Огонь и лед

— Почему?

— Потому что многие в восемнадцать мечтают о легких отношениях. Ни к чему не обязывающих.

— Вот по слухам, Софи как раз и сошлась с таким придурком. И что самое интересное — ее отец это одобряет. Иначе бы совместных фото они не постили.

— Он у нее строгий?

— Принципиальный. Для него существуют только его устои. Встретил девушку — ухаживай, оберегай, дари подарки, выполняй желания, оплачивай за нее, потом делай предложение, женись, и только потом заводи детей. Я прошел почти все этапы. Хорошо прошел. Пока не споткнулся на одном из последних. Я даже не уверен, что этот новый тип хоть несколько пунктов из этого списка сможет выполнить.

— А тебя разве это до сих пор волнует? — мягко спросила я.

Ратмир поднял на меня взгляд. В лунном свете его глаза казались темными и бездонными.

— Как-никак она должна была стать моей невестой. Тем более мы были близки все эти четыре года, не считая года дружбы до этого.

— Ты ревнуешь ее.

— Возможно.

— Не «возможно», а точно. Только вот прикол, Ратмир, — я придвинулась к нему ближе, чтобы он видел мое лицо, — если бы она тебя любила по-настоящему, то не ушла бы к другому.

— Ты считаешь, она была со мной из-за чего-то? Из-за денег? Так у них их и так достаточно.

— Нет, я не об этом, — покачала я головой. — Я к тому, что она, возможно, и испытывала к тебе симпатию, влюбленность, но не любовь. Не ту, из-за которой ломают жизнь. Она, скорее всего, просто хотела быть хорошей дочерью для родителей, которые диктовали ей, как все должно быть. А потом решила выбрать свободу. Наверняка она догадывалась о твоих планах насчет предложения. Вот и рубанула с плеча, потому что поняла — не хочет той размеренной, предсказуемой жизни, которую ей уже расписали. Она не про стабильность. Она про ветер в паруса. Про Париж.

— Париж, — задумчиво повторил он мою мысль.

— Да. Вы просто оказались разными, вот и все. Ты хотел прочного дома, а она — глотка свежего воздуха. Поэтому не вини себя. Ты ни в чем не виноват. Если кто и виноват, так это она, что позволила этой игре затянуться на столько лет, из-за чего ты сейчас сидишь и страдаешь.

— Никто мне голову не дурил, — тихо, но твердо сказал он. — Я сам ее выбрал.

— Как и она тебя, — мягко добавила я. — Это был осознанный выбор вас обоих. Поэтому она просто сделала другой выбор сейчас. И корить себя тебе не за что. Совсем.

Ратмир замолк после моих высказываний и как-то поутих. Я же, не выдержав напряжения, что повисло между нами, решила дать время парню для обдумывания моих слов и скинув с себя полотенце, и уже не стесняясь Воинова уверенно пошла в воду, чтобы поплавать.

Ратмир в этот раз просто оставался на берегу, сидя на краю коврика. Он то смотрел на воду, то опускал голову, погруженный в свои мысли. Я не стала его тревожить, просто плавала недалеко от берега, рассекая прохладную воду легкими, успокаивающими гребками.

Когда я наконец вышла на песок, то не поспешила к нашему «лагерю». Развернулась лицом к реке. Лунная дорожка лежала передо мной, колышась и разбиваясь на тысячи серебряных осколков. Капли воды медленно стекали по спине и ногам, отчего тело периодически вздрагивало от подкрадывающийся ночной прохлады. Я обняла себя за плечи, и мысли сами собой завертелись вокруг услышанного. Как бы я поступила на ее месте? Если бы мне в восемнадцать сказали, что собираются сделать предложение? Возможно, растерялась бы. Возможно, согласилась бы, унесенная романтикой момента. А возможно, сказала бы, что нам пока рано. В моих фантазиях я всегда собиралась под венец примерно в том возрасте, что и сестра — после учебы, с твердой почвой под ногами. Школу окончить, университет, найти себя… а уж потом думать о семье. Встречаться во время учебы — пожалуйста! Но свадьба… Мне казалось, то золотое время, которое молодожены должны уделять друг другу, они попросту потратят на конспекты, сессии и бессонные ночи перед экзаменами. А когда любить-то? А вдруг еще и ребенок появится раньше времени? Б-р-р-р… Нет, уж лучше все в свое время. Как у моих родителей. Как у сестры. Все должно быть прочно, надежно, осознанно.

