Бестселлер. Сказки жуткого дома

Вечерело, однако было еще светло и, несмотря на сильный дождь, тепло.

- Тут хоть живет кто? – спросил брата Васька, глядя на покосившиеся домики с закрытыми ставнями.

- Ну, коль не живут, - ответил ему старший двоюродный брат, что выглядел старше Василия и был намного выше его, - то перебьемся. Колодец хотя бы отыскать, а то снова дождевую воду собирать придется.

- А мне она нравится, - растянул довольную улыбку Васька, подставив потом язык под капли дождя. Мишка отвесил кузену подзатыльник, и они пошли дальше между домами.

- И все же ты прав, - сказал Михаил. – Деревня, кажись, совсем нежилая…

Дворики перед домами поросли травой. В грязи не было видно никаких следов от людей или от скотины. Даже собака ни одна не залаяла при приближении чужаков.

- Вон, гляди, - сказал Васька, - там вроде свет горит.

В самом дальнем доме этой небольшой, забытой и людьми, и, судя по всему, Богом, деревни в окошке мерцал огонек от свечи.

- Может, нам лучше туда не ходить? – с волнением в голосе сказал Михаил.

- Да ладно тебе, - махнул рукой Васька. – Уже почти дошли.

Когда парни уже подходили к невысокому забору у старой избушки, в окне которой горел маленький огонек, дверь дома распахнулась, и они увидели на пороге высокого, здорового мужика. Братья тут же остановились, растерявшись.

- Здрав будь, добрый человек, - неуверенно, но достаточно громко выкрикнул Михаил. – Мы были вынуждены остановиться неподалеку, застряв в непогоду в грязи. Хотели бы узнать: можно ли у тебя или у других жителей деревни прикупить чего-то из еды.

- Кто это – мы? – хриплым голосом переспросил мужик.

Васька неосознанно сделал шаг назад, спрятавшись за спиной брата. Он выглядывал из-за плеча Мишки на мужика, что стоял на пороге своего дома, и не мог понять: стоит ли бояться его или нет. Выглядел мужик обыкновенно: высокий, крепкий, средних лет, без бороды и коротко стрижен. Одет был в белую рубаху навыпуск и темные штаны, заправленные в высокие сапоги. Цирк много разъезжал по стране, а потому ребята знали, что такая обувка стоит недешево и доступна отнюдь не всем.

«Или купил, или украл, - подумал про себя Миша. – Или с кого-то снял…»

- Мы из цирка, - выкрикнул парень. – Стоим недалеко отсюда. Переждем непогоду и двинемся далее, в столицу.

- Дождь затяжной, - ответил мужик. – Надолго, видать, вы тут застряли…

- Вы один здесь живете? – осторожно спросил Васька. Мужик коварно улыбнулся в ответ.

- С мамкой, - сказал он. – Больная она у меня. Вот лежит тут, болезная… Все в столицу переехали, а я один с ней живу. Вы это… К себе идите. В дом не пущу, уж не серчайте. Я сам в погребе проверю и, ежели чего найду съестного, вам принесу. Мне одному много не надо.

- Хорошо, - робко ответил Мишка, - спасибо вам, добрый человек. А мы, пожалуй, пойдем…

Он был рад, что мужик не позвал их в дом, был рад поскорее уйти оттуда – не нравилась ему та деревня. Пытаясь переминаться с одной ноги на другую, чтобы двинуться с места, оба парня заметили, насколько это тяжело им давалось: в жидкой грязи их ноги утопали, как в болоте.

Тропинки размыло. Два брата с трудом добрались до лагеря, который разбили члены труппы.

- Ну что там? – спросил Андрей, отец Михаила, который в их цирке выступал в роли силача Самсона. Андрей знал, что сын пошел в него, и в скором будущем, вероятно, будет еще крупнее и сильнее своего отца.

- Не нравится мне та деревня, - честно сказал Мишка. – Мертвая. Другого слова не могу подобрать. Всего один жилой дом, в котором мужик живет с матерью.

