Летучий корабль

Летучий корабль

Глава

Ольга Покровская

Роман

Полная версия

Все персонажи и описанные события являются вымышленными.

Любое совпадение с реальными людьми или событиями является случайностью.

Глава 1

Никто не думал, что заместитель директора Рыбаков, проработавший в конструкторском бюро «Витязь» только несколько недель, посетит защиту дипломов, поэтому комиссия, узнав о такой перспективе, насторожилась. Про Рыбакова знали, что он, золотой мальчик и родственник республиканского министра, назначен на должность после зарубежной стажировки, и что в его лице министерство, намекая на возможное соперничество, подложило свинью бессменному директору Морозову. «Витязю» предстояло заниматься новаторским самолетом, и в курилках шептались, что Морозову, который славился самодурством и тяжелым характером, спущен сверху контролер и вероятный конкурент.

В тот день защищались трое, но один соискатель, Михаил Сапельников, еще отсутствовал, и это скандализовало кураторшу, поминутно смотревшую на часы. Другие двое, пунктуальные Игорь Краснов и Павел Бутенин маялись у раскрытого окна с видом на закрытую территорию и забор с колючей проволокой. Встревоженный Павел досадовал, что ответственная церемония выглядит такой томительной и глупой; он жаждал отключиться и, перелетев на несколько часов вперед, проснуться вечером, когда все треволнения окажутся позади. Никудышний оратор, он боялся оконфузиться на фоне Игоря, претендовавшего на красный диплом. Все действовало ему на нервы: их с Игорем несуразный вид, постные лица комиссии, нелепая скатерть из красного уголка. Вдалеке, за забором «Витязя», среди кварталов, которые тонули в июньской зелени, шла нормальная жизнь: ходили люди, бегали дети — и это безмятежное существование, контрастируя со строгой обстановкой зала, приводило Павла в уныние.

Куратоша подлетела к дипломникам и негромко распорядилась:

— Паша сначала ты — потом Игорь.

Павел кивнул — глядя на Игоря, который явно готовился к мини-триумфу, он с обидой предположил, что отличника комиссия приберегла для Рыбакова, а, поскольку тот задерживался, то для затравки сначала пускали балласт.

Раскрылась дверь, и, опоздав почти на полчаса, ввалился третий виновник торжества, непричесанный и в мятой рубашке. Научный руководитель побагровел, председатель затряс головой, прогоняя видение прочь. Кураторша припала к почтенному уху, и в нездоровой тишине зашелестел ее умоляющий дискант: молодой папа семья маленький ребенок

— Начинайте! — сказал председатель и забарабанил пальцами по столу.

Павел встал у кафедры, кашлянул и выговорил тему диплома, представляя, как его дребезжащий тембр, должно быть, раздражает собрание. Он совершенно не умел докладывать, и очень желал какой-нибудь ободряющей реакции на его суконные фразы. Но члены комиссии смотрели, кто куда; потом скрипнула дверь, и Павел догадался, что человек в светло-коричневом костюме, который холодной улыбкой извиняется за поднятый шум, и есть хваленый Рыбаков. Тот медленно прошел к столу, сел в торце и сонным, но внимательным взглядом схватил все части головоломки. Взял шариковую ручку и с обманным участием уставился на докладчика.

Павел, обнаружив вдруг заинтересованного зрителя, с надеждой воззрился на вялое лицо заместителя директора. Разъясняя тому скромные достоинства своего диплома, он попутно заметил на угреватой коже Рыбакова прозрачный курортный загар; зафиксировал водянистые веки, какие замечал у алкоголиков, и неприятную линию ассиметричного рта. Увидел, что в тонком шелковистом костюме Рыбакову совсем не жарко, и что, должно быть поэтому он выглядит так естественно, словно в этом наряде и родился.

Мучение подходило к концу. Комиссия зашевелилась, двое подали голоса, уточняя данные на графике, и взмокший от мучения Павел смешался, путаясь в собственной немудреной логике. Научный руководитель со значительным видом задал вопрос, на который, как подразумевалось, Павел точно должен был знать правильный ответ, но сбитый с толку докладчик запутался уже по инерции. Председатель покивал с убийственной жалостью, начальник лаборатории усмехнулся. Возникла пауза, но внезапно Рыбаков оперся толстыми, как колбаски, пальцами на красную ручку и визгливым тоном, который показался Павлу крайне высокомерным, спросил:

— Как вы считаете, имеет ваша работа практическое применение?