Так глубоко я ушла в свои размышления, что не заметила, как сзади, почти бесшумно, подошел Ратмир. Он бережно накинул на мои плечи мое же пушистое полотенце.

— Не мерзни, — его шепот прозвучал прямо над ухом, теплый и густой.

От неожиданности и этого близкого звука по спине пробежали знакомые мурашки. А его крепкие, уверенные руки, легшие мне на плечи поверх полотенца, на миг создали странное, почти магическое ощущение защищенности и покоя.

Я замерла, как статуя, лишь глазами провожая его, когда он, кивнув, развернулся и шагнул в воду. Он плыл мощно, красиво, как Аполлон, рассекавший водную гладь, и удалялся все дальше, прямо в сердце лунной дорожки. Благодаря яркому свету луны я отчетливо разглядела огромный, давно заживший шрам на его спине — след той самой травмы, о которой он упоминал. Наверняка эта Софи стала для него тогда главной опорой. В такое непростое время… Возможно, поэтому он и полюбил ее так сильно и безоглядно.

Я куталась в полотенце все плотнее и ежилась — то ли от легкого ночного ветерка, то ли от навязчивых мыслей, которые медленно сползали куда-то вглубь, в низ живота, рождая смутное, тревожное волнение. Волнение, которое только усиливалось, пока я смотрела, как его сильные плечи ритмично работают при каждом гребке.

Эй-эй-эй, стоп, Елизавета! Это еще что такое? Немедленно прекрати глазеть на этого Аполлона! Он же тебе ясно дал понять, что все еще переживает из-за своей Софи. Ты для него — всего лишь соседка, которая помогает с французским. Хорошо, если до конца лета общаться будете, а там… а там начнется своя учеба, появится Еся со Стасом, подготовка к ЕГЭ, выпускной, со Златкой помогать надо будет… В общем, дел полно. Нечего тут…

— Ты чего, Лягушонок? Не холодно? — раздался его голос совсем рядом.

Я вздрогнула. Он уже стоял передо мной, вытирая лицо уголком моего полотенца, и проводил ладонью по мокрым волосам, зачесывая их назад.

О Боже…

— Ты же дрожишь, — констатировал он, и его руки снова легли на мои плечи.

Я видела, как его грудь, еще влажная, вздымается в такт дыханию, как капли воды скатываются по теплой коже, играя бликами в лунном свете.

Нет, Лиза, нет! Возьми себя в руки!

— Да нет, мне не холодно, — отрицательно замотала я головой, сама замечая, как нервно переминаюсь с ноги на ногу.

— Я вижу, — мягко сказал он, но в голосе его читалась легкая забота. — Пойдем домой. Мы и так тут задержались. Наверное, уже второй час близится.

Не убирая одной руки с моего плеча, он аккуратно развернул меня и повел к нашему коврику. Там он наклонился, поднял мой сарафан и протянул его мне. Я надела его, поспешно стягивая полотенце, и была бесконечно благодарна тусклому свету, который скрывал мое пылающее лицо.

Ратмир укутался в свое большое полотенце, собрал наши нехитрые пожитки, и мы молча зашагали по знакомой тропинке домой.

Тишина, повисшая между нами, была непривычной и, видимо, насторожила его. Он заговорил уже у самых наших ворот.