- Это он вам так сказал? – спросил отец.

- Он, - ответил Миша. – Сказал, что мать его болеет, а потому и уйти он отсюда не может. А все другие жители деревни уехали.

- И куда же, спрашивается?

- Убил он их, - влез в разговор Васька. – Сапоги на нем такие… Добротные! Такие просто так не купить. Я сразу понял: снял с кого-то!

- А ежели человек тот правду вам сказал, и мать его действительно больна? А? А вы тут уже навыдумывали себе. Еды-то хоть взяли?

- Сказал, что сам принесет, - пробурчал Мишка.

- Вот видишь, - махнул рукой Андрей. – Эх вы… Лоботрясы! Идите, лошадей накормите да у Дымки клетку почистите. Да, глядите мне, не подлезьте к ней близко: один цепь придерживает, другой чистит.

Это была обычная рутина цирка, к которой оба парня привыкли еще с малку: их мамки приходились друг другу родными сестрами, к тому же были они близнецами, что с юных лет выступали вместе в цирках, показывая людям различные фокусы: одну сестру фокусник в короб или чемодан прятал, а вторую представлял публике, находя ее где-то среди зрительного зала или же в другом ящике. В цирке сестры и мужей себе нашли: одна вышла замуж за силача, что в выступлениях звался Самсоном, другая – за клоуна, которому очень подходило имя Рыжий: отец Васьки не носил парик, выходя перед людьми, как есть – со своими густыми рыжими кудрями.

А Дымкой звали медведицу, что уже три года жила с этой труппой, колеся вместе с ней по России-матушке в просторной, но все же клетке. К Ваське с Мишкой она привыкла, но ребята все равно были осторожны со зверем: несмотря на то, что Дымку с маленького медвежонка воспитывали люди, она оставалась диким и сильным зверем. И в труппе об этом не забывали.

Дождь не прекращался. Из-за низко нависших серых туч темнота наступила намного раньше, чем должна была наступить. Провизии еще хватало, но от свежего мяса и молока никто бы не отказался.

- Не пришел ваш мужик в сапогах, - ухмыльнулся за ужином Андрей, глядя на двоюродных братьев.

- Оно и к лучшему, - пробурчал себе под нос Мишка. – Не понравился он мне.

- Ночь пересидим здесь, - сказал его отец, - а утром поглядим. Даст Бог, на небе вода вся закончится к утру, - он рассмеялся, жуя соленое сало с коркой хлеба, - тогда и выдвинемся.

- А коли к утру не закончится вода в небе? – спросил его отец Васьки, клоун Рыжий.

- А тогда молиться будем пуще прежнего…

Но молиться к утру уже было почти некому.

Первыми забеспокоились лошади: они ржали и били копытами по мокрой, вязкой земле, пытаясь освободиться.

- Тише, тише! – сказал им Рыжий клоун, который в ту минуту отнюдь не выглядел как клоун: грязная рубаха по колено, засмоленные рыжие кудри, что свисали почти до плеч, уставшее, сонное, конопатое лицо. – Чего вы расшумелись тут? Кто вас напугал?

Он не успел вскрикнуть, не успел издать ни звука или хотя бы понять, что же произошло. Лишь лошади продолжили беспокоиться и шуметь, стараясь не наступить на рыжую голову, что теперь валялась у них под ногами. Но голова там надолго лежать не осталась…

- Помоги отцу, - шепотом сказала мать Васьки, растолкав его сонного и вручая ему в руки огарок горящей свечи. – Слышь, что говорю? Там лошади расшумелись. Батька туда к ним пошел. Не справляется. Бери Мишку, и дуйте. Нужно усмирить животину.

Васька неохотно поднялся с места, толкнул в бок спящего кузена.

- Мишка, - шепнул он ему, - там что-то лошади забеспокоились. Пойдем, посмотрим. Батя мой туда пошел, видать, не справляется один.