Единственный человек, который продемонстрировал внимание к проходному диплому, вдруг обернулся откровенным недругом, и Павел счел эту метаморфозу смертельным приговором его работе, в которой он вполне заурядно рассчитал оптимальную траекторию летательного аппарата без каких-либо новшеств. Заподозрив в Рыбакове подлое намерение утопить ответчика, Павел разозлился, кое-как справился с собой и принялся с горячностью доказывать, что его работа имеет первостепенное значение для авиации.

Неприязненный настрой исчез моментально, словно растаял в воздухе. Павел понял, что Рыбаков потерял к нему всякий интерес. Председатель предложил оценку «хорошо», и новоиспеченный инженер отправился на место, ведомый зверским взглядом научного руководителя.

Но в целом Павел остался доволен собой. Самоутешаясь, он мнил, что все одинаково постыдно смотрятся на кафедре, поэтому его слегка укололо, что комиссия, как только Игорь вышел к доске стремительной походкой, выгодно поставив голову и поймав свет на свое выразительное лицо, повеселела, оживилась и выпрямила спины. Импульс мускульного напряжения пролетел по залу. Павел посмотрел на Рыбакова, но тот замер в скульптурной позе, и только его палец акробатически крутил красную ручку, вращая ее вокруг центра масс. Павлу показалось странным, что теперь Рыбаков вовсе не смотрел на докладчика, а только внимательно его слушал. Когда возникла итоговая пауза, Рыбаков, по-прежнему поглощенный пируэтами шариковой ручки, игриво повторил:

— А ваша работа имеет перспективу внедрения?

Он поднял глаза и наткнулся на четкий Игорев ответ, который после умышленной заминки прозвучал с некоторой театральностью:

— Нет.

Рыбаков остановил вращение красной ручки.

— Что ж мы защищаем работу без практического результата? — бросил он, выдержав встречную паузу, которая по своему драматическому эффекту перевесила изначальную.

Комиссию словно ударило током. Будь Рыбаков своим человеком, скандал из-за выходки дурного студента гасился бы дежурной выволочкой, но непредсказуемые принципы стороннего начальства мешали спустить ситуацию на тормозах. Павел, который уже спокойно наблюдал за сценой, с удивлением обнаружил, что заместитель директора явно доволен ответом дерзкого дипломника, и что тот без стеснения подыгрывает язвительному Рыбакову.

— Первый задел, — сказал Игорь. — Для внедрения требуется другой объем моделирования конечно, хотелось бы продолжить.

Председатель, позволив себе несмелую фамильярность, развел руками.

— Ну, это твердое «отлично», — сказал он, глядя на Рыбакова. — Так, Всеволод Иванович?

— Не возражаю, — согласился Рыбаков и назидательно поднял палец, — Формулируйте строже надо говорить «имеет в перспективе». Мы занимаемся точными науками.

Комиссия подхалимисто заулыбалась. Пока меняли плакаты, Рыбаков поднялся, проговорил «занимайтесь» и вышел. Молодой папаша, который суетился у доски, подхватывая рукава наскоро одолженного пиджака, Рыбакова не интересовал принципиально.

Михаил, как и Павел, защитился на «хорошо». Комиссия поставила ему эту оценку даже с охотой, потому что ждала чего-то совсем низкопробного, но Михаил, обманув все скверные ожидания, выступил неожиданно пристойно. Докладывая плохо заученный текст, он вообще не волновался, потому что прободрствовал полночи с маленьким сынишкой и теперь находился от происходящего как бы на расстоянии — не было сомнений, что диплом дадут при любом раскладе, а остальное не имело значения.

Защита закончилась. Михаил, стаскивая пиджак, сообщил:

— Мне со «Стрелы» звонили, звали работать. Совсем у них, видно, дела плохи. Сто тридцать пять предлагали.

Он добродушно улыбался, подчеркивая юмор ситуации: в рейтинге успеваемости он был гораздо ближе к концу, чем к началу, а на «Витязе» всех троих ждали сакраментальные сто двадцать рублей в месяц.

— И чего ты? — спросил Павел. — Согласился?

— Да ну. Полтора часа переться.

