Я сохраню твой секрет

И здесь проступает ещё один пласт — ноты, что раскрывают иное: подступающую болезнь, боль и страдание, осознание чего-то важного, смирение и саму смерть.

— Я должен заняться некоторыми делами, — говорит отец, не отрывая взгляда от носков своих ботинок. — Нужно ещё заехать в кафе… Мне нужно…

Отец выглядит измождённым — будто из него вытрясли все силы. Белки его глаз заметно покраснели. Его челюсть напрягается, и мне кажется, я вот-вот услышу скрип зубов.

— Давай ты всё сделаешь, а я пока приготовлю ужин и застелю кровати, — говорю я, положив руку на его широкое плечо и слегка сжимаю пальцы, выражая поддержку.

Отец накрыл мою руку своей большой ладонью и кивнул, шмыгнув носом. Вскоре я проследила через окно гостиной, как он бежит под дождём и садится в «Тойоту». Загораются фары: желтоватый свет выхватывает струи воды и нижнюю часть ворот гаража. Отец сдаёт назад, выезжая на дорогу. Я задёргиваю штору и, борясь с внутренним демоном, иду на кухню.

Глава 3

Что есть жизнь? Далеко не бесконечная череда событий.

На самом деле, что есть пятьдесят или сто лет для наших пустых оболочек? Мы — создатели хаоса, который живёт вокруг нас и терзает изнутри. Но люди привыкли винить во всём некоего высшего Создателя — если тот действительно существует. Я пока сохраняю нейтралитета в этом вопросе.

Нормально ли размышлять о жизни и её несправедливости в двадцать лет? Я ещё слишком молод, чтобы осмыслить все её проявления, я не могу различить, где та важная разметка между белым и чёрным. Придурки, которые в этом возрасте думают, что прошли уже половину жизни и на их подошвах налипли все чёртовы ответы, — глубоко заблуждаются.

Мой обзор, насколько я себя помню, всегда был скуп на цвета — и я говорю не о дальтонизме. Краски моих эмоций и чувств сгущались до серых оттенков — холодных и тревожных. В пятнадцать лет на полотно моей жизни опрокинули банку, нет — сразу бочку, чёрной краски.

Можно подумать, что это случилось в тот день на обрыве? Вовсе нет: мой мир начал тонуть во тьме лишь спустя несколько месяцев. Я сам захлёбывался в мерзкой булькающей жиже — мне тогда казалось, что даже кровь в венах превратилась в тягучий жидкий уголь.

Я не смирился с мраком внутри себя — просто научился с ним жить, перестал бороться. Первое время я кричал, разрушал всё вокруг, бил кулаками в стену, но физическая боль — полная ерунда по сравнению с той, что испытываю я по сей день.

— Ты слышал, что Пылкова доживает последние дни? Ужасно, наверное, умирать, зная, что ты никому не нужна. За шесть лет к ней никто не приехал — ни дочь, ни муж. Хотя какой он муж, столько лет жить с ним, зная, что он много лет существовал на две семьи. Это… ну, не знаю, я вряд ли так смогла бы, моя мать сразу же выставила отца, когда обнаружила интрижку. А тут мужик в открытую гулял от одной женщины к другой. Жаль его, конечно, что дочь одну потерял, зато с другой…

— Заткнуться можешь? — резко бросил я.

Болтовня Ники действовала мне на нервы. Я прихватил её с собой из кафе в надежде расслабиться, а не закипать изнутри. Красивая восемнадцатилетняя девчонка, но она продолжает вести себя как ребёнок. Либо это её жизненное кредо, либо психический инфантилизм.

Ника фыркнула и, положив тёплую ладонь мне на грудь, приподнялась, внимательно всматриваясь в моё лицо.

— Несколько часов назад ты был милым, — огорчается она. — А теперь снова огрызаешься. Ты всегда так поступаешь со мной.

Ника медленно водит подушечками пальцев по моей груди и животу. Я напрягаюсь — но не от возбуждения. Меня раздражают эти монотонные движения: тело начинает зудеть в тех местах, где её пальцы проходят снова и снова. Я беру её за запястье — возможно, грубее, чем хотел.

— Да что я опять сделала не так, Дарий? — вскрикивает Ника, и в её голосе явственно звучат истеричные нотки. — Я стараюсь, всё делаю так, как ты хочешь! А ты… ты просто урод!