Под двумя огромными шатрами, в которых и проходили представления и приготовления к ним, стояло несколько повозок, в которых спали люди. Шатер поменьше, под которым укрыли лошадей, был немного поодаль.

- Недоброе у меня предчувствие, - пробурчал сонный Михаил и пошел вслед за братом.

Не дойдя до лошадей, оба услышали, как за их спинами закричал кто-то из женщин: чья именно это мать, они так и не разобрали.

- Погоди, - ухватил Миша за руку брата, который уже готов был побежать назад, - гляди.

Он указал вперед, туда, где стояли лошади: из-за угла на земле виднелись ноги.

- Батя! – закричал Васька и бросился вперед, но, как только он добежал до ног отца, то закричал еще громче, чем за его спиной все еще раздавался крик то ли его матери, то ли его родной тетки, матери Мишки. – Батя! – повторил он, после чего отвернулся, и его вырвало.

Миша медленно подошел к ногам отца своего кузена, заглянул за угол, и его самого чуть не стошнило: от рыжего клоуна остались лишь его ноги, а все, что было выше пояса, отсутствовало.

- Пойдем отсюда, - негромко сказал Мишка и, видя, что никакой реакции от его брата не последовало, ухватил его за шкирку и вытолкал из этого шатра. Васька стоял перед ним, заливаясь слезами, лицо же его конопатое было перепачкано еще непереваренным ужином. – Мамы, - только и сказал Миша, как Васька тут же утерся рукавом и молча последовал за двоюродным братом.

Женский крик, что шел, как оказалось, из повозки, в которой находились мать и сестра Васи, прекратился.

- Стой, - сказал брату Миша. – Я сам.

- Вася… - раздался тихий стон из повозки.

Васька оттолкнул брата и приоткрыл накидку, все еще держа огарок свечи. То, что он там увидел, повергло парнишку в шок: вся одежда, вся постель, все, что находилось внутри повозки, было в крови. Сразу он и не понял, где его мать, но, когда увидел ее, пожалел о том, что увидел.

- Мама, - снова зарыдал Васька, не решаясь забраться в повозку.

- У него голова твоего отца… - только и смогла вымолвить женщина, как тут же испустила дух. За ее распоротым телом Василий увидел что-то, что напоминало куклу, но он понял: это была вовсе не кукла – то было тело его младшей сестры.

Васька заорал так громко, как только мог. Он ринулся куда-то в сторону, но Мишка схватил брата и силой притянул к себе.

- Мой отец силач, - тихо сказал Миша Ваське, - он справится с ним.

- Ты видел их? – дрожащим голосом, не прекращая плакать, спросил Мишку брат. – Ты видел мою маму? Он убил ее. Убил отца. Убил их всех.

- Надобно моих отыскать поскорее… И бежать.

- Куда бежать? – продолжил реветь Василий. – Там дождь льет, как из ведра, а во всей округе не единой живой души. Кроме него…

Мишка понимал, что его брат прав. Но и бездействовать, опустив руки, он не мог.

Дождь, барабаня по крышам шатров, заглушал многие шумы. Он заглушил тихие стоны умирающих, которым вспарывали брюхо, отрывали головы, разрубали пополам. Белого клоуна постигла участь Рыжего, но лишь частично: рыжая, кудрявая шевелюра так пришлась по душе душегубу, что он решил оставить ее себе. Он срезал скальп с оторванной им головы Васькиного отца, натянул скальп на свою голову, нашел клоунские белила и измазал ими лицо.