Радостный Михаил рвался поболтать с приятелями: было заметно, что он хочет отвлечься от обязанностей, в которые погрузился с рождением наследника. Потом Павел отошел к телефону, чтобы доложить о результатах — его отец, Вадим Викторович, работал здесь же, тремя этажами выше.

Можно было преодолеть эти три этажа за пять минут, но пристыженный Павел отделался коротким звонком без деталей. Вадим Викторович всегда был чересчур высокого мнения об Игоре, держа собственного отпрыска рангом существенно ниже, и злосчастный недотепа был уверен, что, явись он сейчас к Вадиму Викторовичу, тот без труда распознает ход защиты, и, следовательно, в очередной раз утвердится, что его собственное дитя совершенно бездарно.

Когда Павел, повесив трубку, вернулся к Игорю и Михаилу, они уже говорили о другом.

— он, между прочим, в комитете вчера был, — рассказывал Михаил, и Павел, поймав конец фразы, понял, что речь идет о Рыбакове, который действительно заходил накануне в комитет комсомола. — Хотел посмотреть, кого с красным дипломом под суд провожать, — Михаил был нарочито бесстрастен, но Павел поморщился, не оценив шутки, потому что Игорю, как командиру летнего стройотряда, действительно грозили неприятности. В финансовых документах по итогам трудового семестра какой-то чересчур грамотный функционер обнаружил мелкое противоречие, и теперь фигуранту со всех сторон сулили чуть ли не уголовное дело.

— Типун тебе на язык, — отмахнулся Павел.

Но Игорь, включив свою фирменную улыбку, позволил голодному до сплетен приятелю вдоволь обсудить его проблемы.

— Этот хмырь, — бросил он небрежно, — говорит: «у вас ста пятидесяти рублей не хватает». Если бы у меня тысячи или двух не хватало — был бы серьезный разговор

Восхищенный этим хладнокровием, Павел наблюдал за невозмутимостью обычно нервного Игорева лица. Ему самому, напрочь лишенному лидерских качеств, какое-либо командирство не светило никогда, но он невольно прикидывал все, что случалось с другом, на себя, и понимал, что на месте Игоря он отнюдь не проявил бы столь капитанского самообладания.

Остаток дня был свободен. Михаил убежал домой, а Павел и Игорь, не торопясь, вышли из замаранной красками проходной «Витязя», где летом, как обычно, длился вялотекущий ремонт. Дойдя до метро, друзья купили мороженого и свернули на просторный, затененный липами проспект, упирающийся в центр Москвы. Настроение было прекрасное — защита диплома с его досадными формальностями ставила точку в их институтской учебе, и теперь все бюрократические препятствия оставались позади. Друзья бродили без цели — болтали и сплетничали, поминая красочные слухи о жене Михаила, студентке-медичке, с которой счастливый муж познакомился на жестокой, чрезмерной даже для отвязанных школяров новогодней пьянке. Предвкушали побережье Черного моря, куда собирались через неделю и куда в приличную гостиницу их определила мама Игоря, Екатерина Алексеевна. Рядили, что Игоревы неприятности безусловно попортят ответчику кровь, но даже если кто-то серьезно вцепится в эту незначительную сумму, то стройотрядовская бригада, скинувшись, легко покроет недостачу. Обсуждали, как защитились другие однокурсники. И спорили о самолете.

Самолет, которым предстояло заниматься их «Витязю», казался столь революционным и прорывным, что старых работников брала оторопь. Несколько руководителей подразделений, по слухам, уже категорически отказались участвовать в этой авантюре. Безумие проекта состояло в том, что самолет управлялся не технической оснасткой, а нервной системой, делаясь как бы продолжением человеческого организма, снабженного летательным придатком.

— Ничего мудреного, — объяснял Игорь. — Чем летательный аппарат отличается от протеза? Все дело в навыках.

Павел не разделял Игорева энтузиазма: он побаивался откровенно странной идеи и не видел себя среди воспламененных безумцев, доводящих до ума эту экзотическую забаву. Он больше рассчитывал на традиционные программы, которые не требовали безмерного полета фантазии и знаний в смежных областях.

