Я сохраню твой секрет

Всё началось, когда я свернула на двухполосную дорогу, ведущую через лес к заброшенной горнолыжной базе «Чайка» — именно по той, по которой мы раньше ездили на ночёвку в горы.

В зеркале заднего вида вспыхнули два отдалённых огня, словно глаза монстра. Мой пульс мгновенно участился. Я принялась себя успокаивать тем, что не мне одной приспичило воспользоваться дорогой, ведущей к обрыву Северному — к тому самому обрыву.

Стоило остановиться, съехать на обочину, пропустить автомобиль, но в крови уже плескался адреналин. Моё сердце билось в груди, пальцы сомкнулись на руле. Я прибавила газу, переводя взгляд с освещаемой фарами дороги на зеркало заднего вида. Огни приближались, становясь ярче; через заднее стекло в салон забирался оранжевый свет, разгоняющий тени.

Газ.

Газ.

ГАЗ.

Моя правая ступня вдавила педаль в пол, по инерции спина вжалась в кресло. Взмокшие ладони заскользили по кожаному чехлу на руле. Желудок сжимается, когда мой взгляд задевает приборную панель — стрелка на спидометре перевалила за сто. По обе стороны однотипные деревья становились размытыми тёмными силуэтами. Гормон в мозговом веществе зашкаливал, изо рта вырвалось рваное дыхание, а преследователь неумолимо приближался — я словно чувствовала его дыхание на затылке: замогильное и зловещее. Безысходность сворачивалась где-то внизу живота.

Осознание, словно тени, подступающие среди ночи, проникло в мою голову. За рулём этого самого монстра сидит никто иной, как Дарий. Понимание того, что меня преследует не псих — с этим можно поспорить, — а всё же знакомый человек, меня ничуть не успокоило. Напротив, странное волнение ударило с новой силой, подобно бушующему тёмному океану, который вгрызается в подножие острых скал. Адреналин шумел в венах, грудь сдавила тревога, моё тело покрылось вязким туманом страха.

Я стараюсь сосредоточиться на дороге — меня вовсе не привлекает перспектива улететь в кювет, но, возможно, такое желание имеется у него. Чёрт, в моей голове творится хаос! «Нива» подъезжает почти вплотную к «Тойоте». Я лихорадочно пытаюсь вспомнить дорогу: точно знаю, что впереди должен быть плавный поворот налево и съезд направо — на грунтовку, которая ведёт в горы.

Снова меня наполняет чувство замкнутости и тесноты. Живые стены, подступающие к узкой дороге, давят с двух сторон, грозясь в любой момент поглотить меня, сомкнуться, словно пасть хищника на горле всё ещё дышащей жертвы. Напряжение сковывает всё тело, пальцы, сжимающие руль, похоже, совсем онемели. Наверное, нужно остановиться: включить «аварийку», сбросить скорость и прижаться к обочине, выйти и разобраться с Дарием… Но мой мозг посылает телу другие инструкции.

Кажется, мой пульс достиг предела, когда «Нива» пошла на обгон. Всё кончится плачевно, если Дарий собирается подрезать меня. Я снижаю скорость, отвлекаюсь от дороги — меньше чем на секунду. Когда наши автомобили выравниваются, мой взгляд задерживается на преследователе. Момент длится миллисекунду, однако мой мозг делает снимок, оставляя в памяти лицо Дария — словно высеченное из камня или отлитое из металла; в нём есть что-то античное.

Я слишком поздно понимаю, что мы приближаемся к повороту — так же, как и то, что задумал Дарий. Я снижаю скорость, «Нива» проносится мимо. Резкий тормоз, свист покрышек — кузов этого металлического монстра останавливается, перекрывая дорогу, плавно уходящую налево. Свет фар осветил кроны деревьев и густой подлесок.

— Думаешь, загнал меня в ловушку? — хмыкаю я, выкручивая руль и съезжая налево, на бездорожье.

Грунтовая дорога петляла среди густых деревьев, свет фар с трудом пробивался сквозь плотную завесу листвы, тяжёлые ветви касались крыши, словно пытаясь ухватиться за гладкую поверхность. Я посмотрела в зеркало: в моих глазах блестел какой-то ненормальный огонёк, — но преследователь, похоже, за мной не поехал. Я видела только темноту, в которой сливались силуэты деревьев. В моём теле всё ещё бурлили эмоции. Что это вообще было? Погоня? Игра в догонялки? Кошки-мышки?

