Летучий корабль

Он прикинулся, что не заметил девушку — опустил глаза, и через минуту обнаружил у своих грязных ботинок на асфальте ее лаковые туфли с пряжками.

— Болит или плохо? — спросила она в лоб, отбросив ненужное приветствие. Обстановку она оценивала мгновенно — обессиленный Павел, который в другое время, выдержав достоинство, отстранился бы от нее, согласно формальному протоколу, сейчас проблеял что-то невразумительное. — Подожди такси найду.

Мелькнули ее низкие каблуки, и девушка исчезла.

— Где ж ты его — скалясь, пробормотал ей вслед Павел, ни минуты не сомневавшийся, что в сутолоке вокзала, среди нахрапистых и бесцеремонных очередей с тюками и баулами, это воспитанное создание, конечно, не удержит свободную машину.

Вдыхая папиросный чад и угольный дым, он восстанавливал дыхание, представлял, с какими испытаниями столкнется Маша на привокзальной площади, и изрядно удивился, когда вынырнувшая откуда-то девушка твердой рукой, как взрослый ребенка, провела его боковыми ходами в переулок и запихнула в бежевую «Волгу», а тронутый ее вниманием Павел, хотя такси и не входило в его планы, подчинился.

— Может, в больницу? — спросила Маша, наклоняясь к заднему сидению, и за расстегнутой пуговицей ее шелковой блузки блеснула золотая цепочка.

— Нет, — выдавил Павел, испугавшись ее командного голоса и ее глаз, в которых светилась ненужная ему улыбка. — Домой

Глядя, как за окном проплывают фасады московского центра, он, еще по инерции гордясь, что получил новый опыт, уже клял себя за глупость. Он напрасно понадеялся, что мистическое впечатление повторится само, на автомате, и игнорировал инструкции, нарвавшись на немедленную расплату — однако неприятнее всего в нем отозвался спасительный Машин поступок, и Павлу, который еще ежился от пронизывающего Машиного взгляда, категорически претило, что девушка вторгается в его судьбу.

Доехали до дома. На сумеречной улице горели фонари, но, войдя в подъезд, Павел попал в густую темноту с запахами засоренного мусоропровода. Он чиркнул спичкой; неяркое пламя выхватило из тьмы двери и раскиданные по ступеням огрызки — потом огонек, испустив едкий дым, погас. Павел постоял, глядя на оконный прямоугольник; болела нога, болело ребро, и грудь щемила тоска привычного уже одиночества, в последнее время не оставлявшего его ни на работе, ни дома, ни в идиотских начинаниях, ни в мимолетных интрижках. Московские друзья отдыхали, кто где, а институтское общежитие разбежалось по домам. Он так привык, что Игорь всегда рядом, что уже жалел, что уехал из Ялты, и волновался, что нет ни одной весточки с юга. Предстоящая Иринина свадьба, которую он держал в памяти скептически - многолюдное торжество из тех, которые его покойная бабушка именовала «мещанскими» - среди разящего его сплина представилась ему, как соломинка для утопающего, и его потянуло окунуться в суетливый праздник с варварскими обычаями, вроде тамады, атласных ленточек, куклы на капоте «Волги» и пьяных криков «горько!». Он спалил еще одну спичку и выдержал, пока она, ужалив пальцы, прогорела целиком. Зашипел, дуя на руку, и на душе стало легче.

Но его приключения не закончились. Когда он, мечтая, как завалится на диван, и как его сразу отпустят боль и усталость, переступил порог квартиры, Анна Георгиевна, многозначительно мигнув, предупредила его:

— У тебя гости.

В ее обобщающем термине таился некий подвох. Готовясь к неприятному сюрпризу, Павел отворил дверь в свою комнату и наткнулся на резковатый парфюмерный запах, отдающий тертой морковкой. У стола сидела Лена, Игорева одноклассница, безнадежно влюбленная в своего идола с незапамятных времен — и, постукивая пальцами по глянцевым страницам, листала альбом «Русский музей». Старый театральный билет, служивший закладкой, лежал рядом на столе. Когда Павел вошел, Лена подняла голову, и в свете лампы заиграли мелкие кудряшки ее золотистых волос.

- Зачем тебе это? – не здороваясь, недовольно спросила она и указала на книгу.

После треволнений дня Павел не соображал, как отвечать на этот странный вопрос. Он промолчал, а Лена заложила билет между страниц и закрыла альбом.

