Летучий корабль

Начинало темнеть, когда вымокшие и усталые Павел с Игорем добрались до гостиницы. За стойкой трезвонил телефон — портье вскидывала голову, и узел из волос на ее макушке смешно дергался. Из обрывков разговора следовало, что Ялта не принимает круизное судно, и что непонятно, будет ли теплоход ждать, или уйдет в Феодосию. Походив по коридорам, друзья нашли окно на морскую сторону и уселись на подоконник. Ветер шумел; раскачиваясь, метались ветки деревьев, и даже стекло подозрительно потрескивало. Игорь что-то высматривал в темно-сизом сумраке и прислушивался к порывам ветра.

— Прямо воет Интересно, это завтра закончится?

Здесь, в тепле и спокойствии, уличная непогода казалась свирепей, чем ощущалась бы на улице, и эффектная обстановка – горы, старинные парки, бурлящее море – порождала странный зуд с желанием испытывать судьбу: Павел чувствовал, что он, вполне благоразумный человек, сейчас мог бы с шальным и страстным удовольствием окунуться в пенистые волны, а потом с равным удовольствием степенно сидеть в гостиничном баре под пульсирующие музыкальные ритмы.

Хлопнула дверь. Где-то внизу смеялись. Игорь пошел осваивать гостиничную инфраструктуру, а Павел поначалу разбирал вещи в номере, но, заскучав, отправился вдогонку — друга не нашел, а только наткнулся в холле на иностранных туристов вокруг горы багажа. Пристал теплоход — значит, шторм утихал; Павел поднялся в номер. Телевизор выдал рябые полосы и снежный осыпающийся экран; Павел повертел ручки, решил, что это ветер сбил антенну, и, приготовив жалобу, спустился к стойке. Игорь сидел на диване и, преодолевая языковый барьер, о чем-то говорил с миниатюрной светловолосой девушкой. Беглый взгляд выхватил из облика иностранки характерные черты, привлекающие внимание: узкое, вытянутое лицо и неряшливый пробор. Павел с усмешкой припомнил инструктаж о секретности, категорически возбраняющий контакты с чужеземцами, и снова поднялся в номер. Телевизионный сигнал не улучшился. В дверь постучали условным стуком, и Павел, подавляя зевоту, открыл дверь, за которой обнаружил раскрасневшегося Игоря.

— Сейчас моя дама придет, — выпалил тот и воровато оглянулся в сторону лифта.

— Ухожу, — Павел, удивляясь, как стремительно развиваются события, взял кошелек и надел ветровку. На улице было темно. Павел автоматически, словно все пути вели к морю, спустился вниз, мимо заборов, фонарей и вытянутых свечками деревьев, на залитую водой набережную. Ялта, которая днем отторгала Павла карикатурной сутолокой, сейчас присмирела, и ему было на удивление хорошо. Побережье, от Гурзуфа до Ливадии, насколько хватало глаз, искрилось огнями. Волны бухали, обрушивались на волноломы и затопляли ступени лестницы. Тяжело переваливаясь, пришел катер, и кто-то на его борту ругнулся в матюгальник.

Пронзительные огни настраивали на лирический лад, и Павел загадал, из каких краев приехала в Ялту узколицая девушка, которая вовсе не показалась ему привлекательной. Отдых начинался странно, и внутренний голос подсказывал, что приключения только начинаются. Павла, привыкшего к эскападам друга, все же раздражало, что его бесцеремонно изгнали из уютной комнаты с телевизором и с диваном — в бурю и в ночь, на чужие улицы, на холодный пляж.

Под ногами хрустела вязкая галька. Город с людьми остался за спиной — только на пирсе отрешенно маячила сутулая фигура. Наблюдая за яростными накатами волны, Павел присел на полуразбитый ящик, валявшийся у стенки. Воздух лился в легкие. Впечатления, уложенные в сегодняшний день, настроили нервы, и без того обостренные дорогой, на лад какого-то щемящего и тревожного предчувствия.