Андрей по прозвищу Самсон был примерно одной комплекции с убийцей, но мощные мускулы не спасли и его: он не услышал, как злодей подобрался сзади, потому что тот стоял за шатром. Что-то холодное и очень острое вошло в спину Андрея, аккурат пробив его хребет. Ноги вмиг отнялись, и мускулистый Самсон, во время каждого выступления поднимавший на своих плечах лошадь, тут же упал навзничь. Он выл от бессилия, не имея возможности помочь своей жене, когда видел, как жестоко с ней разделывался тот, что нацепил на свою голову скальп Рыжего клоуна. Андрей выл, пытался ползти, но не мог. Ноги отнялись, а кровь, выливаясь, уже напитала рубаху и сено, которое было настелено поверх травы и грязи. Его сознание угасало, но, увы, его хватило ровно на то, чтобы Андрей увидел, как обезглавили его жену. Последняя мысль, что промелькнула в умирающем мозге, была: «Мишка…».

Миша нашел своих родителей и других членов труппы. Голова его матери лежала рядом с телом отца, из которого был полностью вырван хребет и брошен рядом. Тут же в клетке бушевала Дымка, ревя и пытаясь вырваться.

- Миш, - плакал Васька. – Что ж это такое, а? Почему они все лежат? Так ведь не должно быть. Они же не могли все умереть!

Но Миша молчал. Он смотрел по сторонам исподлобья взглядом дикого зверя, которого загнали в угол и тычут в него со всех сторон длинными и острыми копьями. Он словно выбирал, на кого же сперва броситься, чтобы не быть поверженным сразу, а успеть захватить с собой на тот свет как можно больше врагов. Он видел голову матери, он видел тело отца, он видел тела других своих близких, с кем прожил бок о бок всю свою недолгую жизнь. Его ноздри расширились, сердце билось с бешеной скоростью, кулаки сжались.

- Дымка, - только и сказал он. – Выпустим Дымку.

Братья направились к клетке с медведицей, но услышали какую-то мелодию: кто-то за их спинами насвистывал детскую песенку.

- Открывай замок, - шепотом скомандовал Миша брату, зная, что у того при себе всегда есть ключ от клетки Дымки, - открывай, а я войду туда вместе с ним.

Васька бросился к клетке, но перепуганная медведица чуть не сшибла парнишку, пытаясь ударить его лапой, просунутой через прутья.

- Эй, Дымка! Ты чего? Это же я! – раздраженно и даже злобно закричал на нее Вася, стараясь быстро справиться с замком, что висел на клетке.

- Решили спрятаться от меня у медведя? – прохрипел уже знакомый голос.

Он вышел из-за одной из повозок: высокие сапоги, темные штаны и рубаха, которая теперь вся была перепачкана кровью. На замазанное белилами лицо натекла и уже высохла кровь отца Васьки – Рыжего клоуна, чьи кудри теперь свисали с чужой головы.

Мишка думал быстро, насколько у него это выходило, но он не мог решить, что же будет надежнее: выпустить Дымку и надеяться, что она нападет на этого душегуба, или же самим спрятаться в ее клетке, и будь что будет. Но за него уже сделал выбор Васька: тот отбросил замок в сторону и распахнул дверцу в клетке огромной медведицы.

- Теперь я Рыжий клоун, - смеясь, хриплым голосом проговорил убийца и принялся плясать и кривляться перед животным, что уже покидало свою клетку.

- Бежим, - одернул Ваську брат. – Бежим скорее!

Мишка знал, что разъяренный медведь убьет всех, кто окажется у него на пути, даже если это будут знакомые ему люди. Братья выбрались из шатра, оказавшись под проливным дождем. Ноги увязали в грязи, но они снова добрались на лошадей.

- Не смотри, - приказал Мишка Васе. – Не смотри на него. Хватай лошадей и бежим.

Васька старался не смотреть на то, что осталось от его отца, однако он не мог не взглянуть. Злость снова пробудилась в парне, но он направил ее в нужное русло: отвязал троих лошадей и силой потащил их наружу под ливень.

Парни оседлали каждый по лошади, еще четверых, ударив их хлыстами по ляжкам, прогнали прочь.

- Куда? – спросил Васька у брата. – Куда нам податься?

- Бежим. Просто бежим вперед.

