Дневник чумного доктора

– Все! – отозвался Элиас, уже лихорадочно проводя пальцем по корешкам. – Все, что связано с Алтариусом. Его личные бумаги, переписку, отчеты, заметки на полях… любую строчку!

Так начались их отчаянные поиски. Элиас, забыв об усталости и боли, сметал с полок целые облака пыли, листая огромные, тяжелые фолианты. Минуты растягивались в часы. Они проверяли учетные книги, списки послушников, медицинские трактаты, церковные инвентарные описи. Ничего. Ни единого упоминания имени Алтариус. Ни намека на его труды. Казалось, сама память о нем была тщательно выскоблена из истории.

Отчаяние, холодное и тяжелое, как глыба льда, снова начало сжимать горло Элиаса. Он чувствовал, как последние силы покидают его. Он отшатнулся от полки и рухнул на дубовую скамью, опустив голову на сложенные на столе руки. Пыль осела на его взъерошенные волосы.

– Все напрасно… – его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. – Он все уничтожил… или этот проклятый Винсент уже успел все найти и сжечь…

Людвиг, бледный и взволнованный, продолжал механически, почти автоматически просматривать полки, как бы отбывая повинность. И вдруг его движение замерло. Он встал на цыпочки и потянулся к самой верхней полке, в самый темный угол.

– Подожди… – пробормотал он. – Это же… это же не каталог. – Он с трудом стащил оттуда толстенную, облезлую книгу в потертом кожаном переплете, без каких-либо опознавательных знаков. – Это… журнал. Хозяйственный. Регистрация поставок для аббатства и… личных заказов братии. – Он сдул с обложки клубы пыли и начал листать пожелтевшие, хрупкие страницы, испещренные выцветшими чернилами. Его палец скользил по строчкам. – Смотри, вот… вот запись о заказе пергамента и баночки чернил для брата Винсента Алтариуса… А вот… – его палец остановился на строчке, написанной мелким, убористым, экономным почерком. – «…и для дочери его, незаконнорожденной, от служанки Елизаветы, передано сукна синего на платье, за счет его же средств…»

В самый мрачный момент полного отчаяния и готовности сдаться находится крошечная, почти случайная зацепка. Она не является медицинским ответом, но она – щель в стене молчания. Она открывает дверь не в лабораторию, а в личную, потаенную жизнь Алтариуса.

Элиас медленно поднял голову. Его глаза, еще секунду назад потухшие и пустые, вспыхнули странным, лихорадочным блеском.

– Дочь? – переспросил он сипло. – У него была дочь?

Он лихорадочно порылся в своем потрепанном, пропахшем смертью плаще и вытащил оттуда драгоценный дневник Алтариуса. Он пролистал его до последних страниц, до той самой, где аккуратный, но явно иной, более легкий и четкий почерк контрастировал с остальным текстом. Он тыкал в нее дрожащим, грязным пальцем.

– Смотри! Смотри же, Людвиг! – его голос дрожал от нарастающего, леденящего душу понимания. – «…жертва. Невинная кровь. Только она дает истинную защиту. Я проверила.» – Он вскочил, сжимая дневник так, что костяшки его пальцев побелели. – Это писал не он! Это писала ОНА! Его дочь! Она не просто продолжила его дело… она пошла дальше! Гораздо дальше! Алтариус изучал болезнь, пытался ее понять… а она… она пыталась ее обмануть! Ритуалом! Кровью! И она была уверена, что это сработало! Это не бред сумасшедшего… это отчет о чудовищном, безумном эксперименте!

Лицо Людвига вытянулось от чистого, неприкрытого ужаса. Он отшатнулся, будто от прикосновения раскаленного железа. Его очки сползли на кончик носа.

– Милосердный Господи… – прошептал он. – Ты говоришь, что где-то здесь, среди нас… есть женщина, которая верит, что невинная кровь, человеческая жертва… может спасти от чумы?

– Да.

