Летучий корабль

— Курам на смех, — говорил Вадим Викторович с горечью. — Все через задницу — может, еще войска будут выбирать командующего? А что ты с Валерой не поделил? Он вообще-то странный парень — никогда не поймешь, что он говорит.

Переходя от тревожной реальности к шутке, Вадим Викторович вытащил из устных анналов все связанные с Валерой истории, и Павел понял, что может рассчитывать на отцовскую помощь. У дома Вадим Викторович тактично резюмировал их разговор:

— Все-таки подумай, не мечись из стороны в сторону. Запросишься обратно — Валера не возьмет, он злопамятный.

Они договорились, что Павел беспристрастно обдумает свой план, а Вадим Викторович пока разузнает обстановку.

Но Вадим Викторович оказался прав — подошел выборный день. Павел пробрался в зал, сопровождая Женю, который тараторил без устали, не закрывая рта. На сцене Павел узнал дощатую кафедру, знакомую ему по своей окаянной защите диплома. Надутый молодой человек в вареных джинсах, игнорируя зрителей, постучал пальцем по микрофону и проговорил: «Раз-раз-раз». Микрофон загудел.

На сцену гуртом высыпало начальство; все расселись. Павел старался уловить живой проблеск в свинцовом спокойствии Морозова, в его сонных глазках, которые сделались странно маленькими, в его плечах, над которыми дыбился твердый пиджак, но ничего не находил при всем желании: опытный боец обернулся для неприятелей неприступной крепостью.

Председатель кое-как добился тишины в зале. Морозова представлял трудовому коллективу секретарь партийной организации, который не был на «Витязе» освобожденным работником, то есть скромно знал свое место и не вылезал за пределы митингов и первомайских демонстраций. Морозов, в зависимости от момента, то терпеть его не мог и всячески третировал, то вообще не замечал. Соответственно, сотрудники «Витязя», зная, что Валентин Сергеевич не допущен к серьезным вопросам, привычно засыпали на его речах праведным сном. Морозов сидел, как бессмысленный истукан. Президиум, семь пожилых мужчин, одеревенели в неудобных позах на фоне пустого киноэкрана. Напряженную статику нарушил только Рыбаков, который взбежал на сцену и приземлился у края стола; Морозов даже не скосил на него глаза, а лишь сильнее осел в плечи. Рыбаков улыбнулся, подпер голову и состроил художественную позу с красиво сложенными пальцами. Наблюдая эту мизансцену, Павел удивился, насколько свободный в движениях Рыбаков на фоне закостенелого президиума с замшелыми уродцами — сутулые фигуры в бесформенных костюмах, клочья бесцветных волос вокруг лысин, стыдная кунсткамера, возглавляемая свирепым, изображающим пуп земли богдыханом — олицетворяет противоборство, происходящее в зале.

Настала очередь представлять варяга — от его имени вылез остроносенький, со складчатой, точно снабженной жабрами шеей, министерский чиновник, запевший про конверсию и международное сотрудничество. Публика недоверчиво заколыхалась. Международное сотрудничество в секретной отрасли, где всевозможные режимы неразглашения вошли в коллективную плоть и кровь, представлялось всем как пятое колесо к телеге, и никто не знал, зачем оно нужно и как с этим работать.

— Наши начальники хотят в самолетостроение впихнуть невпихуемое, — изрек внимательный Женя.

Каменный, со сцепленными на столе руками Морозов активно не нравился Павлу. Прекрасно зная, что именно директор продвигает желанный самолет, Павел все равно не справлялся с непроизвольной антипатией и уверял себя, что проект на самом деле не зависит от Морозова - что программа, которую пропустили через высочайшие инстанции, никуда не денется, и что новый руководитель, приди он к власти, займется темой еще активнее, чем старый.

- Каждый должен заниматься своим делом, - прокомментировал Женя. - Лучше, чтобы Морозов занимался «Витязем», а не эта моль сушеная.

Когда представитель министерства закончил речь, поднялся галдеж. Профсоюзные активисты выскочили в проход и вцепились в Морозова с вопросами о профилактории и о дачных участках, расположенных в болоте и оттого пренебрегаемых очередниками. Собрание грозило перерасти в хозяйственную склоку, а председатель отчаянным хрипом потребовал соблюдать регламент. Пока вокруг шумели, один из замов Морозова, преспокойно пожав всем ручки, поднялся и исчез в кулисах, а гармоничный Рыбаков перелистал бумажки, спустился со сцены и, держа осанку, встал под занавесом, окруженный группой приближенных, в которой Павел заметил и Игоря.