Я одним ловким движением схватил Нику за шею, подмял под себя и навис сверху. Она попыталась меня оттолкнуть, но я быстро перехватил сначала одну её руку, а затем другую. На секунду лишь оторвавшись от её шеи, я завёл её руки над головой: одной рукой удерживал запястья, второй снова сжал горло.

Её ноги задёргались у меня за спиной — ей отчаянно хотелось лягнуть меня в спину коленкой. Её нагое тело изогнулось подо мной, а изо рта посыпались ругательства. Тогда я приблизился, наклонился к её лицу и впился в её пухлые губы зубами. Я сжимал челюсть до тех пор, пока её истеричный визг не сменился жалобным скулежом, похожим на вой подстреленного волка.

Я отстраняюсь, ощущая на языке металлический привкус.

— Ты… ты… — Ника глотает ртом воздух, а я даже в темноте замечаю в её зелёных глазах отсвет страха и подступающие слёзы.

— Ещё раз назови меня уродом — и я откушу твои губы, — я облизываюсь; на моём лице, должно быть, застывает выражение полного психа.

Я освобождаю её тело от своего веса, заваливаюсь на спину и прикрываю глаза. Слышу, как Ника возится во мраке моей комнаты, подбирает и натягивает на себя одежду. Хлопок двери означает, что она ушла.

Какое-то время лежу с закрытыми глазами, раздумывая о её словах.

Пылкова доживает последние дни.

Меня не радует и не огорчает ни одна смерть или новая жизнь в этом городе — как, впрочем, и в любом другом. Но смерть именно этой женщины заставляет внутренности словно закипать в адском котле. Я и так долго ждал — конечно, не смерти этой несчастной, а возвращения девчонки, что хранит мой секрет.

Наш секрет.

Глава 4

Через день после смерти её матери

Небо заволокло тучами, дожди в Северо-Гранске задержались почти на неделю — это выглядело весьма символично. Словно сама природа провожала в последний путь её мать — или, напротив, отражала своё настроение её дочери, которая не соизволила приехать за последние шесть лет.

Ничего, Лера, я приготовил для нас танец на краю обрыва. У нас есть только два варианта. Первый —мы вместе сорвёмся в пропасть… И второй… В который я не верю.

Я останавливаюсь на обочине, не заезжая на парковку кафе «Старик Мантович». На всякий случай накидываю на голову глубокий капюшон, глушу мотор пятидверной «Нивы» и выключаю фары.

Уголки моих губ невольно вздрагивают, когда я вижу в большом окне свою маленькую девочку. Они с отцом — словно два разных мира. Она вся в свою мать: хрупкая, худенькая, невысокая. А её отец больше похож на медведя, вставшего на задние лапы, — габаритный, широкий, ростом под два метра.

Каюсь, я не одержим. Но последние пять лет, вынырнув из глубин своего тёмного сознания, я периодически проверял её страницу в соцсети.

Ничего особенного — точнее, ничего такого, могло бы вызвать внутри мен вспышку всепоглощающей ярости. Обычные фотографии из какого-то парка, пара фоток с подружками из школы, редкие посты на стене о требовании принять закон о защите животных, петиции по этой же теме, посты о брошенных животных и просьбы сделать пожертвования хвостатым.

Я иногда перекидывал денег на указанные реквизиты.

Завтра состоится прощание с её матерью. Я ждал почти шесть лет, чтобы увидеть Леру — живую и настоящую. Не в соцсетях, не в воспоминаниях, не во снах — а вживую. И вот она здесь: сидит с отцом за столом.

Её длинные густые волосы напоминают мне цвет кофейных зёрен. Глаза — ещё более глубокого оттенка; за ними почти невозможно разглядеть зрачков. Её кожа светлая, но не белая — светло-золотистая, матовая.

Повторюсь: я не одержим. Скажу банальность — но с обратным смыслом: если мотыльки летят к свету, то я, напротив, стремлюсь в её тьму. Иногда ночь может стать светлее дня, а луна — ярче солнца. Наши демоны, пожалуй, прекраснее ангелов.

Этот мир далёк от идеалов: иногда всё переворачивается — добро становится злом. Я никак не могу уловить ту грань, где принято считать зло плохим, а добро — хорошим.

