не рабском поклоне. — Сюй Цзе в своих письмах расписал вашу историю так красочно, что я начал переживать, не сменил ли он на досуге меч на кисть писателя. Но теперь, глядя на вас, понимаю, он, кажется, даже кое-что приукрасить не сумел. Прошу, присаживайтесь. Обсудим ваше положение.

Он жестом указал на циновку у стола. Его приветливость была так непохожа на ледяную сдержанность Сюй Цзе, что на мгновение я растерялась и покраснела. Я никогда не умела принимать комплименты, а уж Ли Цзянь и подавно. Но затем я собралась с мыслями.

Я села, стараясь сохранить подобающее достоинство, пока два генерала усаживались напротив. В висках забился пульс. От того, что скажет этот улыбчивый Чжоу Юй, зависело все.

Он сложил руки на столе, и его выражение стало чуть более официальным, хотя тепло в глазах не угасло.

— Госпожа Ли, ваше дело... Признаю, сообщение Сюй Цзе застало меня врасплох. Подобные расследования требуют месяцев, связей, деликатности. — Он обменялся взглядом с моим спутником, будто ища поддержки. — Но за то короткое время, что было в моем распоряжении, я кое в чем преуспел. Опросил старых слуг в вашем доме. Нашел и вызвал двух независимых астрологов. Более того, — он понизил голос, — мне удалось уговорить нынешнего главного дворцового предсказателя тайно взглянуть на тот старый гороскоп.

Я застыла, не дыша, впитывая каждое слово.

— И что же там? — шепотом произнесла я.

— Их вердикт единодушен, госпожа Ли. Все ошибка или навет. Вы не родились под несчастливыми звездами. Тот прогноз, из-за которого ваша семья от вас отвернулась грубый фарс. — Он сделал паузу, давая мне осознать услышанное. — Официально это тоже будет признано ошибкой. Но будет сложно доказать, что это было сделано специально. Все подвержены заблуждениям, даже мудрейшие старцы при дворе.

В его глазах я прочла невысказанное: он думал иначе. Он был уверен, что это подлог, впрочем, я сама знала об этом с первой секунды. Но подтверждение от других астрологов о том, что я, точнее Ли Цзянь, не родилась под несчастливыми звездами, стало для меня облегчением.

— Старого астролога, к сожалению, уже нет в живых, — продолжил Чжоу Юй, разводя руками. — А госпожу Ван Яньси... наказать ее, предать суду за проступок, в котором формально нет злого умысла... у меня нет таких полномочий. Закон справедлив для всех, но он слеп к таким... тонкостям.

Он достал из стопки свитков один, туго свернутый, с тяжелой печатью Министерства наказаний, и протянул мне.

— Однако я исполнил, что от меня требовалось. Ваше имя очищено. Этот документ подтверждает, что прогноз в отношении Ли Цзянь был ошибочным. Копия моего приказа уже отправлена в поместье Ли.

Я помрачнела. Значит, семья Цзянь уже в курсе, и мое появление не будет эффектным. К тому же чуточку удручало, что никто из поместья Ли не явился, чтобы меня встретить. Получается, им наплевать на дочь, что томилась много лет в суровых стенах?

Чжоу Юй словно прочитал мои мысли.

— Мои люди сообщают, что ваш отец, Ли Жунь, прочитав письмо, буквально схватился за голову. Он немедленно начал собираться в дорогу, чтобы вернуть вас из Гуйчуань. Им пришлось его остановить, сказав, что вас уже везут сюда. Сюй Цзе об этом предупредил. Так что, госпожа Ли, вас ждут.

Странно, но в груди что-то шевельнулось, будто кто-то внутри меня разлил теплый чай. Отголоски памяти Ли Цзянь отозвались на упоминание отца. Очевидно, что она по нему скучала и любила.

Я вздохнула, а Чжоу Юй нахмурился.

— Но теперь, зная все это, зная, что вы считаете это подлогом и вините во всем мачеху... Скажите честно, не опасно ли вам возвращаться в этот дом? Змея, которую лишь потревожили, но не обезвредили, кусается больнее всего.