Председатель, крича в немилосердно гудящий микрофон, призывал собрание к порядку. Граждане, которые заскучали от бестолковости мероприятия, стали просачиваться к выходам; из кем-то открытых боковых дверей потянуло свежестью.

— Зачем так унижать человека? — поморщился Женя, и Павел увидел, что тот пристально разглядывает Морозова, чье окаменение теперь выглядело демонстративным.

Начали голосовать. Когда взлетели первые руки, Морозов встряхнулся — его глаза проснулись и забегали по рядам, пересчитывая конечности. Павел смог бы поклясться, что директор запоминает каждый персональный выбор своего непутевого электората. Занятно было смотреть, как у увлекшегося делом Морозова сразу втянулись хомячьи щеки и в умных глазах затеплился победный блеск. За него проголосовали почти все, и дисциплинированный Женя вскинул руку в ожогах от аккумуляторного электролита, но Павел призвал себя не поддаваться порыву. Он окончательно определил, что вообще не понимает, плох или хорош для «Витязя» новый кандидат, и счел себя обязанным воздержаться, обнаружив, что оказался в числе пяти невнятных дурачков. Голосующих за варяга оказалось больше: с энтузиазмом взметнули руки диссиденты местного разлива, и в разных концах зала обнаружилось еще несколько идейных противников Морозова, который учел эти неприятельские голоса со скукой, не найдя для себя ничего нового. На этом собрание закончилось, и публика стала расходиться. Женя отправился по своим делам, и Павел пошел по коридору один, но потом его догнал Игорь и зашагал рядом.

— Рыбаков голосовал за Морозова? — спросил Павел, хотя прекрасно видел, что это было именно так.

— Конечно. Почему он должен был голосовать против Морозова?

— Я воздержался, — сказал Павел.

— Ну и дурак, — бросил Игорь. Оскорбленный Павел открыл было рот, намереваясь поведать, что слепое почитание начальства недостойно мыслящего человека, но понял, что это будет глупо, и пристыженно смолчал.

— Знаешь, что Рыбаков машины закупал во Франции? — продолжал Игорь. — Те, что у нас в вычислительном центре, он как раз выписывал, через Мексику или Гондурас рассказывал — эпопея. Знаешь, как называется направление? «Маятник». С ума сойдешь!

Так Павел узнал, что у его мечты есть секретное название — и, когда хлопоты Вадима Викторовича принесли результат, он был уверен в себе, как человек, направляющийся к известной и точно определенной цели. Правда, он испортил отношения на старом месте, потому что Игорь задумал аналогичный побег, в рыбаковское подразделение, где международное сотрудничество было уже на мази. Но если к Игорю начальство снисходило доброжелательно, то выходка Павла, не обещавшего крупных достижений, выглядела помехой, нарушающей рабочий ритм. С таким багажом Павел предстал перед новым начальником, Глебом Николаевичем Бородиным, который быстро расхаживал по коридору вдоль окна, гася избыток энергии. Взятому в оборот новобранцу начальник устроил перекрестный допрос, и Павел, вынужденно следуя за Глебом Николаевичем по пятам, подробно рассказал, чему его наставляли в институте. Глеб Николаевич представил новичка нескольким встречным — среди них оказался начальник подразделения Юрий Захарович Лабазов.

Перед Лабазовым Глеб Николаевич, прекратив моцион, остановился, как вкопанный. Тот с печалью склонил голову, и его меланхоличная улыбка сделалась мрачной, словно мука за несовершенства мира раздирала душу начальника подразделения днем и ночью.

— Хитрый ты, Глеб Николаевич, — проговорил он со вздохом, и Павлу показалось странным сочетание ума и беспомощности в лабазовских глазах. — Правильно, что набрал женщин. К тебе такие молодые красавцы, — он кивнул на Павла, оценившего слово «красавец», как фигуру речи — пачками будут слетаться, как мотыльки на лампу.

Потом Глеб Николаевич завел Павла в комнату и с покровительственной полуулыбкой представил сотрудницам. Женщин было трое, и в одной Павел, оторопев, узнал Машу. Вторая, с каштановыми волосами, Валя — немного за тридцать и с обручальным кольцом — была, в отличие от нарядной Маши, в недорогом платье, а третьей была сорокалетняя кокетливо-простодушная Рената Евгеньевна, чьи непомерно высокие каблуки в представлении Павла мало соответствовали возрасту.