Люди в своём истинном проявлении не могут быть всецело прекрасны и добры — так же, как и абсолютно уродливыми и злыми. В нас живёт и то, и другое. Наша жизнь — короткая борьба, действительно ничтожная: нам не дано даже века, чтобы как следует во всём разобраться. Порой может показаться, что наши муки будут длиться вечно… Но так ли это? Вдруг всё закончится с последним, болезненным вздохом.

Я не одержим — но болен. Моя душа болит почти физически. Виной тому не тот вечер на обрыве: тогда я лишь захворал — но не телом. И я бы излечился от той мерзкой хвори… Но она решила иначе.

Обычные болезни пожирают плоть, убивают клетки, отравляют организм, а мой недуг — он пожирает душу, частичку за частичкой: испивает меня до дна, топит, рушит, выворачивает наизнанку и выжимает досуха.

В окне кафе я вижу, что к ним подходит Ника, что-то тараторит — порой она просто не может заткнуться. Даже на расстоянии я чувствую: Лере неприятно. Её раздражает присутствие Ники, но она держится — внешне спокойна. Её отцу приходится хуже: почти ощущаю его отсутствие, опустошение. Его взгляд — прозрачный, почти мёртвый.

Я жадно смотрю в окно. Отец Леры неторопливо трапезничает, а она лишь водит в тарелке ложкой, так и не попробовав ни одного пельменя. Нельзя так, ведь будь за тем столом я, она съела бы всё.

Отец Леры растирает остатки пищи салфеткой по лицу, затем расплачивается наличными. Я завожу «Ниву» и трогаюсь вперёд.

До завтра, моя девочка.

Глава 5

Отпевание матери проходит в просторном зале. Его стены выкрашены в глубокий серый цвет — цвет скорби.

В центре стоит небольшой стол, покрытый тёмной бархатной тканью, на нём — фотография мамы: молодой и прекрасной. Она улыбается своей широкой, светлой улыбкой, карие глаза излучают жизнь.

На постамент заносят гроб, обитый красным шёлком. Мои колени подкашиваются. В груди возникает щемящее ощущение — оно рождает тревогу, скорбь и сожаление. Гроб ставят ногами к столику со свечами и фотографией. По обе стороны от него стоят стулья с прямыми спинками. У изголовья — высокие белые вазы с разнообразными цветами.

Народ стекается. С каждой секундой в помещении становится невыносимо душно. На меня смотрят по меньшей мере тридцать пар глаз: кто-то — с сочувствием, кто-то — с презрением, а кто-то — с пустым, безразличным выражением лица.

Появляется священник — не старый и не молодой, лет под сорок. У него густая борода и участливые серые глазами.

На нём длинная белая ряса. Орарь — длинная лента, перекинутая через плечо, — украшен красной вышивкой. На голове — белая шапочка, напоминающая цилиндр, а на груди висит большой наперсный крест. В руках у священника кадило — курильница для ладана. Оно разносит по залу благовонный дым, фимиам, окутывающий всё вокруг дымкой.

К горлу подкатывает тошнота — я сегодня ничего не ела. Рвотные спазмы с трудом получается подавить, отогнать обратно в желудок.

Наступает время обряда. Большинство присутствующих занимают места на стульях, расставленных в три ряда. Я подхожу к отцу: он стоит в изножье гроба. Папа приобнимает меня и одаривает нежным, но до боли пронзительным взглядом — глубоким, преисполненным печали. Я могу задать себе только один вопрос: неужели он действительно любил женщину, которая сейчас лежит в гробу?

Она похожа на восковую фигуру — очень худая, бледная. На ней белое платье, больше напоминающее сорочку. Руки сложены на груди, в них — икона. На голове — платок.

Я выдыхаю. Священник проводит обряд, но я не вслушиваюсь в слова.

Я смотрю на мать — на тело, которое никогда больше не шелохнётся, на глаза, которые больше не откроются, на её хрупкость и беспомощность. Что её ждёт дальше? Вечное забвение… Или светлые, зелёные поля? Где она сейчас? Заперта где-то там в глубинах своего подсознания, и к ней медленно подкрадывается тьма? Или её душа уже порхает где-то высоко, в недосягаемых высях? Она смеётся или плачет? Любит или ненавидит?

Моя душа полна потаённых, тёмных коридоров — в них даже я боюсь заглянуть. Я далека от образа святой: мне нет дела до страдающих — но лишь до тех пор, пока не вижу всей несправедливости этого мира.