Я уверенно веду автомобиль по карабкающейся вверх дороге. Лесистая местность редела, открывая вид на предгорье: холмистые рельефы с выступавшими из земли камнями, словно зубами великанов. Радовало, что дождь не сильно размыл дорогу, а сейчас он и вовсе прекратился. Однако чем выше я поднималась, тем ощутимее становился ветер — даже в салоне, с закрытыми окнами, я чувствовала его сопротивление.

Дорога серпантином забирается прямо в горы. Снова появились деревья, но не плотной стеной, поэтому тревожное чувство замкнутости отступило. В определённых местах есть возможность увидеть часть города, погруженного в ночь и тускло освещённого уличными фонарями. Когда дорога закончилась на каменистой местности, я вышла из машины и набрала в лёгкие свежего влажного воздуха, пропитанного запахами леса и особенной атмосферой — то ли умиротворяющей, то ли гнетущей. Заросли кустарников расступались в стороны, обнажая протоптанную тропинку.

Не знаю, оказалась ли я здесь из-за преследования Дария или в моей голове маршрут выстроился ещё перед домом, когда я попросила отца взять машину. В любом случае рано или поздно я должна была оказаться здесь. Психология же утверждает, что нужно бороться со своими страхами, переживаниями, воспоминаниями. Первый шаг: прийти на место, которое снится мне в самых жутких кошмарах, — там, где я слышу удаляющийся крик Али. Обычно после таких сновидений я просыпаюсь вся мокрая, с застывшими на глазах слезами.

Ветки цеплялись за куртку и джинсы, пока я поднималась. Насколько себя помню, я не боялась темноты или того, что прячется в ней. Тени в углах, неизвестные звуки, чувство, что за тобой кто-то наблюдает, — всё это иллюзия, игра разума. И мы сами запускаем эту программу.

Однако есть в жизни вещи пострашнее больного воображения. Например, секреты, которые мы вынуждены хранить в себе, в самом дальнем и мглистом уголке подсознания. Секрет, который способен разрушать судьбы: мою, Дария, отца. Как минимум три души разобьются о скалы. Но что делать, когда страшная тайна рвёт тебя изнутри, трясёт за кости, щиплет плоть, брызжет ядом, желая выбраться наружу?

В мрачной задумчивости я ступила на каменный уступ. Ветер, словно сорвавшийся с цепи пёс, накинулся на меня, взметнул в воздух волосы, вгрызся в кожу на лице. Я обняла себя руками, ёжась от холода — и не только. Да, тогда я была ребёнком: наивным, не понимающим многих вещей, но знающим точно, что даже за непреднамеренное убийство человека последует наказание. Я не совершала злодеяния, но я — соучастница преступления.

Я стараюсь трезво смотреть на вещи, объективно. В тот день всё могло закончиться иначе, разумеется: Аля наговорила гадостей — вряд ли мы продолжили бы дружить, — но она могла остаться жива. Либо мёртвой могла оказаться я. Её напор в тот вечер сразил меня, словно молния, расколол на две части; я готова поклясться, что она бы швырнула меня с этого обрыва, не думая о последствиях. Я и не догадывалась, что в действительности она меня так ненавидела.

Позже, конечно, я собрала всё воедино: один на двоих отец, который проводил почти всё время со мной; её мать с вечно красными глазами и синяками под ними; наконец, Дарий, который именно в тот день, будь он проклят, решил обозначить их отношения.

Я подошла ближе — до края оставалось метров пять, — когда за спиной послышалась возня. От макушки до пальцев ног меня прошиб разряд импульса, желудок скрутился в «Гордиев узел», тени страха вцепились в моё горло безобразными клешнями. В который раз за день моё сердце останавливается, чтобы после забиться с головокружительной скоростью, — оно буквально долбилось в грудную клетку.

— Мир уродлив, но здесь это не так заметно, не правда ли?

Глава 7

— Ты чёртов псих! — выкрикивает Лера, но ветер поглощает её убийственный тон. — Что ты устроил на дороге?

Я делаю несколько осторожных шагов к ней навстречу.

В её карих глубоких глазах вспыхивают огни, подобно извержению расплавленной лавы из жерла вулкана. Её длинные тёмные волосы треплет ветер. На красивом лице легко читается страх, приправленный гневом.