- Ты прямо какой-то, - она насмешливо, дрогнув золотой короной волос, покачала головой. - Любитель искусства.

Пренебрежительный голос с придыханием подразумевал, что ей смешно даже предположение, будто ее собеседник разбирается в искусстве.

- А вот я, - она отодвинула альбом и с вызовом сморщила напудренный носик, - не люблю Сурикова.

Павел по-прежнему молчал. Лена встала, поправила голубую полотняную юбку и быстро обмахнула ладонью лицо.

— Ты что, из гаража? От тебя несет бензином.

Павел, угодивший из огня в полымя, выдохнул, разлепил губы и пробормотал «кто бы говорил». Лена впилась в него глазами.

— Где он? — выпалила она трагически и не уточняя, что речь идет об Игоре. — Почему ты здесь? Вы же поехали вместе!

Павел считал неуместными разбирательства даже от человека, имеющего на вопросы об Игоре законное право — в отличие от Лены, которая подобных прав не имела. Его раздражали ее ненатуральные всхлипы; шагнув к дивану, он поморщился.

- У меня дела, а у него нет.

Она презрительно взмахнула руками.

- Господи, ну какие у тебя дела?

Она заходила по комнате, а Павел, шагнув к дивану, ступил на пострадавшую ногу и поморщился от боли. Его страдальческая гримаса не укрылась от Лены, которая истолковала его мимику по-своему:

- Вы подрались?

Павел вяло возмутился.

- Да почему мы должны были подраться?

- Что с ним? Рассказывай!

Из-за того, что она стояла, он не мог сесть и терпеливо переминался, опираясь на край стола.

Лена истерически, мелькнув острыми локтями, заломила худые руки.

- Как ты мог!.. - восклицала она. - Как ты мог его оставить?

— Может, сядешь? — попросил Павел уныло.

— Не сяду! — она задохнулась от возмущения. — Ты я тебя знать не хочу!

Ореол золотистых волос, дыша морковной пылью, с негодованием проследовал к двери. Павел наконец расслабился и опустился на диван. Женственный Ленин голосок задел натянутые нервы, которые, уже ошпаренные горячими Машиными глазами, заныли теперь на грани сладкого, мучительного блаженства. Он снова, как десятью минутами ранее, на лестничной клетке, как-то особенно горько осознал, что безмерно одинок и противоестественно отдален от настоящего биения жизни - от Игоря, вечно балансирующего у черты морали и закона, от Лены с ее трепетными истериками, от Леонида Васильевича, который честно выполняет свою опасную работу, от Николаича, мучимого абстинентным синдромом, от кого угодно — хотя бы от мутного Рыбакова, который бесцеремонно возглавляет чужие юбилейные процессии, хотя его никто не просит — но, вне зависимости от окружающего сонма, подлинная жизнь упорно проходит мимо, а ему, темноволосому увальню-крепышу, остаются бессмысленные, калечащие его выходки, вроде прыжков с парашютом.

— Пойду я на Ирину свадьбу, — сообщил он Анне Георгиевне со вздохом.

Свадьбу, на которую он добросовестно явился, праздновали через несколько дней; в ноздри Павла, когда он вошел в просторную, как аэродром, квартиру, ударили запахи ванили, маринада и жареной курицы. Гостю было некуда приткнуться: одну комнату, превращенную в склад, занимали продуктовые упаковки; во второй комнате бушевало застолье; в третьей, заходясь икотой, рыдала женщина с багровым лицом; в четвертой, на двуспальной кровати, высилась гора гостевых сумок и плащей. Заметив, что Павел дичится этого вопиющего неудобства, Иринина мама, Раиса Кузьминична, усадила его рядом с собой у двери.

— Славный парень — указывала она на счастливого жениха. — Принцессу нашу любит, взбрыки ее терпит. Ты знаешь, ее не всякий выдержит.