— Ты всю дорогу молчала. Что-то на тебя не похоже, Лягушонок. Я что, так сильно тебя своими проблемами загрузил?

— Нет, что ты! — поспешно ответила я. — Мне, наоборот… хотелось как-то помочь.

— Точно? — в его голосе прозвучало легкое сомнение.

— Точно-точно.

— Прости, если где-то был слишком резок или угрюм. Я не со зла. А вообще… — он сделал паузу и посмотрел на меня серьезно. — Я хочу сказать тебе спасибо. За то, что выслушала. И за ту почву для размышлений, которую дала. Хорошую почву. В нужном направлении.

— Я рада, что хоть чем-то смогла помочь, — на моих губах дрогнула слабая, но искренняя улыбка.

— Ты прекрасный друг, Лягушонок.

— Как и ты, Касатик.

На прощание он обнял меня — крепко, по-дружески, но коротко. И что-то внутри снова екнуло — то ли от неожиданности, то ли от тепла этого краткого прикосновения.

— Ну что, встретимся днем, после того как я вернусь? — спросил он, отступая на шаг.

— Ага. Буду ждать твоего традиционного «вариант был легчайшим».

— Ну, это уж как повезет, — усмехнулся он.

— А я наколдую. Мы же рыжие — все ведьмы. Вот и пойду сейчас колдовать тебе удачу.

— Так это ты все дни перед экзаменом колдовала? — у него блеснули глаза.

— Конечно, а как ты думал? Сидела в комнате с воображаемым магическим шаром и приговаривала: «Удача, приди, удача, приди, да помоги Ратмиру все экзамены сдать», — загадочным шепотом проговорила я, сопроводив слова жестикуляцией рук.

Воинов не сдержался и рассмеялся — тихим, грудным смехом, который прозвучал в ночной тишине особенно тепло.

— Ладно, Лягушонок, а по совместительству ведьмочка, иди ложись спать.

— Сперва поколдую, а потом — спать.

— Хорошо. Главное — нужное состояние мне наколдуй. А то бывает всякое от стресса перед важными событиями.

— Постараюсь, — кивнула я.

Он снова улыбнулся.

— Спокойной ночи, Лиза.

— Спокойной ночи, Ратмир.

Мы разошлись, каждый к своему дому. Я тихо-тихо проскользнула в свою комнату. Бабушка мирно посапывала за стенкой — значит, не слышала моего ухода, иначе бы не уснула, дожидаясь.

Нектарин сладко спал на моей кровати, заняв ровно половину подушки. Я сбросила с себя платье и влажный купальник, сунула их в дальний угол шкафа и натянула сухую, мягкую пижаму. По телу пробежали мурашки — контраст между ночной прохладой и теплом ткани. Я нырнула под одеяло, устроившись поудобнее.

Глаза сами закрывались, но я вдруг вспомнила свое обещание. Хоть это и была шутка, но сейчас почему-то захотелось произнести эти слова по-настоящему. Вдруг и правда сработает?

— Удача, приди, удача, приди, да помоги Ратмиру Игоревичу Воинову сдать завтрашний экзамен на отлично, — прошептала я в темноту, сделав в воздухе последний замысловатый жест. — Да будет так.

И только после этого, с легким, почти детским чувством выполненного долга, я позволила себе расслабиться. Вода и правда сделала свое дело — усталость приятной волной накатила на меня, унося в долгожданный сон.

Глава 10

Солнце припекало своими теплыми, почти осязаемыми лучами мое лицо, плечи, оголенный живот и ноги. В компании Нектарина, мурлыкающего на соседнем стуле, я решила позагорать на заднем дворе, уютно устроившись в плетеном кресле. Бабушка снова ушла к тете Тамаре, но на этот раз просто «на чаек», а я наслаждалась гордым, ничем не омраченным одиночеством. Ну, почти.

Закрыла глаза, положив руку на лоб, согнув ее в локте. Солнцезащитные очки здорово выручали, смягчая ослепительную летнюю яркость до приятного оранжевого полумрака.