Эмоции и чувства накладываются друг на друга. Например, страх — сильное чувство, неконтролируемое, вселяющее ощущение безысходности. Гнев — вполне поддаётся контролю, но далеко не всем под силу подавить бурю; он также пожирает часть страха. Это похоже на загнанное в угол животное, которое начинает скалить зубы и бросаться с разинутой пастью на обидчика.

— Если ты хотел аудиенции, то мог бы просто прийти на прощание с моей матерью! — тон Леры щекочет мои нервы. — Почему не отвечаешь? Знаешь, ты не грёбаный Каспар Хаузер, если пытаешься возвести вокруг себя ореол тайн и загадок! Хотя одна тайна всё же имеется!

— Верно, — спокойно отвечаю я. — И ты будешь нежно хранить её до самой смерти.

Глаза Леры превращаются в две узкие щёлочки — даже в темноте вижу, что к лицу приливает кровь. Как я и думал, она выросла красивой девушкой: её тело скрыто под одеждой, но я уверен, что с ним всё в порядке. Она невысокая — её макушка едва ли достанет до моего подбородка.

Я чуть склоняю голову набок наблюдаю, как с её губ слетает нервный смешок. Она смотрит в одну сторону, потом в другую, криво, неискренне улыбается, смотрит мне в глаза. Между нами остаётся шагов десять.

— Зачем ты ехал за мной? — спрашивает она, убирая с лица волосы, брошенные ветром.

Вместо ответа я делаю несколько шагов вперёд. Лера делает два назад — что, само собой, ожидаемо и предсказуемо. Я не похож на психа, наверное, но какого-то чёрта сам понимаю, что мои глаза задёрнуты дымкой помешательства.

Я вовсе не одержим.

Делаю ещё один шаг — Лера отзеркаливает моё движение. До грани остаётся несколько шагов, но она даже не оглядывается назад. Моё сердце всё же пропускает удар тревоги; я сглатываю, чувствуя, как моё адамово яблоко движется по горлу. Медленно спускаю капюшон — хочу выглядеть нормальным, насколько это возможно, хотя я понимаю, что далёк от этого.

— Тебя больше пугаю я, нежели пропасть за тобой? Ещё шаг — и ты сорвёшься вниз, — предупреждаю я.

— Разве ты не этого желаешь? — с вызовом бросает Лера. — Сам же сказал, что твой секрет я сберегу до смерти! Если так посмотреть, то просто идеальный случай!

— О чём ты? — уточняю я, не двигаясь с места, но кровь в моих венах нагревается.

Лера машет рукой, жестом указывая на пространство за ней. Мои брови сводятся к переносице, сужаю глаза, плотно стискивая челюсть.

— Ты же опасаешься, что я выдам твою тайну? — Лера делает крохотный шаг назад.

— Нашу тайну, — сдержанно напоминаю я.

— Нет! — её голос срывается. — Ты столкнул человека с обрыва, а не я!

После её роковых слов моя тёмная сторона вырывается наружу. Мой взор заволакивает чёрно-красная пелена. В одно мгновение я оказываюсь рядом с Лерой: одной рукой ловлю её запястье, разворачиваю её тело, которое мгновенно прижимается к моей груди. Вторая рука безошибочно находит тонкое горло — пальцы сжимаются на нежной холодной коже. Она не визжит, не вырывается, слышу только её сбившееся и громкое дыхание.

— Хочешь, чтобы я тебя отсюда сбросил? — рычу я сквозь зубы, напираю на неё, заставляя приблизиться к самому краю. Мои пальцы плотнее стискивают её горло, вторая рука лежит чуть выше груди, обхватывая узкие плечи. — Ты действительно этого хочешь? Открой свой рот и скажи мне! Говори же, моя чёрная Птичка, ты готова полетать?

— Только вместе с тобой! — хрипло выдавливает Лера.

Мы стоим на самом краю пропасти. К подножию обрыва подступает густой и тёмный лес; если посмотреть вниз, то можно увидеть выступающие камни и небольшие уступы. Вполне возможно, смерть наступит не от падения, а от удара о выпуклые образования. Я даже на секунду представил, как мы срываемся вниз: я продолжаю держать Леру, но нас раскидывает в разные стороны, когда тела бьются о камни.

Возможно, я ослабил хватку, потому что в следующее мгновение Лера вцепляется в моё запястье. Она разворачивается на месте и хватает меня за грудки, притягивает к себе — ей приходится подняться на носочки, задрать подбородок, чтобы наши лица оказались близко друг к другу. Я крепко обхватил пальцами её руки — не для того, чтобы убрать, а чтобы успеть притянуть к себе в случае непредвиденной ситуации.