Элиас находит не лекарство и не ответ, а источник новой, куда более страшной и иррациональной опасности. Он понимает, что имеет дело не с призраком прошлого, а с живой, реальной последовательницей Алтариуса, чьи методы основаны не на науке, а на фанатичной, изуверской вере в магию крови. Его цель кардинально меняется: с поиска информации о болезни он переходит к охоте на человека.

Глава 5. Шепот предателя

День 5. День пятый настал – я счёт потерял. Сегодня умер мальчик лет восьми. Его отец не вынес и бросился с колокольни. Бинтов больше нет – осталось тряпьё. Стерилизую кипятком старые простыни.

Предрассветный час висел над аббатством тягучим, молочным туманом. Холодная влага оседала на камнях, превращая их в скользкие, ледяные глыбы. У потайной двери, скрытой в тени гигантского контрфорса, стояли двое.

Элиас, все еще похожий на ожившего покойника, впился взглядом в пелену тумана, за которым угадывались очертания спящего, больного города. Грязь и прах братской могилы въелись в его кожу, в складки одежды, и вместе с ними – невымываемый смрад смерти. Но в его глазах, запавших от бессонницы и боли, горел новый, острый огонь – огонь охотника, наконец-то учуявшего след.

Рядом, съежившись от холода и страха, стоял брат Людвиг. Его тщедушная фигура казалась еще меньше в сумраке, а на очках застыли крохотные капельки тумана.

– Ради всего святого, будь осторожен, – прошептал он, и его голос сорвался на высокой, испуганной ноте. Он нервно обернулся, вглядываясь в глубь темного коридора за спиной. – Ты теперь охотишься не на болезнь, а на ведьму. И если Винсент тоже ищет ее… его «соколы» не знают пощады. Они вьются повсюду, как стервятники.

Элиас повернул к нему исхудавшее, осунувшееся лицо. Его пальцы с бессознательным движением сомкнулись на рукояти маленького, скрытого в складках плаща ножа – последнего дара отца-кузнеца.

– Я теперь знаю, что ищу, Людвиг. И это… это куда страшнее, чем я думал. Это не слепая стихия. Это зло, у которого есть имя и цель. – Он хрипло кашлянул. – Держись. Молчи, как рыба, и будь осторожен вдвойне. Ты и так рискнул всем. Если что-то узнаешь, если хоть тень опасности…

– Я найду способ предупредить. Как-нибудь. – Людвиг торопливо, почти грубо, толкнул его в спину по направлению к туману. – Теперь иди! Пока ночные стражи не сменились на утренний дозор!

Элиас кивнул, не говоря больше ни слова, и шагнул в белую пелену. Его силуэт растворился в ней за несколько мгновений, словно его и не было. Людвиг, тяжело дыша, прислонился лбом к холодной, влажной древесине двери, ощущая, как сердце бешено колотится о ребра. Он задвинул тяжелый железный засов, щелчок которого прозвучал невыносимо громко в предрассветной тишине. С глубоким, тяжелым вздохом, полным дурных предчувствий, он поплелся обратно в свои покои.

Коридоры аббатства погрузились в гробовую тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра в узких бойницах. Людвиг, кутаясь в тонкую рясу, торопился к своей келье, как вдруг его остановила узкая полоска света, упрямо пробивавшаяся из-под массивной дубовой двери кабинета брата Винсента.

Он замер, затаив дыхание. В такой час? И оттуда доносилось не одно лишь чтение псалмов – слышны были приглушенные, властные голоса. Сердце Людвига забилось чаще. Он прижался к шершавой, холодной стене, слившись с тенями, и, затаившись, прильнул к щели между дверью и косяком.

Кабинет тонул в зыбком полумраке. Основной свет исходил от массивного серебряного канделябра на столе, чье пламя отбрасывало на стены гигантские, пляшущие тени от высоких стеллажей, доверху забитых фолиантами. Воздух был густым, спертым, пахнущим воском, старым пергаментом, дорогим ладаном и чем-то еще – едким, щелочным, как в лаборатории алхимика. Повсюду виднелись реликвии и распятия, но в углу, за спиной хозяина кабинета, висело особое – железное, грубой ковки, с неестественно вытянутым, истерзанным телом Спасителя, больше похожее на орудие пытки.