Рядом Сюй Цзе, до этого молчавший, как величественная гора, наконец изрек:

— Он прав. Ты получила то, за чем шла — свое имя. Какие дальнейшие твои намерения? Если твоя мачеха действительно совершила подлог, она не обрадуется взрослой дочери. Обязательно добьется твоего уничтожения. Тебе опасно оставаться в родном доме.

— А где же мне находиться, как не в родном доме? — округлила я брови.

— Мое предложение все еще в силе. Работай на меня, и ты будешь под моей защитой. Я всегда защищаю своих людей.

В этом я не сомневалась, он защитит. Но цель моя была другой. Я искала справедливости, а после дороги в свой мир. Внимательный Сюй Цзе будет помехой.

— Я благодарна вам обоим, — сказала я тихо, но четко, сжимая свиток так, что костяшки пальцев побелели. — Вы вернули мне честь. Но... — я перевела взгляд на Сюй Цзе, — я не просила у вас защиты. Я просила правосудия. И мое место сейчас с семьей. Я хочу посмотреть им в глаза. Всем им. Верните меня домой, господин Сюй. Отвезите меня и Сяо Лань к поместью.

К счастью, генерал не принялся меня уговаривать. Он кивнул и в очередной раз переглянулся с Чжоу Юем.

— Тогда идем, Ли Вэй, — сказал он и первым потянулся к двери.

Я много раз поблагодарила чиновника из Министерства наказаний, не забывая каждый раз поклониться. В какой-то момент Сюй Цзе меня даже поторопил.

— Госпожа Ли, ты решила расшибить свой лоб? Раз ты не хочешь работать на меня, то не забывай, что я трачу на тебя свое драгоценное время.

Опомнившись, я повернулась к военачальнику и промямлила.

— Я прошу у вас прощения.

— Идем, — подтолкнул он меня к выходу, — иначе твоим извинениям не будет конца.

Через полчаса мы ехали по улочкам Луаньаня, по тому самому кварталу сановников. Рядом сидела Сяо Лань и дрожала, не давая мне наслаждаться пейзажами города.

Повозка, наконец, остановилась. Я откинула занавеску и увидела знакомые по чужим воспоминаниям резные ворота поместья Ли. У ворот теснилась толпа людей, и мое сердце на мгновение замерло.

Сюй Цзе вышел первым, и его появление заставило всех присутствующих почтительно склонить головы. Все изумились ему, не ожидали, что чиновник настолько высокого ранга привезет меня к порогу.

Я на всякий случай ущипнула себя возле локтя, потому что все стало похожим на сон, а потом, ощутив молниеносную боль, последовала за мужчиной.

На меня тут же нацелились чужие взгляды. Складывалось впечатление, что вышло не одно семейство Ли и часть прислуги, но еще сюда позвали поглазеть на возвращение блудной дочери и соседей.

Мне было неуютно и страшно. Я инстинктивно шагнула за спину Сюй Цзе.

Это не укрылось от пожилого мужчины, чье лицо было испещрено морщинами. Он выделялся на фоне женщин ростом и седой, ухоженной бородой. То был Ли Жунь, мой отец. По-моему, его расстроило, что я не бросилась ему на шею и предпочла оставаться в тени.

— Доченька моя Цзянь — его голос дрогнул, и он, не в силах сдержать эмоций, сделал шаг вперед, но затем, опомнившись, развернулся к Сюй Цзе и низко, до земли, поклонился. — Генерал Сюй, благодарю вас. Благодарю за милость, за то, что вернули мне дитя. Я вечный ваш должник

Он продолжал бы сыпать благодарностями, но Сюй Цзе холодно и кратко остановил его:

— Я лишь исполнил долг и просьбу этой девушки. Дальше — ваши семейные дела.

Он повернулся, чтобы уйти, но напоследок его тяжелый, всепонимающий взгляд упал на меня. В нем читалось предупреждение и что—то еще, что я не могла понять. Я бы хотела с ним попрощаться, все—таки без его помощи я могла и не добраться так далеко, но он стремительно вскочил в седло подведенной к нему лошади и уехал.