Он беспокойно думал, что с трудом учился, кое-как переползая с курса на курс, но что работать ему, может быть, будет еще труднее. Пока он гадал, как коснется его новая пугающая тематика «Витязя», и чем в конце концов обернется вся эта полуинженерная экзотика, шторм стихал. Одинокая фигура двинулась к набережной, волоча ноги, словно утяжеленные гирями. Залитая солнцем посадочная полоса и стремительное удаление симферопольских окраин мелькнули в памяти Павла, наблюдающего нырки огней полупустого катера, которого швыряло на волнах на пути в Ливадию. Возникло странное видение: Павлу почудилось, что он летит — и от скорости, от бьющего в лицо ветра, и от предвидения фатально набегающей пропасти у него закружилась голова, и его затошнило — он сжал кулаки и вдохнул полной грудью, радуясь облегчению, которое сперва принял за избавление от приступа, но обнаружил, что недуг не отпустил его, а обернулся любопытной химерой: измученные нервы внушили ему, будто он перевоплотился в кого-то, кто умеет летать — в птицу или в самолет — убеждая, что это его родная среда, и что ему нравится парить в небе. В лицо бил мокрый ветер, и Павел прикрыл глаза; в его мозгу пульсировал могучий импульс восторга, который передавался всему телу, ощущавшему власть над высотой и пространством. Ликование не помешало все же включить логику, и Павел, утомленный боязнью странного самолета, который интриговал его месяц кряду, решил, будто некое наитие показало ему на практике, что чувствует человек, пилотирующий чудо-машину. От этого открытия у него перехватило дыхание, и он поразился, до чего оказались недальновидны все инженеры, специалисты, кандидаты наук и прочие доморощенные эксперты, которые жужжат по курилкам, не вникая волшебство проекта. Живой самолет.

Волна наползла на ботинок и спугнула видение. Промокшая нога охладила пыл визионера и с неловкостью за экзальтированные мечты вернула к реальности, в которой он, бывший студент-троечник, который едва не провалил диплом, сидит на мокром пляже, в городе, где нет ни одной знакомой рожи, и не знает, куда пойти на ночь. Вздыхая, он все-таки поднялся в гостиницу и отыскал в этажной рекреации закуток, где кое-как пересидел ночь в мучительном полусне, перебирая фразы, обращенные в воображении к Игорю, и воскрешая по крупицам — выбирая сладкий опыт из мышечной памяти и ловя мысли, ускользающие в дремоту — удивительную иллюзию живого самолета.

Утро для него, злого и измученного, началось с уборщицы в домашних тапках, которая, не тронув странного гостя, прошла мимо. Потом заиграло радио и захлопали двери. Павел потянулся всеми конечностями и, вскочив на ноги, метнулся к номеру — постучал и уже собрался на стойку за ключами, когда щелкнула задвижка и выскользнул в накинутой рубашке босой Игорь, притворяя за собой дверь.

— Ты как? — спросил он, глядя невидящими глазами сквозь Павла. — Можешь принести вина? И еще: позвони моим — или своих попроси, чтобы они

Игорев голос был так серьезен, что Павел внимательно пригляделся к сомнамбулическому лицу, отмеченному тенью щетины на подбородке.

— Можешь собрать мой чемодан? — ответил он вопросом на вопрос и отправился в бар, за бутылкой с общепитовской печатью. Обмен состоялся, когда растрепанный Игорь выставил в коридор чемодан Вадима Викторовича, с которым тот обычно ездил на испытательный полигон.

На улице сияло солнце, расцвечивая пышность протяженного берега — белые корпуса зданий, мол, пристань, изумрудные горы, прогулочные корабли. Промозглое утро сменилось жарким днем, пляжи были усыпаны людьми, море рябило и переливалось серебряными искрами. Павел с чемоданом вышел к набережной и, пока он стоял, любуясь видами, рядом закружила курортная бабушка, предлагая ночлег. Услышав смешную цену — пятьдесят копеек — Павел рассмеялся.

— Это же сарай? — спросил он.

— Зато у моря, два шага — и купайся. Отдохнешь не в хоромы же приехал.

Павлу вообразилось пятидесятикопеечное подобие собачьей будки, и то, как курьезно ломался первоначальный сценарий, привело его в восторг. Он уже предчувствовал, как восхитительно проведет неделю, и как забудет об Игоре с его вечным превосходством, навязшей в зубах оригинальностью и непозволительными романами.

Он смаковал эту вкусную картинку, но соблазнительные иллюзии быстро поблекли, перестали его занимать, и пораженного Павла шокировало, что восторг в его душе питается не легкомысленными химерами, а вчерашним видением. Он больше двадцати лет мирился с имиджем троечника, склонного к безделью, и теперь, когда он ощущал себя увлеченным, прикоснувшимся к некому знанию человеком, ему было приятно и непривычно сразу. Ему, будущему подвижнику новой авиации, понравился его неожиданный облик. Счастливо улыбаясь, любуясь собой, авторитетным и умелым, он уже знал, что отбросит прелестные мечты и уедет из Ялты — и его, панически боявшегося потерять отголосок головокружительной грезы, не останавливала даже перспектива давки у симферопольских билетных касс.