— Увел у Смоляницкого молодого специалиста, — игриво сообщал Глеб Николаевич, ловко барражируя между столами. — Там двое убежали: один к нам, другой — к Рыбакову. Конечно, губа не дура понятное дело, в командировки лучше в Париж, чем в Сары-Шаган. Вот где были все удовольствия. Клопы с кулак величиной. Делали так: кровать обливали кипятком, а ножки ставили в банки с водой — так эти твари лезли на потолок и пикировали. А самое страшное бывало по субботам. Из Ташкента приходил самолет с водкой, и все упивались вдрызг: на всю жуткую степь — ни одного трезвого.

Рената Евгеньевна по-хозяйски оглядела комнату и осведомилась у Глеба Николаевича, где он разместит сотрудника. Освоив стол, Павел посмотрел в окошко, привыкая к панораме, в которой перед наблюдателем открывалась перспектива соседних, родственных «Витязю» учреждений. За забором начиналась территория НПО «Полет» с ангарами, гаражами и кривобокими строениями. За ними электрически светилось здание НИИ «Туман», о котором злые языки судачили, что деятельность подозрительной конторы покрыта туманом, скрывающим вопиющий непрофессионализм и беспардонную растрату народных денег. Следом тянулась загадочная промзона с темно-кирпичными сараями, где временами речка-вонючка, протекая мимо обвитого колючей проволокой забора, окрашивалась в неестественные химические цвета. Дальше изгибалась железнодорожная ветка, за ней шла насыпь, и следом, за лесозащитной полосой — обычные жилые районы, разбавленные зеленью тополей и берез. Мирная картина упиралась в горизонт, над которым царило небо, усыпанное барашками перистых облаков.

Когда Вадим Викторович спросил, понравилось ли сыну на новом месте, тот изобразил эйфорию, покривив душой: пока нравиться было нечему. Четверо серьезных соседей по комнате отнеслись к новичку с прохладцей, не особенно полюбопытствовав, кого к ним занесло. На следующий день Павел решил, что с утра, не теряя ни минуты, погрузится в работу, но Глеб Николаевич задержался на несколько часов. Заминка взбесила Павла, заставив его елозить на стуле, напротив мучимой аналогичной проволочкой Маши, пока занятые коллеги по-свойски предлагали девушке упражнения, чтобы скоротать время.

— Займись личной жизнью, — посоветовал Лева, полноватый отец двоих детей, которого Павел посчитал поверхностным любителем сального юмора. — Зачем такое рвение?

— В самом деле, Маша, — согласилась Рената Евгеньевна, подпиливая ногти. — Давай мы тебя выдадим замуж?

— Я была замужем, — ответила Маша, и обвела шокированных мужчин горячим взглядом.

— Когда ты успела? — ахнула Рената Евгеньевна. — Ну это же, наверное первый блин — комом? Можно выйти еще раз.

— Можно выйти много раз, — подсказал спортивный, рано лысеющий лыжник и рыболов Георгий. Его, вроде словоохотливого, окружала невидимая стена отчуждения, сразу относя собеседника на почтительное расстояние.

— Нет, я выполнила биологический долг, — Маша вытянула в проход остроносые туфельки. — Имею право заниматься тем, что нравится.

— У тебя же нет детей? — продолжала удивляться Рената Евгеньевна. — Или есть?

Маша подтвердила, что у нее нет детей, и что она не представляет себя матерью.

— Рожать, чтобы продолжаться любить, чтобы рожать готовить, чтобы есть — это все не мое. Противно, что ли, — она передернула плечами. — Не люблю физиологию.

Очередная пошлость замерла у Левы на губах, войдя в диссонанс с напряжением Машиного голоса. Рената Евгеньевна выглядела изумленной, а Георгий, отхлебнув чаю из полулитровой емкости, констатировал:

— Тебе надо переориентироваться: именно у нас заложена физиологическая составляющая.

Разговор повернул к воспитательным вопросам, а потерявший интерес Павел, которому свои дети, не вызывая принципиального отторжения, виделись еще нескоро, задумался над неожиданным углом Машиного зрения и спросил себя, правильно ли он сделал, перейдя на программу, которая возбуждала в даровитых специалистах шизофренические идеи.