Наступила неловкая тишина. Отец снова посмотрел на меня, и на его глазах выступили слезы.

— Цзянь прости старика. Я был слеп и жесток. — Он потянулся, чтобы обнять меня, и его движение тут же прервал тонкий, сладкий голос.

— Конечно, конечно, как же мы все рады, что наша доченька вернулась домой целой и невредимой. Ли Цзянь, ты так выросла, превратилась в красавицу.

Я обратила свой взор на женщину, которая прервала речь отца. Естественно, это была Ван Яньси, с которой я так долго жаждала встречи.

Она была ослепительно красива, несмотря на ее годы. Чем-то походила на утонченную, фарфоровую куклу. Она улыбалась, а ее глаза нет. Они были холодны и непроницаемы.

Мне стоило что-то сказать, разрубить этот лед неловкости, что возник между нами.

— Отец, — я почему-то захрипела, а в ребрах меня что-то кольнуло, — я вернулась. Я с вами.

Точка нервозности прошла, и он, наконец, набрался храбрости, чтобы меня обнять. Он сделал шаг, развел руки, а потом прижал к себе. Я даже почувствовала на коже его пару слезинок, что предательски выступили у старика.

— Моя Цзянь.

Имя Ли Цзянь отрезвило и нарушило величественность момента.

— Да, отец, — мягко сказала я, отступая на шаг и отвешивая церемонный поклон сначала ему, затем мачехе. — Я твоя Цзянь, но в монастыре меня прозвали по-другому. Прости, но я привыкла к тому обращению. Прошу впредь называть меня Ли Вэй.

Легкий шорох прошел среди домочадцев. Отец смущенно замолчал, но Ван Яньси улыбнулась еще шире.

— Как пожелаешь, дитя. Ли Вэй — прекрасное имя. Нас уже оповестили, как жестоко с тобой обходились, как монастырь тратил наши деньги, но плохо заботился о послушницах. А ты выстояла и выдержала. Да, имя Ли Вэй тебе подходит.

Она, как и Ли Жунь, меня приобняла и расцеловала в обе щеки. Но эти мгновения продлились меньше, чем длится вспышка молнии.

За ее спиной стояли две девушки. Старшая, я помнила ее имя, Ли Цзяо, смотрела на меня с таким неприкрытым высокомерием и неприязнью, что воздух, казалось, застыл между нами. Ее взгляд скользнул по моему простому платью, и она едва заметно фыркнула. Младшая сестра, Ли Ся, и ее имя я тоже не забыла, выглядела растерянной, ее большие глаза метались от меня к матери и обратно. Она казалась подвешенной на нитки марионеткой, ожидающей указаний.

Немного в стороне, почти спрятавшись за спиной служанки, стоял юноша. Ли Лунь. Мой единокровный брат. Его голова была низко опущена, и он не смотрел ни на кого, уставившись в землю. Память Ли Цзянь подсказала мне: его все здесь считали "дурачком", "слабоумным". Но также наплывами приходили картинки, что он обожал рисовать, читать трактаты ученых и играть с животными. Дурачки не читают трактаты, слабоумные не рисуют.

Его пальцы нервно перебирали край рукава, движения были скованными. Он избегал взглядов, звуков, этой давящей толпы. Во мне родилось понимание: это не слабоумие, скорее, легкая форма аутизма, уединенность в собственном мире.

— Брат Лунь, — обратилась я к нему с нежной улыбкой.

Я должна о нем позаботиться. Если он болен, у него расстройство, то ему несладко приходится. Семья Ли сослала Цзянь на долгие десять лет. На что они еще способны? А если сошлют и его?

Он пошатнулся, но не поднял глаз. Однако я заметила, как уголок его рта дрогнул. Он меня узнал.

Ван Яньси тут же вставила, голосом, полным фальшивой заботы:

— Ах, не обращай на него внимания, Ли Вэй. Ты была мала, наверное, забыла. Он у нас не такой, как все. Не понимает толком, что происходит.