Он помотал головой, подхватил свой знаменитый чемодан и зашагал на автобусную станцию. К ночи того же дня он был в Москве, скрыв, отчего вернулся, а через день, преодолев нестыковки, вышел на работу — в подразделение, где писал диплом.

— и правильно, — одобрил Валера Кожин, скучноватый начальник сектора. — Морозов говорит, что отпуск подчиненных он рассматривает как личное оскорбление.

Валера, очень спокойный и дружелюбный, но необщительный, как многие вундеркинды-самородки, уроженец тихой Лебедяни, закончил институт с красным дипломом и быстро поднялся на первую командную ступень, но затормозил на ней из-за недостатка честолюбия, а также из-за клинической неспособности что-либо объяснить. Павел достаточно намучился от этой Валериной невнятности, пока писал диплом — Валера, если у тупого ученика возникали вопросы, теребил, как школьник, тонкие усики и что-то неразборчиво бормотал, а Павел до смерти пугался, что не знает очевидных вещей.

На «Витязь» наваливалась середина лета. Половина сотрудников где-то отдыхала, двери в безлюдных комнатах были распахнуты настежь, по коридорам гулял сквозняк, вздымая занавески и снося со столов бумаги с грифом «для служебного пользования». Руководитель диплома, утомленный стрессом от защиты, улетел в командировку, в сороковую армию, и Павел понадеялся, что тот отвлечется в Афганистане достаточно, чтобы по приезде начать их совместную работу с чистого листа. Воображая головокружительную посадку в прицелах замаскированных «Стингеров», нацеленных на кабульский аэропорт, он уверенно считал, что после таких треволнений человек прощает окружающим мелкие ляпы.

Игорь еще был в Ялте. Через два дня он дозвонился до родителей и сообщил, что у него все в порядке, попутно попеняв, что неразумный друг вел себя, как дитя — а Павел как-то окольным путем разобрал краем уха точную, даже сверх сведений, которыми владел он сам, сплетню, где точно называлась страна, откуда приехала узколицая девушка, найдя этому факту единственное объяснение: мир тесен, и Игорь в Ялте наткнулся на каких-то болтливых знакомых. «Витязь» был большой деревней с неизбежными слухами и сарафанным радио.

Павел с жаром накинулся на груду отчетов, которые подсовывал ему Валера, но через пару дней совершенно сник. Обалдев от псевдонаучной разноголосицы и взбадривая свои параличные мозги, он обнаружил, что все эти отчеты написаны как будто для шпионов, чтобы никто их физически не понял — и что про новый самолет в них нет ни слова. Он изнемогал от чувства неполноценности, ему было адски скучно, он, зевая, засыпал над бессвязными и косноязычными страницами и уже досадовал, что клюнул на примитивную обманку.

Зато, пока не было Игоря, он заводил новые знакомства. Он сдружился с техником Сашей Галаевым со стенда полунатурного моделирования — до «Витязя» Саша пять лет протрудился стюардом на внутренних линиях «Аэрофлота», и теперь Павел охотно внимал его рассказам о городах и о летных происшествиях, перелицованных Сашиными парафразами в веселые истории. Плохо представляя себе непосредственную авиационную эксплуатацию, Павел верил всему, удивляясь только незаурядному Сашиному хладнокровию.

— Летели как-то в Ростов, — посмеивался Саша, когда они с Павлом, сидя на лавочке в обеденный перерыв, наблюдали учрежденческий футбольный поединок. — Разгерметизация, пикируем с одиннадцати тысяч метров на три. Меня в воздух подняло, развернуло и на ящик шлепнуло. И объявляют по трансляции: граждане пассажиры, не волнуйтесь, снижаемся, потому что самолет попал в грозовой фронт. А в иллюминаторах — солнце, и ни облачка.

- Граждане пассажиры паниковали? - спросил Павел.