Где-то вдали громыхнуло небо, словно предупреждая нас о грядущей или возможной опасности. Мелкие капли дождя падали на нас, впитываясь в одежду. Порывы ветра участились и прибавили сил. Холодный воздух бил Леру в спину, как бы отталкивая подальше от края, — меня хлестал по лицу, словно отвешивая пощёчины и приводя в себя.

— Ты всё ещё хочешь полетать? — спрашивает Лера с дьявольской улыбкой на лице. — Ну же, Дарий, открой свой рот и ответь мне!

Лера поразила моё сознание своей пылкостью и брошенным вызовом. В ней не осталось страха или гнева — лишь холодность, решимость и уверенность. В ночи трудно рассмотреть границы между радужками её глаз и зрачками, будто в них рождалась сама тьма.

В нас обоих достаточно темноты, что пожирает душу. Нас объединяет общая жуткая тайна, но что ещё? Почему я так жаждал её увидеть? Что мы можем предложить друг другу, помимо наших мрачных воспоминаний, испещрённых ранами душ и пошатнувшихся рассудков?

Я отступаю, увлекая Леру за собой, грубым движением беру её за подбородок, меньше секунды всматриваюсь прямо ей в глаза, затем приближаю лицо и вонзаюсь своими губами в её мягкие губы. Они сухие от ветра, но я увлажняю их своим языком.

Она не отстраняется, но её рот плотно сомкнут. Закусываю нижнюю губу, оттягиваю, ловлю её дыхание, снова впиваюсь в губы с острой нуждой и необъяснимым напором — и то, и другое чуждо мне. Я надавливаю большим и указательным пальцами на её челюсть: рот Леры приоткрывается, и мне этого хватает, чтобы ворваться в неё.

Мне кажется, мой язык возбудился, как и член в штанах. Я орудовал им во рту развязно, дико, словно я ждал этого поцелуя вечность, а теперь не могу насытиться. Будто у меня когда-то забрали что-то бесценное, и только сейчас вернули. Я впитывал её в себя, сливался с ней, смешивал наши вкусы и запахи — мне необходимо то, что я делаю.

Я целую её, крепче прижимая к себе, хватаю её за горло: мне нравится, когда боль растворяется в удовольствии. Мой поцелуй углубляется, становясь почти жестоким, — и, наконец, Лера отвечает мне взаимностью. Она бросается ко мне навстречу с такой же отдачей. Её язык проникает в мой рот, её маленькие пальчики сильнее сжимаются на кофте, которая стала влажной от дождя.

Мы в эпицентре всего мира. Над головами гремит и разверзается небо, точно готовое поглотить всё вокруг. Усиливается дождь, воет и сотрясает ветви деревьев ветер. Природа вокруг сокрушается, настаивает: прекратить вакханалию, немедленно отпустить друг друга, — словно наша соприкоснувшаяся тьма грозится разрушить этот уродливый мир.

И всё же мы дрожали. Я почувствовал это лишь спустя время — не знаю, от холода или безумной и стремительной, словно молния, которая прямо сейчас разрезала ломаной линией небо, близости.

Я не торопился отказываться от её губ так скоро, но теперь я целовал Леру медленно, посасывал то верхнюю, то нижнюю губу, засасывал её язык — без прежнего напора, с долей какой-то неизвестной мне нежности и заботы.

И когда с меня сошёл весь пыл, я подумал, что всё чертовски хреново. Точнее, всё и так было паршиво, но теперь стало до безобразия отвратительно.

Я. НЕ. ОДЕРЖИМ.

Но я не смог удержаться, не хотел — и сейчас, кажется, совершил самую большую ошибку в своей жизни. Почему? Как отныне я смогу жить без неё? В этой жизни нельзя позволять себе такую роскошь, как привязанность, не говоря уже о более глубоких чувствах. Мне слишком мало лет, чтобы говорить о житейской мудрости или многолетнем опыте, но некоторые вещи нас расщепляют на частицы. Я видел, как это бывает.

Мой брат беспробудно пил, когда ему изменила девушка, с которой он встречался больше двух лет. Он пил три месяца, лишился прав, работы — друзья от него отвернулись. Околачивался по круглосуточным магазинам, попрошайничал на выпивку и «стрелял» сигареты, не мылся, не брился, стал отдалённым подобием человека.