— Хватит, Ван Яньси, — прервал жену Ли Жунь, оглядываясь по сторонам и, определенно мечтая, как можно быстрее спрятаться за высокими стенами, поговорить без любопытствующих. — Цзянь, прости доченька, — он спохватился и поправился, — Ли Вэй все помнит. Да, Ли Вэй?

Он обеспокоенно на меня посмотрел, явно мучаясь угрызениями совести за содеянное. Я могла бы оставить его в этой пучине вины, но именно сейчас решила пожалеть. Я устала, впечатлена, голодна и рассеянна. Мне не до планов, интриг и мести.

Я дотронулась до руки отца, а потом похлопала его по плечу.

— Я помню лишь хорошее, батюшка. А плохое... его нельзя помнить в такой счастливый момент.

Ли Жунь от моих ободренных речей чуть ли не расцвел. Он дал знак, чтобы стражники затворили ворота поместья.

Мы вошли за высокие стены. Внутри царила умиротворяющая красота, которую я помнила лишь обрывками: извилистые мостики над прудами с карпами, павильоны с загнутыми крышами, утопающие в зелени. Однако теперь я видела все это иными глазами — не ребенка, а взрослой дочери, наконец—то допущенной в потерянный рай.

Мой отец, казалось, был готов переместить для меня и луну, и звезды. Его раскаяние было физически ощутимо.

— Вэй, дитя мое, скажи, чего ты желаешь? Любые яства, любые наряды... Все, что угодно! — он суетился вокруг меня, и в его глазах стояла неподдельная боль. Видеть его таким было одновременно трогательно и невыносимо. — Но прежде ужин, да, сначала ужин, — опомнился он.

Силы мои были на исходе. Долгая дорога, нервное напряжение встречи и сытная, хоть и натянуто-церемонная трапеза сделали свое дело. Я сидела за низким столиком, и веки мои неодолимо тяжелели; я боролась со сном, как ребенок, кивая головой. Еще мне было совестно перед Сяо Лань, которая тоже перенесла тяжелую дорогу, но ей приходилось стоять на улице и ждать, когда ее госпожа перекусит.

Ван Яньси, с ее безошибочным чутьем хищницы, тут же подобралась к добыче.

— Бедная девочка совсем измоталась. Немудрено, после всех мытарств. — Ее голос был сладким, как сироп. Она щелкнула пальцами, и к нам приблизились две служанки. — Проводите госпожу Ли Вэй в ее покои. Пусть хорошенько отдохнет.

Я заставила себя встряхнуться, протирая глаза.

— Благодарю за заботу, матушка, — сказала я подчеркнуто вежливо. — Пусть меня проводят. Но меня тревожит судьба моей спутницы Сяо Лань. Мы вместе уехали из Гуйчуань. Я бы хотела, чтобы она осталась и стала прислуживать мне. Я уже привыкла к ее рукам.

Отец, не видя подвоха, тут же поддержал:

— Конечно, конечно! Пусть девушка останется с тобой. Будут ли еще какие-то пожелания?

Ван Яньси на мгновение застыла. Ее улыбка не дрогнула, но в глазах мелькнула ледяная искорка. Спорить с волей Ли Жуня при всех она не посмела, но я отметила, как скривилось ее лицо, когда я попросила себе помощницу.

— Как пожелаешь, дитя, — произнесла она, и ее голос чуть сдвинулся по тону. — Тогда проводите госпожу в... Павильон Забвенных Слив. — Она сделала маленькую паузу, наслаждаясь скрытым смыслом своего распоряжения. — Пусть обустроится там.

Название что-то зацепило в глубинах памяти Ли Цзянь, но усталость была сильнее. Я лишь поклонилась и, опираясь на руку Сяо Лань, пошла за служанками.

Дорога казалась бесконечной. Мы шли все дальше и дальше, вглубь сада, минуя ухоженные павильоны, пока наконец не остановились у небольшого, одиноко стоявшего здания. Воздух здесь был спертым и пахло сыростью.

Служанки молча распахнули дверь, поклонились и поспешно ретировались, будто боялись чего-то.