- Не успели. Паника — не дай бог, особенно на ровном месте. Как-то подлетаем к Шереметьеву, самолет «коробочку» делает над Пирогово, и как обычно: свет погашен, двигатели ревут, самолет носом к земле, в иллюминаторе земля переворачивается — река, дома, деревья... горизонт — неизвестно, где... тишина. Вдруг ребенок — первый раз в полете - орет благим матом: «Мааама! Страашно!». Народ цепенеет, но терпит. Снова поворот, рев двигателей, земля крутится — и опять: «Мааама! Страаашно!». Истерика. Народ начинает роптать: мол, не могли бы вы заткнуться — нам самим, между прочим, страшно. А как его заткнешь?.. - он благодушно крикнул играющим: - Судью на мыло! – и задорно проводил глазами траекторию тугого мяча, взлетевшего так высоко, что на спортивный снаряд с опаской покосились коллеги из распахнутых окон второго этажа.

Сашины байки удивляли Павла тем, что в них, как в капле воды, отражались характерные противоположности: с одной, так любимой Павлом стороны, блистали таланты, созидающие беспрецедентную для всего мира машину; на другой стороне протекали будни людей, которые, не отходя от семейных историй, очередей за колбасой, супружеских измен, дач, сервантов с хрусталем, детских садиков, свадеб, похорон и прочего быта приспосабливали чудеса техники к повседневному обиходу так же естественно, как использовали кувалду, отвертку или гвоздь. И, если Павел восторгался потусторонней магией, которая являлась ему в чертежах и в математических формулах, то сейчас эту благоговейность немилосердно разрушал Саша, смеявшийся над психом, который перед вылетом на Ригу в последний момент растолкал стюардесс, выпрыгнул из самолета и припустил наутек по летному полю.

— По уму должны всех высадить, выгрузить багаж и найти, что он сдал. Но это часа три — а кэгэбэшник, гнида, даже не вякнул. Что проку от них?..

Но одно новое знакомство Павел оценил особенно, с легким скепсисом, хотя и понимал, что другой бы на его месте форсировал удачу. Придя как-то с Михаилом в столовую, он следом за приятелем обратил внимание на пару за дальним столиком. Перед худым молодым человеком с пышными усами едва умещались на подносе тарелки; расправляясь столовской снедью, усатый держал речь и вдохновенно сверкал глазами. Темноволосая девушка с кукольным личиком, слизывая с ложечки сметану, внимала сотрапезнику без эмоций.

— Давай к Маше пойдем, — предложил Михаил. — Что, были на лекции? — спросил он, без церемоний воздвигнув поднос на стол. Усатый, если и рассердился на вторжение, не подал вида.

— Я пас, — он взмахнул рукой в часовом браслете. — Мне показалось подозрительным, и дел много.

На «Витязь» частенько приглашали ученых — отчитываться об открытиях или расширять научный кругозор самолетостроителей, чей профессиональный багаж со временем сужался до примитивного набора элементарных формул.

— Я была, — сказала девушка, улыбаясь, и Павел удивился, как странно смотрятся на ее фарфоровом, с акварельным румянцем, личике распахнутые глаза, источавшие недюжинный темперамент и силу. Пока сотрапезники обменивались репликами, Павел уже понимал — по интонации мелодичного голоса, по лукавому взгляду, по легкой улыбке — что Маша чем-то выделила его из остальной компании. Михаил с усатым, подчиняясь желаниям дамы, начали гнусно ей подыгрывать, и Павел из вежливости тоже вовлекся в галантный поединок, хотя нескрываемый Машин интерес скорее отталкивал его, чем привлекал.

После обеда Павел узнал от Михаила, развеселенного чужим флиртом, что Маша закончила университет, а ее мама заведует секретной библиотекой. Машину маму все называли Инной Марковной, но ее подлинное отчество было Марксовна, что лаконичным штрихом указывало на семью с крепкими большевистскими традициями. Услышав про ведомство первого отдела, Павел, решил, что к девушке лучше не приближаться, и на время забыл о ней.

Он проводил рабочее время, листая брошюрки с техническими характеристиками, параметрами и аббревиатурами. Дни проходили бесплодно, но как-то его, заинтригованного, оторвали от рутины и отправили на непонятное мероприятие, мальчиком на побегушках, где с толпой компетентных начальников он стоял среди летного поля на сохлой траве, щурился на солнце, на город, который окружал аэродром, и гадал, зачем здесь собрались люди, сканировавшие загадочным вниманием старенький «Ан-2». Павлу приглянулся этот авиационный ветеран, и он с удовольствием наблюдал, как фыркнул двигатель, как растворились в воздухе лопасти пропеллера, как самолет покатился по полосе, а потом легко оторвался и полетел, покачивая крыльями и комично, в раскоряку расставив шасси.