Ратмир не писал с самого утра, как только зашел в аудиторию. Я отправила ему традиционное «ни пуха, ни пера!», а он мне «к четру!» и с тех пор томительно ждала весточки, но она так и не приходила. А на часах было уже, между прочим, два часа дня. Я начинала тихо волноваться: все ли прошло хорошо? Но Ратмир, казалось, получал удовольствие, испытывая мои нервы на прочность.

За этими беспокойными размышлениями я невольно стала проваливаться в дремоту, как вдруг услышала вдалеке приближающийся рокот машины.

Открываю глаза и поворачиваю голову в сторону шума. Звуки становились все отчетливее и наконец притихли — остановились прямо у соседнего участка. Точно, Воинов приехал.

Подрываюсь с места, будто ужаленная осой, и стремительно направляюсь к калитке, на ходу натягивая поверх купальника джинсовые шорты. Сердце почему-то заколотилось чаще. Выхожу на улицу, и яркий свет на секунду слепит меня. Поворачиваю голову влево и вижу знакомую «ауди». Парень, прогнувшись, что-то копошился на водительском сиденье, не замечая меня.

— Боже, Воинов, ну и мастер ты создавать интриги! — облегченно выдыхаю я, узнав его. — Ну что? Как все прошло?

Ратмир замирает, не поворачиваясь ко мне. От этого ледяного, неожиданного молчания у меня внутри все сжимается. Может, это не он, а его брат-близнец, которого он скрывал?

— Рат… — голос звучит неуверенно. — Все хорошо?

— Скажи честно, ты все-таки колдовала сегодня ночью? — раздается его голос, какой-то отстраненный, глухой. Он все еще не оборачивается.

— Ну… да, совсем немного, — шутливо отвечаю я, хотя по тону парня понимаю, что что-то не так.

После моих слов спина Ратмира медленно, будто в кадре замедленной съемки, выпрямляется. Плечи напряжены. Затем — резкое, громкое хлоп! — он захлопывает дверь машины.

— Я так и понял.

Наконец он поворачивается ко мне. Деловито засовывает руки в карманы темных, явно парадных брюк. Сегодня он был «на официальном» — светлая рубашка, строгий вид. Его лицо — каменная маска. Ни улыбки, ни намека на эмоцию.

— Воинов, ты прикалываешься? — голос дрогнул. — Что с тобой?

Ничего не понимаю. Так он сдал или провалился?

Рат окидывает меня изучающим взглядом с ног до головы, и я вдруг дико смущаюсь. На мне тот самый темно-синий купальник, джинсовые шорты, белая бандана на собранных волосах в пучок и солнцезащитные очки. Я даже не подумала, когда выбегала, как выгляжу. Хотя… ночью при луне он и так все уже видел.

Уголок его губ дрогнул, коснувшись легкой, непонятной ухмылки. Молча, не проронив ни слова, он направляется к пассажирской двери с другой стороны машины.

Я стою в полнейшем недоумении, снимаю очки и глупо хлопая ресницами. Солнце жжет кожу, но внутри становится холодно.

— Рат, — говорю я уже без тени шутки, и голос звучит тверже. — Если ты сейчас же не произнесешь хоть одно слово — «сдал» или «нет» — я тебя… я тебя покусаю, ей-богу. Имей в виду.

Но парень продолжает свое театральное молчание. Открывает дверь и на мгновение скрывается в салоне.

Мое терпение лопается с тихим мысленным щелчком. Я срываюсь с места и иду к нему, уже сжав кулаки — готова как минимум отвесить подзатыльник за испорченные нервы. Но в этот момент он выходит обратно. И в его руках — огромный, пышный букет ромашек. Прямо как в прошлый раз, только втрое больше.

— Сдал, — только и произносит Ратмир, и его лицо наконец озаряет та самая, широкая, победная и немного виноватая улыбка.