Порой мне кажется, что я предпочла бы быть слепой и глухой. Да, такие люди имеют статус инвалидов — так их клеймят. Но что может быть прекраснее слышать вечную тишину и видеть безграничную тьму?

Я склонна присваивать инвалидность людям жизнеспособным во всех пониманиях, но лишённых сердца и души. Они способны совершать поступки, которые вредят другим, но сами даже не подозревают, что внутри них разверзается воронка ада.

Когда обряд подходит к завершению, люди выстраиваются в очередь, чтобы проститься с усопшей. Мы с отцом подходим первыми. Он наклоняется и оставляет лёгкий след губ на лбу навсегда упокоенной матери.

Во мне нет столько сил. Я хватаюсь за боковую грань гроба. По моим щекам не струятся слёзы — напротив, глаза кажутся настолько сухими, что я с трудом моргаю.

К отцу подходят простившиеся и выражают соболезнования. Кто-то обращается и ко мне, но я не слышу слов — смотрю в глаза, киваю в ответ. Серые стены словно подступают ближе, белый потолок опускается всё ниже. Мои лёгкие сжимаются, не позволяя сделать вдох. Почти задыхаясь, я торопливо направляюсь на улицу.

Свежий, влажный воздух понемногу выветривает из носа запах ладана. Я всё ещё дрожу, но сердце постепенно замедляет удары. Я наблюдаю, как гроб с телом моей матери выносят на улицу и загружают в чёрную тонированную «газель» с боковой золотистой надписью «Ритуальные услуги».

Теперь её тело предадут огню. Позже мы заберём урну с прахом. Я не знаю, что отец будет с ним делать: захоронит или развеет прах по ветру — в каком-то значимом для них месте. Как в кино, где герой исполняет последнюю волю ушедшего близкого…

Следующий этап — все должны ехать в кафе. К зданию уже подъезжают первые старенькие автобусы, изъеденные коррозией. Я жду отца. Он стоит в окружении мужчин и женщин: они о чём-то беседуют, отец утвердительно кивает, а некоторые осторожно дотрагиваются до его плеч, выражая поддержку.

Я обнимаю себя руками и медленно плетусь к «Тойоте». У меня возникает ощущение, будто на мои плечи запрыгнул кто-то тяжёлый. Как бы я ни старалась расправить спину, ничего не выходит.

Мне хочется покурить. Я знаю: отцовская пачка сигарет лежит в бардачке. Достаю «отраву для лёгких», подцепляю губами белый фильтр прямо из пачки. Уже прокручиваю большим пальцем колёсико зажигалки — и вдруг замираю: зажигалка поднесена к лицу, во рту — сигарета.

Движение обрывается на полувдохе. Я так и остаюсь в этой застывшей позе, не решаясь прикурить.

За чугунным, низким ограждением парковки на четырёхполосной дороге, частично перекрыв одну полосу попутного движения, стоит сверкающий внедорожник «Нива» обсидианового цвета

Мне не требуется ястребиное зрение, чтобы узнать водителя. Окно со стороны пассажира опущено до предела. Его пальцы крепко сжимают руль; из-под капюшона выбилось несколько тёмных прядей, спадающих на лоб.

Мне кажется, что радужки его голубых глаз искрятся — словно в них бьются электрические разряды.

Хотя на его лицо ложится тень от глубокого капюшона, я отчётливо вижу черты его лица: высокие скулы, резкий изгиб подбородка, хмурые брови, низко нависающие над глазами. Длинные загнутые ресницы обрамляют взгляд, делая его ещё более пронзительным. Не знаю, как такое возможно, но я словно ощущаю каждый напряжённый мускул на его лице — будто могу прочесть каждую эмоцию, скрытую под маской напряжения.

Дарий медленно качает головой.

Я убираю зажигалку в задний карман джинсов и вынимаю изо рта неприкуренную сигарету. Он внимательно следит за каждым моим движением. Пытаюсь понять его немой посыл: снова подношу фильтр к губам и тянусь в карман за зажигалкой.

Его веки плавно опускаются, он поджимает губы, а затем вновь качает головой — замедленно, но с явным чувством. Смотрит мне в глаза, а мои кости дрожат под кожей от его пристального внимания.

Я сжимаю сигарету в кулаке — чувствую, как рассыпается табак сквозь пальцы, а ветер подхватывает и разносит его по парковке. Опускаю руку, раскрываю ладонь: под ноги падают пустая бумага и мягкий белый фильтр. Мне кажется, или Дарий и правда ухмыляется? Неужели мой поступок он воспринимает как знак покорности?