Возглавлял наблюдателей Морозов, окруженный как известными персонажами, так и незнакомцами, среди которых Павел отметил забавного старичка лет семидесяти. Старичок был тихий, бледный, какой-то очень нежный, с синеватой до прозрачности кожей, усеянной возрастными пятнами. Сизый костюм болтался на его усохшем теле, как на карандаше. Павла особенно поразили его крошечные, детские ручки и чрезвычайный пиетет, с которым Морозов, разворачивая свою дородную фигуру, склонялся к кроткому, но полному достоинства морщинистому личику.

— Это Решетников, - прокомментировал Женя Козленко — озабоченный карьерой партиец, явившийся на мероприятие из каких-то политических соображений. - Легендарный человек, - он принялся, загибая пальцы, перечислять старичковы заслуги, а пораженный Павел, рассмотрев на раздуваемом, как парус, пиджаке Решетникова единственную лаконичную награду, блестящую звезду Героя Социалистического Труда, представил, как придавили бы к земле эфемерную фигурку Решетникова остальные награды, вывеси тот на костюмное сукно весь свой иконостас.

- Будет консультантом, - сообщил Женя конфиденциально. – Знаешь, почему он согласился? У него больная тема - единственный сын разбился в авиационной катастрофе

- А наше изделие не бьется? – спросил Павел, сжимаясь от сострадания к Решетникову.

- Предполагается аварийность меньше на порядок: исключается промежуточный контур управления.

Произнося эти бессмысленные термины, любопытный Женя боковым крабовым ходом незаметно приблизился к начальникам, и Павел последовал за ним.

— А ведь я, Анатолий Ефимович, — солидно, но ласково рокотал волоокий Морозов, и его полные щеки лоснились от пота, — Помню, когда с этого аэродрома каждый час взлетал «Ил-28».

— С тридцатого завода уходили? — кивнув, спросил Решетников еле слышно.

— Пекли как пирожки. Рев стоял!..

Свита заулыбалась. Потом «Ан-2» нацелился пропеллером в толпу, и, фырча, приземлился на бетон. Отвалилась дверь, по шаткой лестничке спустились люди, а Женя потянул Павла к самолету, из которого выбирался летчик. Тот уверенно подал Жене руку, и Павел, не удивившись, вспомнил Женины рассказы о его занятиях в парашютной секции.

— Дернули, понимаешь, вчера – ни с того, ни с сего, — пожаловался летчик. — Еле успели отмыть сидения, может, липкие еще. Вчера одна добрая душа рюкзак не закрепила, а в нем банки с компотом из слив. Как хряснуло! — он махнул рукой. – Все вдребезги.

- Много пропало, Леонид Васильевич? – посочувствовал Женя.

- Жидкость пропала, конечно. А сливы мы съели.

- Со стеклом?

Леонид Васильевич посмотрел на Женю прямо из-под набрякших век, чуть усмехнулся и ответил:

— Не, мы же умные. Мы ягоды ели — а стекло выплевывали.

Его светлые глаза смеялись, но лицо хранило каменное выражение, и было непонятно, издевается он или говорит всерьез.

Павел, ранее считавший Женю всего лишь легкомысленным честолюбцем, сразу оценил приятеля самым высоким баллом, представив, как тот забирается в жестяную коробочку с клепками и как выбрасывается в пустоту на головокружительной высоте. Завидуя Жене, он понял, что перестанет уважать себя, если не прыгнет хотя бы раз, попутно прикинув, что неплохо встретить Игоря после его романа с иностранкой, анатомически не отличимой от отечественных барышень, в престижном качестве - парашютистом. Пока ученые толпились в стороне, он познакомился с Леонидом Васильевичем, и тот с хитроватой ухмылкой дал понять, что ключи от неба в его руках. Совещание закончилось, толпа разбрелась, а Павел обратил внимание на другого участника планерки — мужчину лет сорока, с точеными чертами лица и агатовыми глазами. Бросилось в глаза, как бережно тот, подойдя к самолету, погладил обшивку, словно собачий загривок.

— Кто это? — спросил Павел у Жени, краем глаза указывая на незнакомца. Тот скосил взгляд.

— Смежная организация. Биологи, кажется.