Я замираю на полпути. Затем шумно, с силой выдыхаю, выпуская вместе с воздухом клубок накопившегося напряжения и непечатное словечко. От этого непроизвольного выдоха Ратмир заливается счастливым, звонким смехом.

— Ты дурак! — хватаюсь за сердце, делая несколько глубоких вдохов, чтобы прийти в себя. — Так нельзя пугать!

— Ну прости, — не может перестать улыбаться он. — Хотел интригу до конца выдержать.

— Интриган чертов, — бормочу я, но злость уже тает, уступая место дикому облегчению и нарастающей радости за него.

Ратмир делает несколько шагов ко мне и протягивает цветы. Прохладная зелень стеблей касается моей кожи.

— Спасибо, — говорю я уже совсем другим, мягким тоном, прижимая букет к себе. Аромат лета, травы и чего-то неуловимо свежего наполняет легкие.

— Предлагаю это достойно отметить. Пикником. Ты как на это смотришь? — спрашивает он, и в его глазах светятся азарт и ожидание.

— П-положительно, — немного запинаясь от неожиданности, отвечаю я, пряча лицо в цветы.

— Отлично. Тогда даю тебе полчаса, чтобы собраться. А я пока машину в гараж загоню, родителей обрадую и все необходимое соберу. С тебя — хорошее место, где можно расположиться. С меня — еда и все остальное. Идет?

— Идет! — киваю я, уже представляя куда я его поведу.

— Тогда ровно через полчаса жду тебя тут.

Мы обмениваемся еще одним понимающим взглядом, полным предвкушения, и расходимся — он к своему дому, я к своему, — чтобы подготовиться к маленькому, но настоящему празднику.

Как же он меня, все-таки, напугал! Я уже мысленно рисовала картины, как он провалился, и мне теперь до конца жизни придется винить себя — ведь на мне тоже лежала частичка ответственности, я же помогала.

Сильно наряжаться я не стала. Просто сменила купальник на легкий желтый сарафан, заплела небрежную, но милую косу, перевязав кончик тонкой белой лентой, и слегка подчеркнула глаза тушью, а губы — прозрачным блеском. В последний раз окинула взглядом свой образ в зеркале, и в его отражении увидела свежий букет ромашек, который теперь гордо красовался на моем столе в высокой хрустальной вазе. От этого зрелища на душе стало как-то особенно тепло и светло, и я не смогла сдержать легкую, радостную улыбку.

Ратмир, как и ночью, уже ждал меня у ворот, переодевшись в свободную белоснежную льняную рубашку и шорты песочного оттенка. В его руках были молочного оттенка покрывало и аккуратная плетеная корзина для пикника — точь-в-точь как в тех самых американских фильмах про лето.

— Ну что, пошли, Лягушонок? — спросил он, и в его голосе звучала непривычная легкость.

Я лишь одобрительно кивнула, и мы неспешно зашагали в сторону реки.

— Мы снова идем на тот пляж? — уточнил Ратмир, кивнув в знакомом направлении.

— Нет, — загадочно улыбнулась я. — Я знаю одно местечко получше. Оно с другой стороны.

Мы свернули на едва заметную тропинку, петляющую между старых берез, и зашагали вверх по пологому склону. Место было в пяти минутах ходьбы от пляжа, но совершенно другим миром. Это был небольшой уютный обрыв под сенью разлапистых сосен, откуда открывался захватывающий вид на изгиб реки, уходящей вдаль.

— Вау, — искренне, почти с придыханием выдохнул Ратмир, едва мы ступили на мягкую, изумрудную лужайку. — Красотища…

— Удивила? — спросила я, не скрывая гордости и удовольствия.

— Да ты, кажется, и не переставала меня удивлять с самого начала, — ответил он, и его взгляд на секунду задержался на мне.