Им еще слышался рев Дымки. Мишка с Васькой сдерживали слезы, надеясь, что в тот миг, когда они слышали грозный голос медведицы, она нещадно рвала на куски убийцу их родных. Они гнали лошадей, не желая бежать и одновременно желая этого всем сердцем. В эту ночь их мир перестал быть прежним. В эту ночь они лишились всего.

- Мама, смотри, что я принес!

Он снял грязные сапоги, оставив их стоять у порога. Прекрасная пара обуви, которая больше никогда бы не пригодилась своему прежнему хозяину, чье тело покоилось в одном из домов этой деревушки.

- Мама, ты только взгляни на меня – я теперь клоун!

Он стал кривляться и пытаться жонглировать гнилыми яблоками, что валялись на полу рядом с перевернутой плетеной корзиной. Но жонглировать он не умел, яблоки падали на пол, а он наступал на них грязными ногами, и они мерзко чвакали. Из гниющей жижицы расползались черви, которые он затем собрал пальцем, и, глядя на их маленькие, белые шевелящиеся тельца, направился к кровати.

- Мама, - сказал он, - а это тебе.

Белила на его лице так и остались перепачканными высохшей кровью, особенно вокруг рта, из-за чего его губы имели ярко-красный оттенок, как у настоящего клоуна. Он склонился к постели, от которой исходила жуткая вонь, обтер о тело палец, оставив на липкой коже червей из яблок, поправил чужой скальп с рыжими волосами на своей голове и повторил:

- Мама, а я теперь клоун!

Но ему никто не ответил. Труп, лежащий на постели, был уже далеко не в первой стадии разложения, и женщина, которая когда-то приходилась матерью тому, кто теперь называл себя клоуном, больше никогда не увидит своего сына. Не увидит того, кем он стал.

В каждом доме этой деревни лежали тела: обезглавленные и обескровленные. Лишь тело матери он оставил в целостности, чтобы иметь возможность представать перед ним и рассказывать о своих достижениях. Он помнил того, кто его таким сделал, помнил, кто пробудил в нем эту неведанную ему ранее силу и жажду плоти. Помнил и был благодарен своему творцу за это. Одна проблема: было мало еды…

- Мама, у меня для тебя подарок, - ехидно засмеялся он. – Это будет украшением нашего дома.

С этими словами он положил на постель рядом с мертвым телом матери огромную голову медведицы.

- Правда, красиво? – спросил он хриплым голосом и растянул на выбеленном лице жуткую улыбку.

***

Настя закрыла тонкую книжечку.

- Мне очень понравилось, - радостно сказала она, а я повернула голову к платяному шкафу.

Сгорбившись, он медленно выбирался из своего темного укрытия. Сперва я увидела старые, грязные, высокие сапоги, затем показалась опущенная голова и засмоленные рыжие волосы, что грязными паклями свисали вниз. А потом он повернулся…

- Приветствую, - хриплым голосом сказал он, растянув в жутком оскале свою улыбку. Я бы назвала его клоуном, но он им все же не был: за улыбкой прятался густой ряд острых как бритва желтых зубов, глаза были такого же красного цвета, что и кровавые потеки по его лицу со снятого им скальпа. Чужие рыжие кудри не делали его клоуном, они лишь подчеркивали его ужасный, неправильный, нечеловеческий вид.

- Привет, - задорно улыбнулась Настенька. – Давно не виделись!

Тот, что называет себя клоуном, хрипло рассмеялся.

- Почему Королев не разрешает вам выходить? – спросила его я.

Он повернулся ко мне, и мне почти стало страшно: он был огромным, сильным, с выкрашенной в белый цвет кожей, с заплывшими кровью глазами и явно нечеловеческой силой.

- Наш дорогой создатель боится клоунов, - ответил он мне и после этих слов снова мерзко засмеялся.

- Боится? – удивилась я.

- Еще как! – хриплым голосом сказал он. – он же, когда написал обо мне, не думал, что я прям таким перед ним и предстану, но не тут-то было! Получите и распишитесь.