К таким последствиям ведут наши чувства, точнее, разочарование в них. Когда на сцене разыгрывается красивый сюжет, представлены самые невероятные декорации, игра теней и света влечёт, но тут задний фоновый занавес падает, открывая вид на серую арьерсцену, — и мы видим сотни других декораций, неаккуратно поваленных друг на друга, пыльных, забытых. Вот и весь идеальный образ рушится.

Так и в жизни, когда с людей слетают маски.

— Зачем ты меня поцеловал? — озадаченно спрашивает Лера. Её глаза широко открыты, она переводит взгляд с одного моего глаза на другой. — Почему?

— Я… я… просто, — отвечаю, чувствуя себя полноценным идиотом.

— Просто? — шепчет она. В её глазах застывают слёзы — но не обиды, а непонимания, — и что-то мне подсказывает, что в них выжигается слово: ОШИБКА. Большая и непростительная. — Ты не можешь просто так брать и делать всё, что тебе вздумается! — Она злится. — Не имеешь права!

— Кто такой Каспар Хаузер? — неожиданно вспоминаю слова Леры.

— Что? — теперь и она считает меня идиотом. — Ты серьёзно?

— Да, но ладно. Сам узнаю, — я принимаю решение, которое, как я полагаю, задушит вызванные поцелуем ощущения и снизит давление в штанах. — Я просто хотел, чтобы ты убралась подальше от обрыва.

— А целовать зачем? — Лера отстранилась от меня. Её волосы промокли, на лицо падали капли дождя.

— Просто так. Можем поехать ко мне, — я надеваю маску безразличия. — Продолжим?

Лера захлопала густыми ресницами. Её выражение лица являло полное замешательство, и, пока посыл моих слов становился более понятен, вид её менялся — она вновь начинала злиться.

— Пошёл ты, Дарий! — она выплёвывает эту фразу, показывает мне средний палец и уходит.

Я остаюсь один, пытаюсь разобраться в себе: грустно ли мне после её ухода, чего мне хочется? Больше никогда не видеть её или, напротив, ещё раз испытать на прочность нервы? Поцеловать или стиснуть в своей руке тонкую шею?

Меня разрывают на части эмоции. Почти точно так же я сейчас хочу спрыгнуть с обрыва и одновременно догнать Леру и признаться, что ждал её возвращения почти шесть лет. Меня словно канатами тянут в противоположные стороны, но я должен выбрать одну дорогу.

Глава 8

Я дрожала от холода. Противоречивые чувства внутри бились друг о друга, словно выловленные и брошенные в ведро рыбы, которым не хватает родной стихии. Я сползла на пол, как только закрыла входную дверь, даже не включив свет.

Дома стояла тишина — значит, отец уже спит. Похоже, он отрубился сразу же, как вернулся. Какое-то время я так и сидела, чувствуя себя раздавленной и выбитой из привычной жизни. Однако мокрая одежда доставляла коже дискомфорт.

Повесив на крючок куртку, я прошла в тёмную кухню, посмотрела в окно — через дорогу на соседний безмолвный дом. Мне снова показалось шевеление занавесок. Попыталась вспомнить соседку Лилию на прощании, но тщетно. Тем более последние события затмили собой все предыдущие.

Дарий превратился в придурка — самовлюблённого и высокомерного, — но удивляться особо нечему. Он всегда был окружён вниманием, в особенности девичьим. От него так и веяло той самой опасностью, что многие любят романтизировать. Он чаще общался со старшими, нежели с ровесниками, – мы, видимо, стали исключением.

Думаю, что в возрасте пятнадцати лет он не был девственником. Не могу утверждать наверняка, но, возможно, по этой причине он не стал встречаться с Алей, которая ради него была готова на многое — даже расстаться с невинностью. Но что может привлечь мальчика в плоском и несформировавшемся, пусть и женском, теле?

Я поднялась на второй этаж и приложила ухо к двери гостевой комнаты, где спал отец, — подозрительно тихо. Я приоткрыла дверь: комната оказалась пустой. По позвоночнику рассыпались мурашки, но всё нарастающее волнение спало, когда я услышала храп за другой дверью.