Они стояли на площади перед библиотекой имени Ленина, куда их занесло путаными маршрутами по улице Герцена, мимо манежа и военторга. Глядя на спуск к Александровскому саду и распахнув пиджак, веселый Игорь, подставляя лицо ветру, запрокидывал голову и за глаза смеялся над одногруппником, который умудрился превратить свою дипломную работу в анекдот.

— Это же надо, вытащить из-под секретности диплом по бомбометанию! На кафедре ржали, как лошади — открытая тема звучала как-то вроде: особенности сброса продуктов оленеводам Севера.

Со стороны Арбатской, из прохода между колоннадой библиотеки и проспектом Калинина, высыпала необычная процессия. Впереди шествовал человек в светло-шоколадной двойке, а сзади толкалось разноцветное сборище: женщины в деревенских платьях, мужчины в расхристанных костюмах и белых рубашках, прилизанные дети. Возглавлял толпу измученный баянист — он вяло растягивал черный мех и казался взмокшим от усилий, как мышь. Эта простонародная компания необычно контрастировала со своим элегантным вожатым, в котором друзья узнали Рыбакова.

Тот, в свою очередь, заметил друзей и остановился. Толпа, влекомая за ним, встала, искательно изучая его путеводный затылок.

— Гуляете? — спросил Рыбаков, переводя взгляд с Игоря на Павла, и обратно. Расплывчатое желе переливалось в его глазах, и настороженному Павлу сделалось не по себе от этого смурного взгляда. — Я тоже гуляю. Моряки, — он кивнул головой на своих покорных сопровождающих. — Из Калуги. Юбилей празднуют, города не знают совсем. Смешно, что моряки — из Калуги, правда?

Моряки замерли, колыхаясь всей ватагой и переминаясь с ноги на ногу. На их лицах читалось мучение свободных людей, угодивших в тягостный переплет, и Павел, проникаясь сочувствием этим к родственным для него душам, увидел себя, сегодняшнего, как бы со стороны — такого же нелепого и взъерошенного.

— Почему ты сказал, что нет применения? — спросил Рыбаков у Игоря, наведя на адресата выпрямленный палец, словно дуло пистолета. Павла он не замечал. — Не жалко было твоего руководителя?

— Нет, — сказал Игорь. — Он привык к кретинам.

Рыбаков осклабился и оглянулся на притихшую свиту.

— Гуляем? — претенциозный взмах руки получился у него неубедительным. — Молодежь! Кто в меня верит — за мной!

И он посеменил вниз по лестнице, а юбилейный сход, облегченно радуясь, что шествие продолжается, ринулся за ним. Игорь с неожиданным азартом сорвался с места.

— Идешь? — бросил он Павлу.

Павел остался и проследил недобрыми глазами, как пестрый людской хвост вильнул мимо метро, к дому Пашкова. Внутреннее неприятие удержало его от бездумного порыва. «Кто в меня верит». А я не верю. И верить не хочу.

Он возвращался домой через город, который замолкал, проживая вечер обычного дня, и везде - на улицах, в вагоне метро, у киосков, на остановках — утомленных, плетущихся домой работяг сменяла более поздняя публика: молодежь, романтические пары, резвые компании, любители ночных развлечений, театралы, завсегдатаи кафе или кинотеатров, пьяницы, дружинники с потертыми повязками. Вагон метро был переполнен — Павел всегда замечал, что чем позднее время, тем больше в вагонах народа, а последний поезд всегда ходит с аншлагом — и можно было любоваться живыми, открытыми, счастливыми лицами. Последние несколько лет, с тех пор как сменилась власть и убрались замшелые генеральные секретари, московская публика поражала Павла какой-то праздничностью, и он приятно дивился этой свежей, бушующей во все стороны света энергетике. Все окружающие казались Павлу очень милыми, он физически ощущал, как по городу разливается душевное тепло, и это компенсировало ему грусть и неприятный осадок от чудного Игорева поступка.

Фонари светились в листве загадочно. Лужи почти высохли, завтра ожидалась хорошая погода. Придя домой, Павел застал охриплую Анну Георгиевну с телефонной трубкой — она делилась с подругами успехами сына. В комнатушке Вадима Викторовича ревела трансляция футбольного матча. Отец в последнее время приходил поздно — Павел знал, что в основной программе «Витязя» установлены очень жесткие сроки, и что Морозов пообещал подчиненным казарменное положение, если изделие не сдадут вовремя.