Несколько дней воодушевленный Павел, упорно мучимый приморским видением, твердил себе, что должен прыгнуть. Его уже разочаровала скучная работа, не дававшаяся разуму; он томился по Ялтинской иллюзии полета, изыскивая к ней альтернативные пути. Скоро он, хороня в спортивной сумке бутылку из неприкосновенных запасов Анны Георгиевны, которая отоваривала их водочные талоны, прибыл на аэродром, разыскал Леонида Васильевича и был представлен тренеру Николаичу, краснорожему дяде в драной синей олимпийке. Гостя пригласили в каморку, и Николаич забренчал железом, разыскивая под грудой лома посуду.

- Серьезная постановка вопроса, - приговаривал он, одобрительно рассматривая бутылку. – А то мы от этих «приветов Горбачеву» утомились. Хорошо, урожай пошел, томатную пасту днем с огнем не найдешь.

Он вытащил охотничий нож, одним ударом пробил донышко консервной банки и ювелирно, не оставляя зазубрин, открыл тушенку.

- Ты не из общаги? – спросил он, принюхиваясь духу из банки. – Маменькин сынок? Были тут общажники – довело, что Борисом Федоровичем пробавляются.

Он разлил водку по кружкам, оживленно подрагивая ноздрями от предвкушения выпивки.

- Знакомые ездили на туристическом поезде в Среднюю Азию. Когда за Гурьевым по пустыне пилили – выли, как волки на Луну. Доехали до Средней Азии – оказалось, магазины завалены одеколонами. Там такое не пьют. Ну, они скупили запас, и всю дорогу давили «Александра третьего» давили, - он подвинул компании кружки, заполненные равными, с точностью до миллилитра, объемами.

- А мы, когда жили в общаге, - добавил он, посерьезнев. – Играли в танковые бои. Танком был спичечный коробок, который приклеивался к четырем тараканам. Можно было воздушные бои устроить – но тараканы не летают

Ошарашенный Павел кивал, кусая кем-то вставленный ему в руку бутерброд. Новые знакомые отведывали водку из эмалированных битых кружек, реагируя на выпивку лишь довольным кряканьем, а непьющего Павла спиртное быстро сморило. Он очнулся, когда Николаич бесцеремонно ткнул его в плечо.

— Подъем пора в небо.

Разминая руки и ноги, спотыкаясь, вылезший из каморки Павел на ходу приходил в себя. Он уже не понимал, зачем он тут, и как у него хватило сумасбродства так дерзко искушать судьбу.

- Не бойся, - подбадривал Николаич. - Все приземляются... никто еще в небе не оставался.

Явились спеленатые мумии товарищей по несчастью. Группу затолкали в салон и рассадили на жесткие сидения; взвыл с противным рокотом мотор, и земля в один момент ушла куда-то вниз. Звук двигателя бил по нервам; ударила сирена, косолапые товарищи один за другим исчезали в пустоте, и Павел в помраченном тоской осознании, как бестолково он жил все годы, понял, что обречен — в этот момент сокрушительный удар в копчик выбросил его наружу. Свет опалил глаза, и Павел, обожженный этой вспышкой, рефлекторно заскреб руками воздух, ища опору, чтобы подняться обратно. Внутри что-то взорвалось; он погрузился в такое физическое неудобство, что пропал даже страх. Потом его дернуло, и он закачался на стропах в восторге, потрясающем измученный переживаниями организм. Небо было синим, горизонт — голубым и дымчатым, а поселок выглядел с высоты, как остатки мусорной кучи, которую сгребли гигантским совком, продавив в поверхности ошметки и борозды. Следя, как заворачиваются края горизонта, Павел впитывал каждой клеточкой тела высотный воздух. Однако это безвольное снижение не давало упоительной власти над небом, испытанной на Ялтинском берегу. Он ощущал себя безответной игрушкой воздуха — и, когда земля придвинулась вплотную, забыл, как держать ноги, и свалился неудачно, ужаснувшись хрусту то ли в амуниции, то ли в кости.

Ковыляя и прихрамывая, Павел возвращался домой. Его восторженное настроение перегорело в избытке впечатлений. Ступив из электрички на вокзальный перрон, он вздрогнул от боли в боку и задумался о худшем, заранее подбирая слова, чтобы объяснить дома возможно сломанное ребро — рассказать правду ему, в предвидении родительской истерики, даже в голову не приходило. Он стоял у столба и собирался с силами перед рывком в метро; чей-то давящий взгляд неприятно уперся в него из толпы, и, узнав Машину изящную головку, венчающую поднятый воротник твидового жакета, он даже рассердился на себя за то, что некстати оказался на ее пути, словно умышленно сделал что-то неправильное.