Щеки мои предательски вспыхнули румянцем, и я, чтобы скрыть смущение, принялась помогать стелить на еще теплую от солнца траву большое светлое покрывало. Ратмир тем временем приоткрыл корзину, и оттуда потянул аппетитный аромат свежей выпечки.

— К вашему вниманию, мадемуазель, — начал он с игривой важностью, доставая свертки и коробочки, — сегодня в нашем меню… Хот-доги французские! Теплые, с заправки, — объявил он, водружая на покрывало два аккуратных свертка в вощеной бумаге.

Я не смогла сдержать счастливый смешок, наблюдая за его серьезной миной.

— Следующий лот — круассаны с творожным сыром и лососем! — продолжал он с тем же пафосом, доставая из корзины еще одну коробку.

Мое лицо вытянулось в театрально-удивленной гримасе. Это было уже слишком роскошно для простого пикника.

— Ма-ка-ро-о-ны, — с преувеличенным французским акцентом протянул он, вскрывая красивую картонную коробочку с разноцветными миндальными пирожными. — А также салфетки, бокалы… и самое, что ни на есть, шампань! Кстати, прямиком из Франции, отцу как-то деловые партнеры привозили.

— Ой, а мне алкоголь нельзя, — поспешила я возразить, увидев, как его пальцы ловко обхватывают горлышко бутылки.

— Чего? — Ратмир приостановился, удивленно подняв бровь. — Боишься, что восемнадцати нет? Думаю, один бокал в честь такого события простителен, — с деланной, преувеличенной серьезностью ответил он. — Если что, я Зое Степановне все объясню.

— Нет, не в том дело, — покачала я головой, и моя улыбка стала немного виноватой. — Мне действительно нельзя алкоголь. У меня на него аллергия.

Ратмир так и замер с бутылкой в руках. Веселый блеск в его глазах сменился мгновенной настороженностью и вниманием.

— Два года назад я шла на день рождения двоюродного брата. Ему исполнялось восемнадцать. Папа, как всегда перед такими мероприятиями, провожал меня до дверей и в очередной раз наставлял: «Лизик, ты хоть глоток не смей пробовать, я мигом это учую и примчусь отругать». Я, конечно, всегда смеялась, но папу слушала — не хотела его огорчать. А в тот раз он, видимо, решил, что пора уже говорить начистоту, и рассказал историю…

Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Вечерний ветерок шелестел листьями над нами.

— Мне было лет пять. После большого застолья с кумовьями, пока родители шумно провожали гостей в прихожей, я осталась на кухне. Мне стало дико интересно — что же такого пьют эти взрослые, отчего они такие громкие и веселые? Ксюша уже ушла в нашу комнату, и меня никто не смог остановить. А когда родители вернулись на кухню убирать со стола, они заметили, что я стала странно, с присвистом дышать, а на лице и груди выступила красная, пугающая сыпь.

Ратмир молча слушал, не двигаясь с места.

— Они в панике вызвали «скорую». Меня отвезли в больницу, взяли кучу анализов. Итог — аллергия на алкоголь. Как тогда на родителей не подали в полицию — не знаю. Ведь по правилам они обязаны были сообщить о случае. В общем, с тех пор в нашем доме любой алкоголь прячут от меня, а папины шутки про «учую» оказались не такими уж и шутками. И что самое удивительное — я совершенно не помню эту историю. Скорее всего в силу возраста.

— Боже… — тихо выдохнул Ратмир, наконец поставив бутылку на покрывало. — Прости, я не знал. Как же ты, выходит, многого теряешь в этой жизни, — с легкой, понимающей грустью в голосе сказал он, качая головой. Но тут же его лицо просветлело. — Подожди-ка… Но я же взял еще кое-что про запас!

Он порылся в глубине корзины и с триумфом извлек литровый тетрапак с виноградно-яблочным соком.

— Вот! Надеюсь, на него у тебя аллергии нет? — спросил он, уже улыбаясь.