За столом, в своем кресле, сидел брат Винсент. Он не молился. Перед ним стоял скромный кубок с темным вином, к которому он так и не притронулся. Его бледные, длинные пальцы нервно перебирали край стола, а взгляд был прикован к собеседникам. Его осанка выдавала не раболепие, а напряженную, почтительную собранность хищника на сворке.

Напротив него, в глубоких креслах, расположились двое других мужчин, составлявших разительный контраст.

Брат Григорий, старший инквизитор, восседал, как тучный, ленивый кот. Его массивное тело заполнило кресло, а короткие, пухлые пальцы, унизанные массивными перстнями с черными камнями, с наслаждением обшарили деревянную миску с засахаренными финиками и орехами. Он медленно, смакуя, жевал, его одутловатое, безразличное лицо было обращено к Винсенту. Маленькие, заплывшие жиром глаза смотрели с ленивым интересом, но в их свиных щелочках таилась ледяная, всевидящая жестокость прагматика, для которого вера была лишь удобным инструментом власти. Он отпил из своего, куда более внушительного, чем у Винсента, серебряного кубка, оставив на нем жирный отпечаток.

Рядом с ним, словно его тень, сидел брат Сигизмунд. Худой, как скелет, обтянутый желтоватой кожей, он не притронулся ни к еде, ни к вину. Его длинные, костлявые пальцы с безупречно чистыми ногтями были сцеплены в постоянном напряжении на коленях. Облаченный в грубейшую шерстяную рясу, лишенную каких-либо украшений, он казался иконой самоотречения. Но его глаза… они горели в глубоких глазницах фанатичным, неземным огнем, испепеляя все вокруг. Он был воплощенной догмой, живым воплощением костра.

Григорий прожевал финик, запил глотком вина и обтер губы тыльной стороной ладони:

– Твои донесения становятся все мрачнее, Винсент. Кардинал начинает задавать… вопросы. Его больше волнует пустая казна и бунтующие бароны на севере, чем твои призраки. Он ждет результатов, а не отчетов о растущих расходах на похороны и карантин.

Винсент кивнул, его пальцы сомкнулись на краю стола:

– Результаты, ваше преподобие, требуют времени. Мы выжигаем скверну не только огнем, но и терпением. Эпидемия – это божественный серп, который выкашивает плевелы и обнажает корни ереси. Мы близки. Мои соколы…

Сигизмунд внезапно врезался в разговор, его голос был резким, сухим, как треск ломающихся костей:

– Близки к чему? К очередной полусожженной деревне, где мы находим лишь трупы да испуганных идиотов? Ты ищешь тень, Винсент! Дочь Алтариуса, эта… Аделина, если она когда-либо существовала, должна быть давно в могиле. Мы тратим силы на сказки для крестьян, в то время как яд лютеранства расползается по торговым путям!

Григорий поднял руку, утишая его, и потянулся за орехом:

– О, оставь, Сигизмунд. Пусть мальчик поиграет в охоту на ведьм. Это полезно для дисциплины. Просто, Винсент, – он щелкнул зубами скорлупу, – твоя «божественная коса» косит слишком уж много налоговых плательщиков. Кардинал ценит веру, но еще больше он ценит полную казну. Твоя старая карга должна быть хоть чем-то оправдана. Где доказательства? Где ее наследие? Ее дневники?

Лицо Винсента оставалось непроницаемым, но голос окреп, наполнился холодной, металлической уверенностью:

– Она жива. Я чувствую это. Мои шпионы докладывают о знахарке. О ней говорят шепотом, как о последней надежде, как о тайне. Те, кого мы допрашиваем… они предпочитают глотать раскаленное железо, лишь бы не выдать место ее убежища. Простые крестьяне! Такая преданность не покупается за хлеб. Это – она. Аделина Алтариус. Эпидемия… – он сделал крошечную паузу, и в воздухе повис неозвученный приговор, – вынудила ее выйти из тени. Она начала лечить, использовать свои запретные методы. И это ее выдало. Она оставляет след.