Стекло со стороны пассажира ползёт вверх. «Нива» плавно трогается, перестраивается на соседнюю полосу и поворачивает на перекрёстке.

Только теперь у меня получается выдохнуть — но на ноги точно кирпичи надеты, я не могу сойти с места. Его появление, наши взгляды, встреча после стольких лет… Это словно увидеть призрака в зеркале — в тёмной комнате, где не горит свет. Но стоит лишь развернуться — и он растворяется.

Замогильный холод почти ласково касается моего позвоночника. Он шелковыми лентами обвивает тело, проникает внутрь, сковывает мышцы.

Я дрожу — но не от холода.

Глава 6

Поминки проходят в большом зале городского кафе. Столы, расставленные буквой «П», накрыты мягко-золотистой скатертью; на каждом в центре стоит прозрачная ваза с белыми и бледно-голубыми гортензиями. Нам подают салаты, затем супы, после — горячее. Куски пирога нарезаны квадратными кусочками и сложены пирамидкой; кутья, блины с мёдом, рулетики из ветчины и баклажанов — всё это съестное кажется бессмысленным... для меня. Третий день мой желудок отторгает всю провизию.

Бунт в теле или в голове?

Я встречаюсь глазами с парнем. Он сидит в правом боковом ряду: светло-голубые глаза, квадратная форма лица, но мягкие черты; спортивное телосложение, широкие плечи; ткань чёрной рубашки плотно прилегает к рельефным предплечьям. Уголки его губ приподнимаются. Илья.

Я перевожу взгляд на соседнее место. Парень с коротко стриженными волосами — ёжиком, обычного телосложения (не худой и не спортсмен), с круглым лицом, ореховыми глазами и тонкими губами. Влад.

Изредка уводя взгляд от нетронутой еды на тарелке, я встречаю знакомые лица. Не все узнаются с первого взгляда, но случались как приливы, так и отливы, оголяя берега памяти. Я искала глазами одного человека, точнее, двух, но тот, о ком я не перестаю думать с момента встречи на парковке, здесь вряд ли появится — я просто так чувствую. Ни на отпевании, ни в кафе нет мамы Али.

Я хорошо помню высокую белокурую женщину с красной помадой на губах. От неё всегда пахло стойкой и тяжёлой женской парфюмерией и табаком. Она часто сидела на крыльце дома и курила. На ней был шёлковый чёрный халат и тапочки на босые ноги. Закинув ногу на ногу, она вдыхала дым в лёгкие, улыбалась и провожала взглядом отцовскую машину, в которой нас с Алей подвозили до школы. У неё часто были красные глаза, но Аля каждый раз говорила, что её мать плохо спит по ночам.

Немногим позже я вышла на улицу, завернула за угол. Всё подходило к завершению. Отец поминал мать: пил водку и запивал морсом — а это означало, что за руль придётся сесть мне. Прав у меня пока нет, я собираюсь поступать в сентябре, но опыт вождения есть. Мы с отцом часто выезжаем за город на автодром; я ездила и по трассе, и по сельской местности, иногда — по городу, поздно вечером или рано утром. И правила дорожного движения знаю отлично.

— Привет, пропащая душа.

Я оборачиваюсь и вижу двух парней, старых друзей. Илья и Влад вышли следом за мной, улыбки на их лицах излучают тепло.

— Ты подросла, — замечает Илья.

Я отвечаю им такой же душевной улыбкой. Парни по очереди заключают меня в объятия: Илья — в настоящих медвежьих, а Влад — в осторожных, словно я могу сломаться. Затем следуют слова соболезнования. Они говорят: «Держись, не отчаивайся», «Мы с тобой» и самое избитое — «Всё будет хорошо».

Из кафе выходит пожилая пара и направляется к старенькому «Роверу». Седовласый мужчина открывает супруге дверь. Её костлявая рука, обтянутая почти прозрачной кожей, сжимает плечо мужа. Он улыбается в жидкую бороду, придерживает некогда красивую женщину за руку, пока она устраивается на пассажирском сиденье. «Ровер» одним из первых покидает парковку перед кафе.

— Сколько планируете пробыть в городе? — интересуется Илья.