Мы с Сяо Лань переступили порог, и нас обдало запахом пыли, затхлости и запустения. В слабом свете луны, проникавшем через резные ставни, я увидела комнаты, которые, должно быть, не видели жильцов много лет. Паутина серебрилась в углах, на мебели лежал толстый слой грязи, а шелковые обои потемнели и местами облупились.

Сяо Лань ахнула и, подбежав к ложу, отшатнулась.

— Госпожа, посмотрите. Матрас... он весь изъеден молью. А запах? Здесь спать невозможно.Это... это унижение! — Она вся дрожала от возмущения. — Пойдемте сейчас же к господину Ли. Он должен все видеть. Как они смеют так с вами обращаться после вашего возвращения. И это тогда, когда их ошибка доказана.

Я стояла посреди этого печального царства забвения, и моя усталость внезапно куда-то улетучилась, сменившись холодной, кристальной ясностью. "Павильон Забвенных Слив". Теперь я вспомнила. Здесь жила мать Ли Цзянь. Здесь она умерла от тоски.

— Нет, Сяо Лань, — сказала я тихо, осматривая пыльные свитки на полках. — Мы никуда не пойдем.

— Но почему?! — в голосе девушки слышался укор.

— Потому что этого она от нас и ждет, — объяснила я, проводя пальцем по столу и оставляя четкую полосу на пыльной поверхности. — Ван Яньси подбросила нам приманку. Она ждет, что я, возмущенная, побегу жаловаться отцу. И тогда она скажет ему: "Видишь, Жунь? Она выросла дикаркой, без манер и благодарности. Ей не угодишь. Твое раскаяние для нее ничего не значит". И эта тонкая ниточка, что сейчас связывает меня с отцом, его чувство вины, она будет оборвана.

Я повернулась к Сяо Лань и продолжила:

— Нет. Пусть все думают, что я смиренная, покорная и милая. Пусть считают меня безропотной овечкой. У них будет иллюзия контроля. А мы... — я обвела рукой грязную комнату, — мы завтра, с первыми лучами солнца, возьмемся за тряпки и ведра. Мы сами приведем в порядок дом моей матери. А сейчас... сейчас мы просто ляжем спать.

Сяо Лань смотрела на меня с новым, смешанным чувством — жалости и восхищения.

— Но на чем же вы будете спать, госпожа?

Я сняла свой дорожный плащ и расстелила его на матрасе.

— Для нас с тобой и это роскошь после сырой кельи. Спокойной ночи, Сяо Лань.

И, свернувшись калачиком на грубой ткани, я почти мгновенно провалилась в сон, полный тревожных образов прошлого и неясных очертаний будущего.

***

Первые лучи солнца разбудили меня, вонзившись в глаза сквозь пыльные щели ставен. Воздух в Павильоне Забвенных Слив был спертым и влажным. Сяо Лань уже не спала, ее лицо выражало мрачную решимость.

— Сегодня мы вышвырнем отсюда все следы забвения, госпожа, — заявила она, подбирая свои худые плечи.

Очень смело и бодро для девицы, что недавно чуть не умерла от воспаления легких.

Мы принялись за работу. Вода из колодца оказалась ледяной, тряпки, что нам выдали, редкими и рваными, но мы не роптали. Я скребла пол, а Сяо Лань выбивала пыль из немногих уцелевших подушек. Время от времени я замечала краем глаза служанок, застывших в отдалении у входа в сад. Они не предлагали помощи, лишь перешептывались, глядя на нас с немым изумлением. Полагаю, им отдали приказ: не помогать и докладывать обо всем. Ван Яньси проверяла мою покорность.

К полудню в павильоне пахло уже не плесенью, а свежей водой и цитрусами. Пыль исчезла, обнажив убогую, но чистую суть этого места. Мебель была старой и потертой, стены — голыми, а окна — ветхими. Для дочери чиновника такое жилище было немыслимым. Мне были нужны средства, чтобы сделать его хотя бы пригодным для жизни. А уж красивым...

— Отец должен вернуться к обеду? — спросила я у одной из служанок, проходившей поодаль.

Та вздрогнула и, не поднимая глаз, пробормотала:

— Господин Ли на службе в Министерстве. Вернется только к вечеру.