Возбужденная принцесса напоминала мокрого павлина. Краем уха Павел терпеливо выслушивал обожающую сплетни Раису Кузьминичну и скоро узнал, что Иринин жених — переводчик, свекровь — научный сотрудник в музее, а свекор — искусствовед, но усатого мужчину с хорошей выправкой Павел счел искусствоведом, про которых говорят «в штатском». Чувствовалось, что новая Иринина семья существует в другой, непривычной среде, которую Павел, активно отторгаясь от замешенного на «деловых» отношениях стяжательства, не одобрял. Потом Раиса Кузьминична запела про длинноносую свидетельницу, поведав жуткую историю про ее лечения от экземы. Павел, проклиная минуту слабости, приведшую его в этот вертеп, готовил эмоциональные выражения к своему будущему отчету для Анны Георгиевны. Потом позвонили в дверь, Раиса Кузьминична вскочила к очередному гостю и замешкалась в прихожей. Повернув голову, Павел мельком увидел что-то буднично-кухонное и решил, что это кто-то из соседей жалуется на музыку или клянчит луковицу. Он отвернулся и разобрал только, что Раиса Кузьминична восклицала, дергая пришедшую за руку:

— Зайди, Лида! Поешь, поздравь!

Гостья появилась в дверях; это оказалась молодая девушка в байковом халатике с васильками. Ее медовые волосы, постриженные в каре, цеплялись за ухо с одной стороны, а с другой закрывали щеку. В ее серых глазах таился плохо скрываемый смех. Павел даже пожалел, что эта залетная птица, конечно же, сразу исчезнет, захватив соль или луковицу, но к его удивлению, новая гостья скоро уже сидела рядом с ним. Под немыслимый рев девушка быстро опустошила тарелку, на которую Раиса Кузьминична сгребла яства со всех блюд подряд: салаты, копченая рыба, соленые грибки. Мягкая ловкая ручка с пикантной ямочкой между пальцев убирала еду размеренно и быстро; девушка ела с таким приятным достоинством, что у Павла тоже прорезался аппетит. Близким локтем он чувствовал ее ровную, немного отрешенную собранность. Раиса Кузьминична предложила девушке вина, но та твердо проговорила «нет», и Павел полез через чью-то лысину за кислотным «дюшесом».

Потом Лида заправила упавшие волосы за ухо и поблагодарила хозяйку. Раиса Кузьминична опять засуетилась у двери.

— Паша! — позвала она. — Помоги, милый!

Она провожала Лиду, пытаясь совладать с авоськами, банками и баночками. Здесь было все, что дачники навязывают знакомым, чтобы не выкидывать в помойку.

— Не бойся, не последние — Паша донесет.

Лида посмотрела на Павла, улыбнулась, и он отметил особенность ее алебастрового лица — незаметную носовую складку, отчего линия губ, когда она улыбалась, походила на виньетку.

Завербованный впопыхах грузчик зашагал за Лидой вниз. Его растопыренные пальцы еле удерживали ручки авосек, в которые Раиса Кузьминична бестолково напихала все подряд. Девушка не оборачивалась, и перед Павлом маячил ее медовый затылок. Она остановилась у двери с драной обивкой, где из прорех торчала вата, вошла в прихожую и, мелькнув голым коленом, отшвырнула лежащую на полу тряпку. Тошнотворный, как в подворотне, запах неприятно поразил Павла.

— Спасибо, — Лида отвернулась, и, выплыв из комнаты, на гостя уставилась рыжеватая девочка-подросток в физкультурной форме. Если Лидино лицо было правильным, но не особенно приметным, то девочка смотрелась недюжинной красавицей, хотя от блудливого взгляда ее лихорадочных глаз Павлу сделалось не по себе.

— Тебе повезло, — бросила ей Лида, увлекая за собой в комнату и прерывая мяукающее приветствие «здрааа». — Вкусностей прислали.

Брошенный в прихожей Павел прикрыл шаркающую дверь и вернулся двумя этажами выше, в выскобленную до блеска Иринину квартиру — с весельем, счастливым смехом, топотом и звоном рюмок, и Раиса Кузьминична снова оказалась рядом с ним. Теперь она уже сплетничала о Лиде, а послушный Павел обнаружил, что эта неотесанная девушка, в отличие от влиятельных свояков и шелудивой свидетельницы, ему интересна. Он узнал, что Лида на нищенскую зарплату лаборантки содержит лежачую мать и младшую сестру.

— Мышей режет, — говорила Раиса Кузьминична. — Раньше полы мыла — академия рядом. Офицерики молодые, стойку делают Я говорю: найди кого-нибудь. А она мне: они подневольные — куда пошлют, а на мне семья. Был у нее роман с одним. Она мне говорит: теть Рай, кое-что от жизни получила, и ладно. Смотрю по вечерам — идет одна жалко девку.