Я открыла дверь в мамину комнату, не больше чем на щёлочку — мне в нос тут же ударил её запах. От неё часто пахло сиренью, которая цвела в середине мая во дворе дома. Но уже лет семь назад дерево заболело — гниль штамба. Листья пожелтели, засохли и опали, кора в нижней части начала гнить и отваливаться. Мама попросила отца спилить сирень, а сама поднялась на второй этаж и не выходила до вечера.

На следующий день она отправилась в индийский магазин и купила благовония для дома с запахом сирени. Я посмотрела на развалившегося в кровати отца и закрыла дверь.

Я зашла в свою комнату, взяла полотенце и домашнюю майку с логотипом команды по греко-римской борьбе, которую так любит папа. Но ему она оказалась мала, а мне прикрывает всё, что должно быть прикрыто. В душе я мечтала смыть с себя весь этот день… Но, как пишут в книгах и снимают в фильмах, процедура, очищающая тело, не очищает его изнанку.

Позже я устроилась в кровати, попыталась уснуть, крутилась с одного бока на другой, пока всё-таки моя навязчивая мысль не перешла к делу. Я достала телефон из-под подушки и зашла в социальную сеть. В поисковой строке ввела: «Дарий Огнев». Отобразился лишь один профиль — я сразу перешла на его страничку. Трудно понять, принадлежит ли страница Дарию, какого я знаю: нет ни одной записи в ленте или поста, вместо аватарки стоит картинка, полностью залитая чёрным. Я решаю посмотреть его друзей, но мой палец соскакивает — и я отправляю заявку в друзья.

Чёрт!

Я подскакиваю, сажусь в кровати и судорожно отменяю заявку, но… Чёрт! Я стону почти в голос: «Нет, нет, только не такая банальность!» В правом углу его аватарки загорается зелёная точка — «в сети». Я отменяю заявку, но поздно.

Мне приходит сообщение…

Дарий Огнев: Если хочешь что-то узнать о людях, никогда не ищи информацию в интернете. Здесь ты правды не найдёшь. Или ты передумала и решила приехать ко мне? Прости, что не оставил свой номер.

Вот козёл! Я уже хочу проигнорировать сообщение, но пальцы сами забегали по экрану.

Валерия Пылкова: Если ты думаешь, что интересен мне, то очень заблуждаешься. Меня не заводят психи.

Дарий Огнев: Тогда что ты забыла на моей странице? Признайся, моя чёрная Птичка, тебе понравилась наша гонка и поцелуй… на краю обрыва. Тебя возбуждает опасность, страх, когда вот-вот перейдёшь за черту, адреналин, что будоражит кровь?

Валерия Пылкова: Нет! Не придумывай того, чего на самом деле нет! Или тебе хочется, чтобы так было? Ты хочешь знать, что у тебя есть контроль надо мной, но не сейчас. Не в этом случае. Ты накинулся на мои губы, ты меня преследовал, ты что-то хочешь от меня! А мне плевать, потому что я скоро уеду, и мы больше никогда не увидимся!

Дарий Огнев: Я понял тебя, чёрная Птичка.

Я заблокировала и кинула телефон куда-то на кровать, уткнулась лицом в ладони и закачалась всем телом, сгорбившись, как старуха. В память ворвались воспоминания о поцелуе на обрыве — я правда возбудилась, но не от страха или адреналина.

Просто его глубина и напор дали мне возможность почувствовать себя живой, нужной, даже более — жизненно необходимой: глотком воды для умирающего от обезвоживания, куском хлеба для голодающего, необходимым воздухом для утопающего, в конце концов, желанным ядом для истерзанного болезнью. Я никогда раньше не ощущала себя более желанной для кого-то. Именно эти чувства меня настигли, когда я ответила на отчаянный поцелуй, — но сразу после я поняла, что совершила большую ошибку.

Телефон оповестил о новом уведомлении. Я пошарила рукой в той стороне, куда его кинула. Разблокировала экран и открыла сообщение.

Дарий Огнев: Я желаю тебе доброй ночи, Лера.

Валерия Пылкова: Доброй ночи, Дарий.

Последнее сообщение я отправляю быстро, не раздумывая, чтобы не успеть передумать. Растягиваюсь на всю кровать, переворачиваюсь набок, оставляю телефон под подушкой. На моём лице рисуется, пожалуй, самая глупая улыбка за всю жизнь — я немедленно стираю её с лица. Какое-то время уснуть не получается: мысли ходят по кругу, неизменно возвращаясь от матери к Дарию. Но спустя время веки тяжелеют, сознание переходит в режим сна.