Он снова обнажил свои острые зубы, продолжая улыбаться.

- Так зачем же тогда он писал эту историю? – спросила я.

- Он писал не о клоуне, а об убийце, который когда-то был человеком, - невозмутимым тоном пояснила Настенька.

- А я уже сам решил стать клоуном, - ухмыльнулся тот, - и забрал себе этот рыжий сувенир.

- А разве персонаж книги может сам что-то решать?

- Ну разумеется, - удивилась Настя. – Ты же писатель, ты сама должна это знать! Он создал нас, создал наши миры, поместил нас в то или иное время, а дальше мы уже действуем сами, а создатель лишь записывает нашу жизнь на бумаге.

- Или нашу смерть, - хрипло пробурчал клоун.

- Он не заходит к вам? – спросила я. – Ну, раньше… До инсульта. Не заходил?

- Заходил… Сидел здесь и смотрел на закрытый шкаф, где и вынуждал меня скрываться. А мне хотелось вырваться и оторвать ему голову…

- Но вы не можете, - констатировала я.

- Но я не могу, - согласился он.

Когда мы уже направились к выходу, а обитатель этой комнаты стал снова забираться в шкаф, я обернулась и сказала:

- В этой истории читателю становится ясно, что вы убили свою мать, однако автор ничего об этом не пишет. Вы помните, как это сделали?

Его лицо было наклонено вниз. Он медленно повернул голову к нам, еще шире, совершенно неестественно растянул свою жуткую ухмылку и, глядя красными глазами на меня исподлобья, прохрипел:

- О да, я помню… Словно это было вчера. Я впервые ощутил голод. Страшный голод… А тут мать со своими яблоками. Я укусил ее в шею. Это было прекрасно. Она пыталась кричать, но я откуда-то знал, куда кусать, а потому она очень быстро замолчала. Нет, это был не милый укус, какой сделал бы мой сосед-эстет, что обитает в этом доме двумя этажами выше. Вовсе нет… Я выгрыз целый кусок. Кровь была повсюду. Вкусная, сладкая, живая… Я выпил ее всю. А затем уложил мать и пошел в другие дома…

Он снова захохотал, но мы с Настей уже вышли в коридор, не открывая дверей.

Комната №3. Кукла

Мимо нас пробежала Муся. Как же мне не хватает ощущения прикосновений… Коснуться бы ее мягкой шерстки, почесать ее за ушком… Кошка, как всегда, с деловитым видом пробежала по коридору, держа хвост пистолетом.

- Я хочу сюда, - сказала Настя, подводя меня к очередной двери. – Это словно детская комната в нашем огромном замке.

- Я, кажется, поняла, о чем ты…

Мы вошли в комнату, и я сразу вспомнила эту историю. Эту книгу я читала, еще учась в школе, и тогда мне было весьма жутко. Атмосфера здесь царила соответствующая: розовые обои, старенький розовый торшер, диван и множество старых, советских кукол, что сидят на нем.

- Правда, мило? - хихикнула Настя.

- Мило, - ответила я, хотя это выглядело милым лишь здесь. В книге все было совершенно иначе. – А где же главный злодей? – удивилась я, глядя на два-три десятка кукол.

Вдруг я заметила какое-то шевеление: среди всех этих игрушек, одна кукла с белыми короткими кудрями медленно повернула голову в нашу сторону. Она моргнула пластиковыми глазами с длинными ресницами, и где-то внутри ее пластмассового тела сработал механизм, издав всем известный звук: «Мама!».

- Как прелестно! – захохотала Настенька и, схватив в руки эту куклу, принялась танцевать с ней вальс.

- Еще бы, - улыбнулась я.

Настя остановилась. Лицо куклы, что она держала в руках, было повернуто к девчонке, но вдруг пластмассовая шея снова стала двигаться, пока не повернула голову на сто восемьдесят градусов, обратив на меня взгляд ярко-голубых искусственных глаз.