Ему уже чудилось в Маше нечто зловещее. Словно сама судьба, угрожая его планам, посылала ему эту сирену с фарфоровым румянцем на щеках. Встретившись с Машей взглядом, он отвел глаза; теперь симпатичная девушка тревожила его вдвойне: она, с ее трудолюбием и способностями, оказывалась его конкурентом, если в пополнении доискивались бы безусловного лидера. Он избавился от блистательного Игоря, но напоролся на круглую отличницу в ее сумасшедшем стремлении к свободе от женской доли. Проигрывать Игорю было не стыдно — проигрывать Маше было унизительно, и Павел понял, что у него нет выхода: ему оставался бешеный, до кровавых от бессонницы глаз, до скрипучей раскладушки в машинном зале, исступленный рабочий темп. А вечером, возвращаясь домой, он увидел на асфальте детские рисунки, и среди них кривой самолетик, в котором Павел признал реактивный истребитель. Разглядывая круглый ротик воздухозаборника, условный фонарь-глаз и гибкие птичьи крылья, попутно гадая: это «МиГ-15» или «МиГ-17» — Павел улыбнулся смешному шаржу и почему-то уверился, что нашел свое место.

Несколько дней он притирался к коллегам: пил со всеми чай и обсуждал политические новости, вызывавшие бурю в комнате, разделенной на ретроградов и сторонников прогресса — тихих и неагрессивных ретроградов было мало, в отличие от буйных реформаторов. Он уходил от разговоров с Машей, держась с девушкой подчеркнуто вежливо. Он не знал, отчего Маша его отталкивала: она, всегда готовая прийти на помощь, была добра и внимательна ко всем, а ее незаурядный ум, позволявший легко оперировать точными науками, превращался в цепкую хватку, когда вопрос касался быта. Маша была красива: Павел не раз спохватывался, что любуется румянцем ее кукольного личика. Но завоевательная энергия самоуверенной женщины отпугивала его — и было что-то непривлекательное в чертах Машиного лица, когда она поворачивала голову, натягивая шейные складки под подбородком. У нее были жирные волосы с мучнистой перхотью; придя на работу, она, сняв с расчески паутину, плавным жестом руки отправляла войлочный ошметок в мусорник — а, пока неаппетитный клок планировал в корзину, внутри Павла что-то гадливо вздрагивало.

Сторонясь Маши и неспешно перебирая, кто из женщин, окружавших его, заведомо свободен, Павел как-то вспомнил про занятную девушку с медовым затылком и смеющимися глазами, пережившую, как поведала ему Раиса Кузьминична, военно-полевой роман и всецело занятую больной матерью. Ее декларативный, со слов соседки, отказ от серьезных отношений означал, что она свободна и не недотрога — что она не недотрога Павел еще тогда установил по бедовым искоркам в ее глазах, по чуть насмешливой улыбке, по чему-то необъяснимому в выражении лица — по всему.

Как-то после работы он от безделья замаскировался на лавочке за яблонями у Ирининого дома, приладился к амбразуре между листьев и вперился в поворот с улицы. Стремительный и упругий шаг, схваченный боковым зрением, привлек его; он повернулся и узнал Лиду, которая так разительно отличалась от изможденной и вымотанной трудовым днем окрестной публики, и так раскованно и задорно, вскинув голову, летела над дорожными колдобинами, что очарованный Павел невольно ею залюбовался. Закатное солнце сквозь пересыпающуюся листву золотило ее мягкие волосы. На Лиде было ситцевое платье со знакомыми уже Павлу васильками, а с ее плеча свисала вязаная сумка. На «Витязе», где ухоженные и обеспеченные женщины норовили своими модными нарядами перещеголять друг друга, такие тряпки никогда не носили; Павел мог бы принять Лиду за гостью из убитой деревни или за пассажирку «колбасной» электрички, когда бы не знал, что перед ним москвичка. Ее, казалось, не волновало отличие ее простенькой одежды от приличных нарядов прохожих; расправив плечи и покачиваясь, она словно шла по песку. Восхищенный Павел заметил, что она босая, и что она легкомысленно помахивает босоножками, зацепив их тонкие ремешки за палец. Стояли теплые дни и еще можно было ходить босиком, но, чтобы кто-то прогуливался по городу без обуви, Павел в Москве наблюдал лишь на пляже в Серебряном Бору.