Сейчас недавно явившийся Вадим Викторович еще не успел поужинать, так что Анна Георгиевна скоро положила трубку и захлопотала на кухне. Зажглась газовая конфорка. Павел оглядывался на дверной проем, за которым голубел телевизионный свет и сожалел, что Вадим Викторович всего лишь смотрит примитивный турнир, а не штудирует какой-нибудь умный том, по примеру Игорева отца — Николая Никитича, который, хотя был чистым управленцем, читал неестественно много, и Павла отчасти раздражало, что громогласный Николай Никитич, казалось, знает об авиации все.

Анна Георгиевна поставила на стол сковороду и, когда сын опустился на табуретку, погладила его по голове.

— Молодец, — просияла она, но Павел заподозрил, что ее оживление вызвано не сыновними успехами, а скорее долгими женскими разговорами. — А Игорь? Лена телефон оборвала: где он? я волнуюсь! Чудная девочка — нашла, о ком хлеб возьми.

Анна Георгиевна подразумевала, что беспокоиться за Игоря, который всегда на высоте, не стоит в любой ситуации, и что это особенно смехотворно для Игоревой одноклассницы Лены, влюбленной в своего кумира с детского сада. Кумир принимал Ленино обожание как должное, а Павел не влезал в их неординарные истории, тем более что Лену, учась в параллельном классе, знал не слишком хорошо.

— Он не дома, — буркнул Павел. — Отправился в загул, плавно переходящий в запой и дальнейшее разложение личности.

— Фу. Как тебе не стыдно.

Анна Георгиевна относила Игоря к породе лихих гусар — всегдашних победителей, которым от природы положено пить, гулять и пускаться в рискованные переделки. Сам Павел не входил в этот блестящий сонм — когда-то Анна Георгиевна за глаза называла своего плотненького задумчивого ребенка тугодумом, и у того помимо воли осталась детская памятка об ее уничижительном словечке.

— Ира звонила, — сказала Анна Георгиевна. — Напоминала про свадьбу.

Павел покачал головой в тщетной попытке отказаться от визита.

— Мам, сходи ты, я там никого не знаю.

Ира, их бывшая соседка, маячила в Павловом сознании кем-то вроде далекой родственницы: трикотажные, растянутые на коленках колготки, шерстяные шортики, банка с окрашенной водой, куда они по очереди окунали колонковые кисточки, и — позже, после пары случайных походов в гости — манерная девица, лупящая по клавишам пианино, в окружении угрюмых молодых людей. Павел даже не знал, за кого из этих мрачных личностей она выходила замуж.

Закончился футбол, и, щурясь, явился Вадим Викторович в майке с пятном от машинного масла. Павел виновато притих, но отец только поинтересовался, когда нужно сдавать «бегунок» и когда выдадут «корочки», а сын уныло вообразил, какими словами расписали его сегодняшние подвиги добрые отцовы приятели — Вадим Викторович числил в знакомых половину фирмы — и на его душе заскребли кошки.

— У нас два ваших раздолбая будут защищаться, — сказал Вадим Викторович. — Уровень слабенький, до Туполева далеко.

— Туполев не оканчивал наш замечательный институт, — резонно возразил Павел. — Он окончил императорское техническое училище.

Он сменил тему и спросил про самолет, о котором так истово судачили в курилках; в тесной кухне не было свободного пространства для троих, и Анна Георгиевна, чтобы не мешать мужчинам, ушла в комнаты, унося аромат розового масла из сувенирной болгарской пробирки, которую ей подарили на день рождения.

Вадим Викторович капнул аджики на картошку и заговорил. Павел, с тревогой рассматривая кровавый сосудик в отцовском глазу, неотрывно слушал и удивлялся, что после абсурдных изречений, сделанных с неимоверным апломбом экспертами во всех науках сразу, он, не выходя из дома, получил самую точную и исчерпывающую информацию.

— На самом деле простая идея, — говорил Вадим Викторович. –Значительная часть у биологов это другое ведомство, притирка, а они не торопятся, никакой нормальный человек под Морозова не пойдет: он же растопчет, уничтожит, согнет в бараний рог.