У Павла было еще свежо впечатление от Лидиной квартиры, где ему не понравилось абсолютно все — тошный запах, сиротская атмосфера, мутная девочка. К тому времени родственники напились и разбились на компании, Иринины подружки, среди который не нашлось ни одной соло, щебетали со своими спутниками - и у всех поголовно из-под новых праздничных платьев, еще не обкатанных в носке, торчало нижнее белье: лямки, кружева, комбинации. К одиннадцати часам Павел распрощался и поехал домой. У метро кучковались мрачные таксисты, и снисходительный Павел предположил, что в багажниках у них водка и что они ждут покупателей. Он проходил мимо, когда пьяненький вихрастый гражданин потребовал "На Красноармейскую!", а Павел заулыбался, связав название улицы с музеем авиации, куда его водили со школьным классом. Воспоминания о крошечных комнатках музея, о скрипучих полах и висящих под потолком макетах не нарушили его идиллического настроения. Разгоряченный и приятно взволнованный весельем, он шел по улице и не думал о Лиде, ушедшей в его личную копилку — Анну Георгиевну, для которой он готовил подробные саги, не интересовали сторонние персонажи — но, держа вдалеке Лидин образ, он именно от него чувствовал скрытую теплоту и объяснял эту странность тем, что единственный среди кутежа человек, не охваченный общим безумием, против воли вызывает симпатию. Сидя дома в кухне, он долго рассказывал про свадьбу, но о Лиде не упомянул.

Скоро приехал посвежевший Игорь. Павел столкнулся с ним в коридоре «Витязя» вполне буднично, словно ничего не произошло. Игорь даже не сильно загорел, и знакомые издевательски шутили, что, наверное, он вовсе не был на юге. Друзья пошли пить кофе в облицованный плиткой буфет «Витязя» и, выкладывая на стойку груду мелочи, Игорь скупо улыбался. В байках про Ялту он, упуская характерные мелочи, вовсе не касался своего романа, а Павел, почуяв, что для Игоря эта тема неприятна, прикинулся несведущим с отбитой памятью. Зато Игорь увлеченно рассказывал, как переменчива Ялтинская погода — после Павлова отъезда ударила жара, а потом разбушевался шторм, и ходили слухи, что три человека утонули.

— Странно, — произносил Игорь, лунатическими глазами изучая чашку, а Павлу казалось, будто он видит там нечто отличное и от узора, и от воображаемых картин морского ненастья. — Трое утонули, а все купаются тут же.

Он высчитывал объем Черного моря и впадающих в него рек, пока к ним не присоединились Михаил Сапельников и его приятель Никита, только что получивший диплом дружественного института. Отодвигая стулья, эти двое прервали свою беседу о черных поясах, и удивленный Павел, глядя на спокойного Никиту, подумал, что свирепое увлечение каратэ — странная идея для такого мирного парня, но потом заметил, с какой самолюбивой нервозностью его новый знакомец держит осанку, и без противоречий увязал его облик с жестокими мужскими играми.

Потом, оставив Михаила и Никиту, они с Игорем шли по извилистым коридорам и внутренним переходам, говоря уже о работе. Оказалось, что Игорь не тратил времени зря — он успел забежать в другие подразделения и получить где-то на стороне, из высоких рук, информацию, которая до Павла не доходила.

— Знаешь, что Рыбаков затевает? — он видимо хотел поделиться этими сенсационными новостями. — Совместное предприятие с французами.

— Я думал, Рыбаков займется новым самолетом, — удивился Павел.

— Это сомнительная тема, — скривился Игорь свысока, явно повторяя чье-то чужое мнение.

В районе административного здания Павел узнал одного из встречных — темноглазого незнакомца, который неделю назад панибратски погладил на аэродроме обшивку «Ан-2». Проследив его путь, Павел приободрился, обнаружив, что и ему есть, чего порассказать — например, что Ялтинский шторм обернулся для него неожиданной стороной, и что он, прыгая с парашютом, едва не переломал ноги, которые ныли и сегодня, когда он бежал к автобусу. Пока он открывал рот, им попался высохший старик в пегом пиджачке. Пустые глаза со скорбной физиономии, дававшей старику сходство с печальным енотом, апатично обшарили Павла и перебрались на его спутника; старик остановился, назвал Игоря по фамилии и произнес безразлично:

— Что ж не заходишь — стесняешься? Напрасно, я жду.