Пропустить такое было никак нельзя, и кавалер ломанулся из кустов, не разбирая дороги. Увидев его, Лида нахмурилась, но узнала шапочного знакомого и приняла его заигрывания спокойно. Павел шутливо предположил, что она занимается гимнастикой — на «Витязе» работал экстремал, который ходил по снегу босиком и иногда разворачивал для ночлега тент под балконом — но она лишь покачала головой.

— Каблук шатается, — сказала она.

— Надо прибить — заметил Павел.

— Прибей.

Павел подхватил ее реплику, как мячик, брошенный ему в пинг-понге:

— Я не ношу молоток и гвозди.

Он протянул руку, но Лида спрятала поноску за спину — Павел догадался, что она стесняется своей стоптанной обуви — но потом решилась и протянула ему многострадальные босоножки. Павел, который не умел чинить обувь, пошатал кривой каблук и хладнокровно отодрал его от подошвы, довольно заметив, как вздрогнула испуганная Лида.

— Теперь я, как честный человек, обязан возместить ущерб, — пояснил он.

Он знал, что у метро есть мастерская, и догадывался, что, если Лида не воспользовалась ею по дороге, то это значит, что у нее попросту нет денег на ремонт.

Лида хранила олимпийское самообладание. Павел направился к метро; девушка, подняв уголки виньеточных губ, двинулась следом.

— Уже не хромаешь? — спросила она, и его тронула ее чуткая к болезни наблюдательность. Он рассказал, что хромал, потому что неправильно приземлился, и получилось, что он ей первой рассказал о своем рисковом прыжке.

Сапожник долго приколачивал каблук и раздражающе мешкотно тянул руку к кнопке, медля включать шлифовальную машину. Терпеливый Павел не роптал, но, когда ему предъявили готовое изделие, он недрогнувшей рукой оторвал каблук снова и потребовал переделать, как положено, на совесть.

— Работа над ошибками — мой конек, — пояснил он Лиде. — Знакомый говорит, что я за него спасаю ситуацию, — он имел в виду Игоря.

Сапожник, оценив крепкие кондиции клиента, смолчал и приколотил каблук намертво. Павел сделал третью — на этот раз тщетную — попытку, и, награжденный за усилия, услышал радостный Лидин смех. Хохоча, они вышли на улицу, и Лида весело запрыгала по асфальту.

Они отправились бродить, куда глаза глядят. Павлова спутница говорила о себе без хитростей, и Павел узнал, что Лидина мать, Альбина Денисовна, больна диабетом, из-за которого ей по частям ампутируют ноги. Что Лида отучилась только десять классов и вынуждена работать, хотя Альбина Денисовна — кандидат химических наук. Что отец с ними не живет, и где он, Лида не знает, хотя, если судить по алиментам на шуструю сестру Ксюшу, с которой никакого нет сладу, он не благоденствует. Когда Лида говорила, наблюдательный Павел видел, как замирают припухшие веки над ее серыми глазами — и понимал, что она готова, как только ей помнится снисходительность благополучного счастливца, с ходу развернуться и уйти. Но Павел был предупредителен, и болезненно чуткая Лида не обижалась на его слова, а, услышав что-нибудь отрадное, расслаблялась, и в ее глазах скакали смеющиеся зайчики. Пара гуляла без цели, но Павел на любой развилке автоматически сворачивал на знакомую дорогу, к себе, и, когда они подошли к Павлову дому, красно-желтое закатное зарево погасло и наступил вечер.

— Вот и драка, — сообщила Лида, приметив, что на проезжей части сцепились двое.

Одним драчуном был Игорь. Стычка казалась серьезной, и Павел отстранил Лиду, но, когда он подоспел, Игорев соперник — парень с впалой грудью под рубашкой, приталенной с деревенским шиком — был нокаутирован коротким ударом. Тренированный Игорь, который с детства был мастаком на подобные атаки, отряхивался и прихорашивался так добросовестно, что даже не удивился, когда Павел прибыл к нему пост фактум.

— Отелло хренов, — процедил он злобно в ответ на вопрос. — Что? Да ничего!