Самолет оживал в негромком баритоне Вадима Викторовича, и Павлу, дезориентированному страшилками от всезнаек, представилось ясно, что проект, о котором мололи языками, кто во что горазд — не сумасшествие, а грандиозная работа, и он даже вздрогнул от завистливого преклонения перед создателями, взмывшими куда-то на революционные высоты. Приятным было только то, что Игорь, судя по сентенциям, которыми он донимал друга, тоже не представлял себе сути, и в этой слепоте друзья наконец-то были равны.

— Только бы не свернули это все, — сказал он. — В рамках перестройки и гласности.

— Если снимут Морозова — будет удар но не верится. Одно дело — чистить партийную шоблу другое — величины типа Морозова. Хочется верить, что не совсем у нас дураки сидят. Авиация нужна любой власти. Это основа государства

Вадим Викторович, поужинав, сразу ушел спать, Павел у себя в комнате еще долго лежал перед сном, слушая, как воркует по телефону Анна Георгиевна и как звенят подростковые гитары на детской площадке. Злость на Игоря прошла: он физически ощущал, как блаженно распускаются его собранные в комок нервы, и как учеба, которая попортила ему немало крови, уходит в прошлое. Нежась в мечтах о взрослой работе, он думал, что теперь его тесным кругом стали люди с «Витязя», и что через несколько дней они с Игорем поедут в Крым.

Крым возник, как мираж, в иллюминаторе «Ил-86»: ржавая лоскутная земля под синеющим небом. К моменту, когда самолет оставил позади пятна лимана и начал снижаться, друзья освоились в салоне: оба летали на «Иле» в первый раз, поэтому им в новинку были высокий потолок и свободные проходы, по которым, рискуя свалиться в багажное отделение, бегали дошкольники. Удобство полета служило наградой за безобразную свалку в аэропорту: сначала до последнего момента никак не объявляли регистрацию на рейс, а потом сбивали озверелую толпу с толку, отправляя ее то к одной, то к другой стойке. Где-то в районе Курска самолет попал в облачность, и его немилосердно затрясло; в огромной машине тряска казалась смертоносной, катастрофичной, и женщины трусливо повизгивали, когда в очередной воздушной колдобине у пассажиров перехватывало дыхание.

- Зачем такая махина, - недоумевал Павел, ерзая в кресле. – Если ее нельзя обслуживать толком набили, как селедок в бочку.

— Отбивают полосу под «Буран», — протянул Игорь. — Не зря же строили.

«Ил» снизился так, что земля с пирамидальными тополями казалась рядом. Взревели двигатели, самолет зашел на глиссаду, а друзья вытянули шеи, припав к иллюминатору и изучая предназначенную для «Бурана» полосу. Тот смутно нарисовался в воображении - среди ангаров, бетонных плит, плоских полей, тонувших в мареве, и полосатых бело-красных вышек. Безликость его гладкой, точно облитой глазурью поверхности, глухой нос, монотонность тяжелого корпуса, скупость выверенных полетных движений – все создавало впечатление, что ракетный носитель совершенно неуместен здесь, среди ленивой курортной публики, и одноэтажных, разбросанных по холмам домиков Симферополя.

- Саня Осипов на Байконур ездит, увидит запуск, - вспомнил Игорь.

— Что «Буран», — сказал Павел. — Я видел, как «Ту-144» садится, и больше этого никто не увидит, — он вспомнил, как лет десять назад, собирая грибы в лесу под Домодедово, разглядел проносящегося над деревьями, изящного богомола со склоненным носом и растопыренными крыльями.

Кресла тряхнуло, и «Ил» коснулся земли. Через несколько минут он разворачивался на рулежной дорожке, и в иллюминаторе проплывала стоянка трудяг-вертолетов «Ми-8», с поникшими, как лепестки, лопастями — а также полосатые мачты и плоское здание Симферопольского аэровокзала. Потом друзья добирались до Ялты, и по мере того, как приближались виноградники и горы, в небе, которое меняло цвет с блекло-голубого на насыщенную синеву, чувствовалось волнующее приближение моря. В Ялте погода испортилась, хребет заволокло туманом; поднялся шторм, и заморосил дождь. У морвокзала и на набережной было людно; бетон, галька, морская пена и море переливались жемчужно-серым, и только пляжные зонтики и полотенца веселили картину. Атмосфера была томная, южная, и было непривычно, что праздные люди не торопятся и не отводят глаз, как на московских улицах, а напротив – открыто разглядывают бледнолицых новичков.