- Мама! – звонко повторила кукла, продолжая смотреть на меня. – Мама? – повторила она тем же голосом, но уже с вопросительной интонацией.

- Пора рассказывать сказку, - радостно произнесла Настенька и уселась на диван рядом с остальными куклами, посадив на коленки главную героиню очередной книги Александра Королева.

- Хорошо, - улыбнулась я и села на пол напротив Насти, окруженной игрушками. По крайней мере, выглядело так, что я сижу: на самом деле я не касалась по-настоящему никакой поверхности этого дома. – Все началось в семидесятом году…

***

Все началось в семидесятом году. Пожар в конце улицы Панфиловцев в частном доме, где жила семья Павловых, унес жизни всех членов семьи: супружескую пару и их троих детей. Не уцелело ничего, огонь уничтожил все. Вероятно, из поддувала на коврик, лежавший на полу, выпал раскаленный уголек, который и стал причиной гибели Павловых.

Когда разбирали пожарище, то нашли чудом уцелевшую куклу. Странное дело: пластмасса не расплавилась, белые волосы не превратились в обугленную паклю, и даже механизм, благодаря которому кукла могла «говорить», полностью функционировал: когда куклу извлекли из-под завалов, она жутко прокричала свое знаменитое «Мама!», знатно испугав всех, кто там был.

Выбрасывать ее не стали: несчастным детишкам Павловых эта кукла уже точно не пригодится, а денег она стоит немалых. Один из добровольцев, что разбирал остатки дома после пожара, забрал куклу себе, чтобы подарить дочке.

- Не боишься, что беду навлечешь? – спросил мужчину товарищ.

- Я не из суеверных, - с улыбкой ответил тот, вытер с лица куклы сажу и затолкал ее в тряпичную сумку.

Семью Павловых хоронили всем небольшим городком. Горе коснулось многих: кто-то работал с родителями, кто-то учился с детьми. Девочка, которой отец и подарил куклу, что нашел на пожарище, училась в одном классе со среднем сыном Павловых, а потому она вместе со своими родителями также присутствовала на похоронах. Весьма странный обычай: брать детей на кладбище, даже когда они того не желают. Вот и Аня, которой было двенадцать лет, идти туда не хотела, но и родители, и классный руководитель настояли.

Удручающее зрелище: толпы людей, горы цветов, перемотанных черной лентой, отовсюду слышны стоны и всхлипы, перешептывания и оханья. Детям там находиться было не просто неприятно: жутко. Аня решила стоять не с одноклассниками, а с родителями, находясь от пяти вырытых могил немного дальше, чем ее школьные товарищи. Мама девочки то и дело утирала слезы, держа мужа под руку. Уже было холодно, стоял ноябрь. Аня поднесла руки ко рту, чтобы подышать на пальцы горячим дыханием, и отвернулась от толпы людей, не желая наблюдать за процессией. Вдалеке за старыми могильными памятниками кто-то стоял и смотрел прямо на Аню, кто-то невысокий, кто-то, кто не хотел быть замеченным остальными. Аня продолжала дышать на пальцы, всматриваясь вдаль и пытаясь рассмотреть стоявшего за надгробными памятниками. Он сделал шаг вбок, и Аня охнула, но за общим оханьем на нее никто не обратил внимание. Девочка округлила глаза, пар перестал выходить изо рта, ее сердце замерло, потому что там, за теми могилами стоял Сашка Павлов, чье обугленное тело должно было сейчас лежать в одном из закрытых гробов, обшитых красной бархатной тканью. Одноклассник, который несколько дней назад вместе со всей своей семьей погиб в пожаре, стоял рядом с каменным крестом и махал Ане рукой. Его глаза светились желтым, а кожа на лице была такого же цвета, как и серое небо над кладбищем. Аня, словно зачарованная, отняла ладонь от лица и еле заметно пошевелила ею из стороны в сторону, ответив на приветствие мальчика, которого сейчас там быть не могло.