Безмятежное лицо Игоря, которого не просто было выбить из колеи, помутилось от расстройства, и он, покорно меняя курс, шагнул на необычный зов.

— Кто это? — тихо успел спросить Павел.

— Тагиров. Заместитель по режиму.

Павел открыл рот, гадая, радоваться или огорчаться, что пересекся с великим и ужасным Тагировым, бывшим на «Витязе» фигурой не менее легендарной, чем Морозов, которому заместитель по режиму — единственный на предприятии — не подчинялся, чем немало бесил всесильного диктатора. Про дотошность полковника КГБ ходили легенды; говорили, что Тагиров в собственной профессиональной области, подобно Морозову, знает все, что творится на «Витязе» до последней мелочи.

Придя на рабочее место, Павел досадовал: то, что темноглазый биолог спокойно расхаживал по «Витязю», свидетельствовало, что кто-то уже вовсю работает над крышеносной темой, пока Павел ковыряется в устарелых до его рождения материях. Он покусывал отмеченную зубами предшественников ручку, когда в дверь заглянул Игорь, безмолвным кивком вызывая друга в коридор. В коридоре встрепанный, с пепельным хохолком, похожий на страдающего птенца Игорь уставился Павла и спросил в упор:

— Ты настучал?

Павел не понял вопроса, и даже не обиделся, а сначала заволновался, что Игорь сошел с ума. Потом из-под его ног ушел пол со вздутым линолеумом. Чудовищная напраслина, прервав мечтание о самолете, мгновенно очернила и жуткого Тагирова, и Игоря, и даже «Витязь». Кроткое воображение Павла не смогло изобрести, как достойно вести себя в подобной ситуации. Сгорая от стыда, он вернулся в комнату. Ему нечего было возразить: он не предупредил Игоря о слухах, которые свободно перемещались по предприятию и не могли уйти от ушей заинтересованных служб. Щеки его пылали; его казнил не только Игорев приговор — он вдруг обнаружил, что бесцельно просиживает штаны на убогом месте, где его быстро оттеснят к бесперспективным работягам, дополнив изгнание клеймом стукача. Он так глубоко ушел в минор, что Игорь, который вернулся на место и величаво листал какой-то труд, через несколько часов почувствовал неладное, посылая слабые сигналы, пропадавшие всуе — поглощенный мыслями Павел ничего не замечал. Под конец дня Игорь подал голос:

— Ладно обойдется.

Павел кивнул, и Игорь, увидев, что собеседник витает далеко, насторожился. Он по-прежнему не понимал, почему послабления, которые его проштрафившийся друг обязан принимать с радостью, натыкаются на стену; молчание становилось тяжелым. Когда он ушел, Павел вздохнул свободнее, желая всей душой, чтобы инцидент с Тагировым разрешился благополучно. Он не помнил, чтобы органы реально кого-то наказывали, и даже один показательно высеченный инженер, который вынес через проходную кустарную, обернутую в бумагу с секретными расчетами, брошюрку об искусстве любви, отделался легким испугом.

Он прошелся по комнате и посмотрел в окно на административный корпус. Третий этаж, с кабинетами Морозова и парадным залом, еле подсвечивался, но весь четвертый горел во всю мощь, и любопытный Павел решил приятной мелочью завершить несуразный рабочий день. Ему захотелось потолкаться среди людей, с кем-нибудь познакомиться или помочь по хозяйству: на первых порах любому коллективу требовалась тягловая сила для переноски мебели. Он поднялся на четвертый этаж; оживление исходило из комнаты, где раньше располагалась радиоэлектронная лаборатория. Забарабанили шаги быстрых ног по металлической лестнице, и нудный мужской голос позвал:

— Сергей Борисович? А, Сергей Борисович? Куда эту чушку?

Под лестницей, сгибаясь, чтобы не ткнуться макушкой в перфорированную ступеньку, темноволосый биолог оборачивался к прыщавому малому, который, завидев чужака, скривился и классическим футбольным ударом захлопнул дверь — а довольный своей разведкой Павел, зная «витязевские» порядки, не обиделся.