Дернув плечом, он разгоряченной пьяной походкой зашагал к тротуару. Обессиленный противник лежал на мостовой, отбросив жилистую руку и едва подавая признаки жизни. Наклоняясь над поверженным с опаской — как бы тот не вспомнил, к примеру, про запрятанный в кармане нож или про битое стекло — Павел встретился с полными отчаяния глазами. Страдалец с суетливым страхом, что его добьют лежачим, ползком отпрянул от Павла.

— Не надо здесь лежать, — осторожно проговорил Павел, обеспокоенный тем, как непредсказуемо метались в орбитах эти безумные глаза.

Лежащий скрипнул зубами от бессилия, но боль отрезвила его, и он доверчиво, тяжело дыша, подался навстречу спасителю; Павел потянул на себя чужое, пахнущее потом тело. Он дотащил неуклюжего драчуна до газона и уложил под дерево, когда произошло то, чего он так боялся — в приближающемся шуме заскрежетали тормоза, и из-за угла вылетел грязный «Жигуленок». Автомобиль занесло и юзом протащило по дороге; потом он, оставляя резиновую полосу, вильнул, выровнялся, пролетел на красный свет через перекресток, и скрылся так же внезапно, как появился. Павел похолодел, представив себе этот торжественный выезд пятью минутами раньше. Звук двигателя стих за домами и наступила относительная тишина — такая отчетливая, что Павел разобрал приближающийся топот Игоря, который сначала бежал, но, разглядев, что проезжая часть уже пуста, замедлился на быструю ходьбу, подошел и встал, переводя дыхание. Упиваясь мгновением торжества, Павел не прерывал паузу. Он чувствовал, как преданно смотрит на него Лида. Спасенный из-под колес незнакомец засучил ногами, и потом, с усилием сохраняя равновесие, поднялся и побрел прочь. Игорь очнулся, неестественно сложил дрожащие губы в кривой улыбке и произнес:

— Чувак, у тебя талант к исправлению моих ошибок.

Он кивнул Лиде, отвернулся и зашагал к дому, на ходу восстанавливая твердость знакомой Павлу походки.

— Мерзавец, — бросила Лида вполголоса.

Павел, воздерживаясь повествовать об Игоревых дарованиях, ответил:

— Я знаю его с первого класса. Он гений.

— Он мерзавец, — с горечью повторила Лида. — Я на таких нагляделась, пока мама болеет. Сильные санитары леса, готовы разорвать слабого — закон стаи.

Вынеся Игорю окончательный приговор, она посмотрела, развернув Павлово запястье, на его часы — и гуляки встрепенулись, что уже поздно. В автобусе Павел, повиснув на поручне, с мечтательной улыбкой качался в такт колесным толчкам, пока Лида, сидя в кресле, провожала задумчивыми глазами фонари и редкие автомобили. Проводив девушку и придя домой, Павел был так доволен вечером, что не хотел нарушать приятный целостный эффект, разнимая его на составные части. Даже Анна Георгиевна, которая опасалась сюрпризов ночной Москвы и встречала сына с тревогой, когда он возвращался поздно, заметила что-то радостное в его лице и улыбнулась в ответ.

Этот вечер показался ему глотком свежего воздуха среди напряженного рабочего ритма, от которого у Павла иногда опускались руки. Входя в порученную тему, он столкнулся с новым математическим аппаратом; подразумевалось, что претендент на работу, которую курировал Бородин, априори должен владеть этой затейливой наукой, но для Павла незнакомая область связывалась с предметами, удававшимися ему в институте хуже прочих. Его сильнее тянуло к деятельности, в которой участвовала Маша — она днями напролет пропадала в административном корпусе, у темноглазого биолога, Сергея Борисовича Толмачева. Маша рассказывала, что там кипит работа, которая казалась инженерам, привыкшим к формулам и к иссушающим мозги расчетам, занимательной синекурой. Как-то Павел застал Машу с Толмачевым в их комнате и, не участвуя в разговоре, искоса разглядывал толмачевскую руку с лиловатыми, усеянными рябью ногтями, сжимавшую тетрадку из характерных, в зеленоватую полоску, листов бумаги. Такая бумага доставалась счастливцам по блату: она поступила на «Витязь» в комплекте с электронно-вычислительной машиной и попала в фонд для приближенных особ, а остаток растащили ценители прекрасного, фигурявшие заграничными благами, как дикари бусами. Разглядев вытянутые в струнку строчки толмаческого подчерка, Павел удивился их нестандартному наклону: буквы заваливались не вправо, как у всех, а влево.