— Нет, на него нет, — рассмеялась я, чувствуя, как спадает легкое напряжение.

— Фух, вот и отлично!

Ратмир ловко вскрыл пакет и налил золотистый сок в мой пустой бокал. Жидкость забурлила, наполнив его почти до краев.

— А теперь представь, — сказал он, подмигнув и снова беря в руки бутылку шампанского, — что ты тоже пьешь со мной это самое шампанское. Только твое — особенное. Оно простояло пару часов открытым, выпустило все свои дерзкие пузырьки, успокоилось, созрело и превратилось… вот в этот самый благородный, тихий и сладкий напиток.

Я снова рассмеялась. Затем Ратмир ловко, с привычным движением, обхватил горлышко бутылки ладонью. Глухой, приглушенный хлопок открывающейся пробки разнесся не дальше нашей полянки, никого не потревожив. Игристая пена тут же рванулась вверх, но он аккуратно, будто с многолетним опытом, налил шипящее вино в свой высокий пластиковым бокал, а я подставляла салфетку.

Когда бокалы были наполнены, он вручил мне теплый, ароматный хот-дог.

— Ну вот, — сказал Ратмир, и в его голосе вдруг послышалась легкая задумчивость. — Официальный конец школьной эпохи. Еще в начале года мне казалось, что эти уроки, конспекты и стресс никогда не закончатся. Ан нет. И вот мы сидим здесь, и я поднимаю этот бокал за пройденный путь. И за тебя, Лиза. Ты приняла в этой победе самое что ни на есть важное участие. Так что выпьем за нас. За наши, в конце концов, крепко выдержанные нервы. Hourra! (Ура! (франц.)

— Hourra! — звонко откликнулась я, чокнувшись с ним своим бокалом и сделала глоток прохладного, сладкого сока.

Он был на удивление вкусным. И в этот момент не имело никакого значения, что в моем бокале — не игристое вино. Важнее было то, с кем и по какому поводу я его поднимала. Ратмир тем временем выпил почти половину своего бокала залпом.

— Твой папа не будет против, что ты такую ценную бутылку на пикник притащил? — поинтересовалась я.

— Не-а, — покачал головой парень. — Он сам мне ее вручил. Сказал: «Для достойного повода».

«Для достойного повода»…Звучало немного таинственно и даже двусмысленно.

— А они… твои родители… знают, куда ты пошел? — осторожно спросила я. Я ведь ни разу не пересекалась с его семьей, только знала понаслышке.

— Конечно, знают.

— И что они на этот счет говорят? — выдавила я, чувствуя, как сердце забилось чуть чаще.

— Говорят, что у Зои Степановны замечательная внучка, — просто и искренне ответил Ратмир, и в его глазах отразилась теплая, добродушная улыбка.

Что-то екнуло у меня в районе солнечного сплетения, а сердце наполнилось такой внезапной и сладкой теплотой, что я на секунду опустила глаза.

— Ты ешь давай, пока не остыло, — мягко сказал он, будто прерывая мои мысли, и его взгляд снова встретился с моим.

Я послушно перевела взгляд на хот-дог в руке и откусила большой, сочный кусок.

— М-м-м-м… — протяжно замурлыкала я, закрывая от удовольствия глаза. — Ты их случайно не на той заправке покупал, что возле сосновой посадки?

— Она самая, — подтвердил он, также откусив кусок булки.

— Мы с родителями их просто обожаем! У нас даже традиция — каждое лето, по пути в поселок, обязательно там останавливаться.

— Я тоже их частенько беру. Лучше не пробовал, — согласился Ратмир.

И мы принялись есть, сидя на краю обрыва, в лучах дневного солнца, под тихий шелест сосен. Мягкая булка, пикантная сосиска и особый соус, который готовили только там, казались сейчас самым изысканным блюдом на свете, а игристое вино в бокале парня сверкало, как само это мгновение — легкое, счастливое и полное тихого ожидания чего-то нового.