Ждать приходилось долго, а я не славилась терпением. Если отправлюсь к Ван Яньси с подобной просьбой, то точно получу поражение в неначавшейся войне. А если не займу голову и руки, то сойду с ума в ожидании.

Я вспомнила о брате. Мой братец Лунь был одинок и не понят. Если я хочу выжить в этом доме, мне нужны союзники. И кому, как не ему, могла я предложить свою дружбу?

Попросив Сяо Лань продолжать уборку, я отправилась на поиски его покоев. Совсем не удивилась, что он тоже жил в старой части поместья подальше от глаз вредной мачехи.

Дверь была приоткрыта. Я заглянула внутрь и застыла на пороге.

Ли Лунь сидел на полу, скрестив ноги, и что-то негромко нашептывал. Но не себе. На его раскрытых ладонях сидели три кузнечика, и их стрекот вторил его тихому голосу, словно отвечая ему. Он не командовал ими — он разговаривал. И они слушались, перепрыгивая с пальца на палец в четком ритме, будто исполняя немой танец.

Кошмар. Никогда не любила насекомых, но я сдержала вскрик и глубоко вздохнула. Кажется, Ли Лунь обладал чем-то... даром, умением, которое ему позволяло понимать речь кузнечиков, а может, и других созданий. И это удивительно и прекрасно.

Я не стала подходить ближе, не захотела нарушать его пространство, я просто тихо обозначила свое присутствие:

— Здравствуй, братец Лунь.

Он вздрогнул и отполз в тень, но его кузнечики не разбежались. Они замерли, будто чувствуя его страх. Он медленно поднял на меня взгляд — не в глаза, а куда-то в область подбородка.

— Ты не убегаешь, Вэй? — хмурился он. — Все убегают, а ты нет.

— Почему я должна убегать? — недоумевала я. — Я поражена и восхищена. Тебя слушаются. Ты их выдрессировал? — прошла вперед и села на почтительном расстоянии.

Ли Лунь не отводил от меня взгляд, на последний вопрос он фыркнул.

— Это не дрессировка. Я их понимаю. Они... рассказывают о погоде, о том, где самая сочная трава. Сестры считают меня противным, матушка странным, а отец бестолковым. Зато кузнечики, ящерицы, птицы приходят ко мне и разговаривают.

У меня защемило сердце. Это очень грустно, когда в кругу своих родных ты остаешься одиноким. У Ли Луня проблемы с общением, а семья все усугубляла. Он видел, как увозят сестру, как от отчаяния умерла мать. Отец его не понимал, а мачеха и ее дочери не принимали. Мне было так жаль, что я едва удержала в себе слезы.

— Они выбрали себе мудрого собеседника, — печально улыбнулась я. — Мне никогда не давалось понимать язык трав и насекомых. Это великий дар.

Его губы дрогнули и изогнулись. Он видел, что я не боюсь, не насмехаюсь, не требую от него "нормальности". Я просто смиренно наблюдала.

Он молча указал на сверток рисовой бумаги, лежавший на его столе. Я вопросительно взглянула на него, и он кивнул. Я встала, подошла ближе, а развернув листок, ахнула.

На бумаге была изображена ящерица, застывшая на солнечном камне. Каждая чешуйка, каждый блик в ее глазах были выписаны с такой тщательностью и вдохновением, что казалось, вот—вот услышишь шуршание ее кожи по бумаге.

— Небеса, — прошептала я, — как же это красиво.

Так мы провели вместе несколько часов. Он показывал мне свои свитки с изображением птиц, змей, бабочек, а я молчала и слушала его редкие, отрывистые, но полные глубокого смысла пояснения. Не был он дурачком, он был прекрасным молодым человеком, чью гениальность даже не стремились осознать.

Когда нас позвали к ужину, я взяла с собой несколько его лучших работ. Он это видел, но не сделал мне замечание.

Вечерний прием проходил в главном павильоне. Там уже собрались все домочадцы. Мы с Ли Лунем припозднились, поэтому пришлось приносить извинения. Ли Жунь, выглядел уставшим, но увидев меня, моментально оживился.