Я задумчиво смотрю на парней. На Илье — тёмно-зелёная ветровка, накинутая поверх чёрной рубашки, свободные брюки и туфли на шнуровке. На Владе — чёрная рубашка, тёмные брюки синеватого оттенка, классические кроссовки под цвет рубашки, а дополняет образ чёрное твидовое пальто. Порывы северного ветра заставляют нас вжимать головы в плечи. В Северо-Гранске холодное лето — не новость: солнечных дней здесь гораздо меньше, чем хмурых и дождливых.

— Не думаю, что пробудем здесь долго, — робко говорю я. — Уедем сразу, как отец решит все дела. В любом случае в ближайшие полгода дом продать не получится. Вступим в наследство, а потом…

Я замолкаю, когда вижу, как парни озадаченно переглядываются. Узкие ладони Влада исчезают в карманах пальто, его взгляд опускается к земле. Илья выдыхает — тёплое дыхание превращается в облако пара, которое тут же рассеивает колючий ветер.

— Жаль, — говорит Илья. — Послезавтра обещают потепление, солнце и все дела. Хотели выбраться на природу, пожарить мясо. Твой приезд в город обещает этой вылазке напомнить о прежних детских временах. Мы каждые выходные поднимались в горы.

— Да, но с твоим отъездом мы стали выбираться всё реже, — Влад смотрит на меня и мягко улыбается.

Я прекрасно осознаю, что причина вовсе не в моём отъезде — всему послужил началом несчастный случай. Родители опасались за детей, тем более в тот вечер выяснилось, что подрастающее поколение употребляло алкоголь.

— Если мы не уедем, возможно, у меня получится присоединиться, — говорю я, надеясь совершенно на обратное.

Илья достаёт из кармана куртки телефон, подушечкой большого пальца набирает комбинацию — видимо, пароль. Ещё пара выверенных движений — и он протягивает смартфон мне. Старый друг просит оставить номер. Я не уверена в правильности своего решения, но всё же мои озябшие пальцы стучат по сенсорному экрану.

На парковке становилось людно. Пока Влад с Ильёй разговаривают, а я делаю вид, что вникаю в тему, я высматриваю из-за угла отца. Он выходит одним из последних; рядом шествуют несколько мужчин и женщин. Они о чём-то говорят, пока отец плотнее запахивает куртку. Затем он осматривает пространство, глазами пытается отыскать меня. Я поднимаю руку, обозначая своё местоположение.

— Мне пора, — говорю я ребятам.

— Я позвоню, — обещает Илья.

В салоне автомобиля сохранялось удушающее молчание, изредка прерываемое тяжёлыми выдохами отца. Он — богатырь по всем своим параметрам, но пить никогда не умел; возможно, всё дело в генетической предрасположенности. Отец вполне мог выпить две банки пива и, пошатываясь, отправиться спать, а утром его терзало похмелье. Что уж говорить о сорокоградусной водке… Завтра ему будет нелегко.

Я заезжаю на подъездную дорогу перед гаражом, под колёсами затрещал гравий. Какое-то время отец смотрел на дом сквозь ветровое стекло, по которому струились ручейки от капель дождя. Между нами не выстраивались никакие стены — просто сейчас ему нужно побыть одному, как и мне. Иногда мы прячемся в кокон, не позволяя в него проникнуть даже самым близким, словно конструктор разбираем одну часть себя, чтобы выстроить её заново.

— Паршивый денёк, — бормочет отец. — Действительно гадкий. Все эти люди, что пришли на прощание… Им всё равно. Столько осуждения в глазах, а на языках — мёд. Ты в порядке?

— Да, просто… Могу я взять машину и проехаться по городу? — интересуюсь я. — Хочу проветрить голову.

Отец бормочет что-то похожее на согласие и открывает дверь. Я некоторое время наблюдаю, как он поднимается по лестнице на веранду, придерживаясь за перила. Пару раз его грузное тело ведёт в сторону, но он держится на ногах. Я сдаю назад только после того, как он исчезает в темноте прихожей, а в окнах загорается свет.

Я проехала по нескольким главным дорогам города. Дождь не усиливался и не прекращался, сумерки стремительно опускались на Северо-Гранск, суета которого меня утомляла. Невзирая на промозглую погоду, люди наполняли улицы, автомобили в некоторых местах уплотняли движение. В какой-то момент мне захотелось остановиться и разрыдаться. Не знаю, от чего именно, — просто что-то неведомое сжирало меня изнутри.