Когда он шел обратно по спящему административному холлу, что-то ожило: из распахнутой двери на стены и на полированный пол лег свет, озарив золоченые рамы с портретами выдающихся людей «Витязя». Возглавлял галерею знаменитостей сам Морозов, над которым изрядно постарались первоклассные фотохудожники, вбившие в снимок тонну ретуши, чтобы придать бычьему лицу директора хотя бы оттенок элегического благородства. Оригинал, выйдя из приемной, воздвигся тут же; Павел укрылся за колонной, напрасно надеясь, что директор его не заметил — не показав вида, что обнаружил во владениях чужака, Морозов постоял, усыпляя бдительность незваного гостя, и потом строго спросил:

— Кто это? Ты зачем здесь?

Павел глупо поклонился и изобразил руками, что намеревается идти своей дорогой. Морозов, чье чеканное лицо тонуло в тени, не смотрел явно в его сторону, однако неторопливый паук прекрасно видел все мучения попавшей в его сети мухи.

— А, — узнал он. — Ты — тот студент с неудачным дипломом.

Павел похолодел. Он не заблуждался на счет своего диплома, но открытие, что он ославлен по всему «Витязю», ударило его, как пощечина. На собственной шкуре он убеждался, как верны легенды, что директор знал о предприятии все, вплоть до кличек котов, которые харчевались при столовой. Знал даже, что самого наглого и вальяжного кота величают, как самого Морозова, Александром Ивановичем. Пока Павел приходил в себя, Морозов, шевеля губами, втянул голову в мощные плечи. Наклонил чугунную голову, выставил вперед лоб, словно абордажный таран, и двинулся на выход. Его хмурое лицо проследовало за задником из декоративных лиан и листьев фикуса.

Павел вылетел из здания, как пробка из бутылки и очнулся на улице, автоматически наблюдая пересеченную трубами и проводами территорию, где маячили, как призраки, тени полуночных работников. Перебирая взглядом окна, поднимающиеся где-то полоски дыма или пара, он не знал и не понимал, зачем нужны были эти трубы, куда проложены провода, чем заняты люди, бредущие к проходной. Перспектива остаться в стороне от серьезных дел, вызвала у Павла, добитого встречей с Морозовым, страх, похожий на жалкие в своей растерянности дерганья внутри взмывавшего с земли «Ан-2». Эта последняя капля в чаше неурядиц побудила его к действиям, и он отправился к Вадиму Викторовичу, заклиная, чтобы тот, хоть и не планировал сегодня задерживаться, оказался на рабочем месте.

Вадим Викторович, заметив сыновнюю угрюмость, помрачнел. Вокруг Павла захлопотали, отыскали для него чашку сомнительной чистоты, и скоро Павел молча прихлебывал некрепкий чай, пока двое молодых специалистов, балуясь, поливали лимонное деревце на подоконнике настоем из бульонных кубиков из продуктового заказа. Глядя на эту возню, Павел ощутил укол самоуничижения, потому что проказливые парни работали на «Витязе» уже год, так что знали и умели больше Павла, как бы он не надувал щеки. Беспокоясь, как отнесется к его идее Вадим Викторович, Павел размешивал в чае сахарные крупинки и смотрел на цветное фото за стеклом: новенький, обвитый курящимися вокруг профиля реактивными струями «Су-27», который среди полупрозрачных газовых потоков распластался в воздухе, победно застыв в предельной точке «кобры». Красавец «Сухой» был единственным, кто не подавлял его безыскусственным превосходством. Этот восхитительный образец инженерного искусства никому не портил настроения, и косящийся на изображение Павел, любуясь колдовским истребителем, немного успокоился.

Потом они ехали домой, и Вадим Викторович хмурил брови, раздумывая над внезапным намерением сына, редко проявляющего инициативу. Трезво оценивая Павлов потенциал, он опасался, что проект, который чересчур выпадал из ранга «витязевских» задач, либо быстро отменят сверху, либо «Витязь» попросту с ним не справится, и диковинный самолет передадут другой организации. Особенно это повредило бы работникам, не успевшим как следует себя зарекомендовать.

— Все вилами по воде писано, — предостерегал Вадим Викторович, когда они шли домой по улице, и что-то пьяное чудилось Павлу в остром запахе скошенной травы. — - Проект везет Морозов, — продолжал он. — Что с ним случись, вряд ли это кто потянет.

— Что, снимают? — удивился Павел. — Переводят?

И Павел, который незаметно выпал из сфер общественной молвы, узнал новость, что в рамках поветрия к демократии повсюду выбирают начальников, и что на «Витязе», возможно, устроят такие же выборы — как и положено, с альтернативными кандидатами.