Бестселлер. Сказки жуткого дома

Вдруг тот, что молился, стоя на коленях, захрипел. Он ухватился за горло и стал пытаться откашляться, но у него это плохо выходило. Лицо стало багроветь, щеки раздулись, глаза выпучились. И все же он громко кашлянул, после чего воздух попал в легкие, и кожа на его лице снова стала бледнеть. Медленно, словно страшась того, что там может быть, он засунул пальцы в рот и за что-то ухватился. Двое других мужиков стояли рядом и с ужасом наблюдали, как этот бедолага медленно тащил из своего рта веревку – точно такую же, какой были связаны руки и ноги ведьмы. Он тащил уже двумя руками, а веревка все не заканчивалась. Наконец, когда весь моток толстой, грязной веревки лежал перед несчастным на земле, его тело содрогнулось, и его вырвало густой, кровавой массой. Остальные отвернулись и сами принялись молиться и креститься, а бедолага тот продолжал извергать из себя кровавую рвоту, пока не упал замертво.

- Ведьма, - запричитали мужики, - в храм надо!

И снова жуткий, женский смех.

- Поздно вам молиться, ребятушки, - мелодично проговорил голос, - не спасет вас уже ни крест, ни молитва. Вы невинную душу огню предали, а теперича, что, хотите грешок отмолить? А не выйдет у вас! А даже если и сам Господь Бог вас простит, - голос на мгновение затих, - то я не прощу!

И она вышла перед ними из-за той высокой сосны, под которой прах ее и был погребен – Татьяна, вот только то уже была не та Татьяна: лицо бледное, глаза черные, страшные, злющие. Она словно стала на несколько лет старше, но то был не возраст – она изменилась вся. Перед двумя напуганными деревенскими мужиками стояла самая настоящая ведьма. Не такую они ее вчера привязывали к сухому дереву… Не у такой под ногами они смолу давеча лили… Не такую они на закате ушедшего дня со свету сжили. То была девица: да, своенравная, но девица. И красота ее была дана ей Богом. И теперь они это осознали, ибо та, что стояла ныне перед ними, красоту свою, без сомнений, ведьмовскую получила от лукавого. И было это видно. И было это им ясно и понятно, как и то, что не жить им боле. И упали оба на колени пред Татьяной и молили пощадить их, да только ведьма лишь рассмеялась, глядя прямо в их очи.

- Я вас не молила, когда от огня умирала, а вы теперь молите меня? – усмехнулась она и сделала шаг вперед. Ее босые ноги наступали на иголки, что рассыпала на опушке ель, но боли она не чувствовала. – Я смиренно приняла смерть, а вы теперь скулите предо мною, как собака пред хозяином. Что ж вы теперь не привяжете меня к дереву? Что ж вы теперь меня огню не предадите? Что-то не так? Неужто что-то изменилось во мне?

Она ехидно рассмеялась, продолжая шагать вперед. Мужики же пятились назад, пока, наконец, не совладали с собой и не побежали в сторону деревни, оставив умершего на опушке. Татьяна рассмеялась им вослед.

Они бежали и чувствовали, как кто-то бежит рядом с ними. Они не видели, ибо не озирались по сторонам, пока тот, что был впереди, не понял, что бежит уже один. Он остановился, обернулся вокруг себя и не узнал места, где находился: он с малку ходил в этот лес то по грибы, то на зайца. Но сейчас все было ему незнакомо. Неба почти не было видно за высокими деревьями. Вокруг – ни души. И только смех ведьмовский разносится ветром. Ветром? Но деревья не колышутся… Он кружился на месте, пытаясь понять, в какую сторону ему идти, пока не увидел перед собой ее: длинная рубашка из мешковины, босые ноги, бледное, страшное лицо… Она была красива. Очень красива. Но красота та была страшной и пугающей. Она стояла на месте и улыбалась, и от улыбки той по спине пробежал холодок. Из-за ее ног вышел огромный, тощий волк, которого еще мгновение назад здесь не было. Волк оскалил зубы, облизнулся и зарычал, а мужик успел лишь вскрикнуть…

Скоро должна уже показаться деревня, осталось совсем немного, и он спасен. Он бежал, не оборачиваясь, даже когда услышал крик. Предсмертный крик того, на кого напал волк. Крестик, что висел на шее, болтался, ударяясь о мужскую грудь. Уже был виден просвет… Скоро лес закончится, дальше – поле, а за полем уже и деревня. Стоит ли рассказывать барину? Еще и по шапке получить от него за россказни…

Она появилась настолько неожиданно, что он чуть было не врезался в нее, она словно выросла из земли тогда, когда до свободы оставалось самая малость.

- Далече собрался? – ехидно спросила Татьяна.

Мужик упал перед ней на колени и взмолился:

- Пощади!

Татьяна вдруг переменилась в лице, сделалась серьезной и словно не злой. Подошла к мужику, коснулась его бороды, поднимая того с колен, и так спокойно сказала ему, кивнув в сторону деревни:

- Иди.

И он пошел. Он вышел из леса аккурат возле сгоревшего сухого дерева, у которого прошлым вечером и сгорела та, что отныне была ведьмой. Глядя на место пожарища, мужик перекрестился, а затем посмотрел в сторону виднеющихся домов и широко, радостно улыбнулся. Но вдруг что-то запекло у него на груди, обжигая волосатую грудь. Он вскрикнул от боли. Его рубашка и волосы под ней уже занялись огнем, и мужик понял, что произошло: его нательный крест сам по себе вспыхнул, плавясь и капая раскаленным металлом вниз. Пока он перепуганный стягивал с себя пылающую рубаху, уже горели его штаны, а от рубахи занялись борода и волосы на голове. Крест, плотно припекшийся к телу, продолжал плавиться и гореть, от чего загоралась и кожа. Татьяна стояла у самого леса около сгоревшего прошлым вечером дерева, наблюдая за тем, как корчится один из ее убийц. Он кричал от боли и ужаса, а огонь продолжал распространяться по его телу.

Небо неожиданно затянуло тучами, да так быстро, что в умирающем сознании мужика промелькнула надежда на спасение. Но, когда бездна над ним разверзлась и под громкий шум грома с неба полил сильный дождь, мужика уже было не спасти. Татьяна прошла рядом с дымящимся, обуглившимся телом, в котором еще теплилась жизнь. Она бросила лишь взгляд на него, улыбаясь своей прекрасной и одновременно жуткой улыбкой, и, шагая по грязи, размывающейся дождем, направилась в сторону деревни.

Несмотря на то что до вечера еще было далече, небо было темным. То и дело сверкали молнии, озаряя опустевшие улицы деревни и двор барского дома. В такую погоду хозяин и скотину не выпустил бы, потому все крестьяне разбежались по своим домам. Дождь стекал по мокрым волосам Татьяны, ноги увязали в грязи, но это не мешало ей идти уверенно и прямо. Горделивый взгляд поглядывал то на одну избу, то на другую. Она знала каждого, кто приложил руку к ее смерти, и, проходя мимо дома того, кто не так давно плевал в ее сторону, обвиняя в колдовстве, которое доныне ей было неведомо, она останавливалась на мгновение, закрывала глаза и улыбалась, и в тот же миг обидчик, находясь в своем доме, хватался за горло и, не имея возможности дышать, краснел, синел и умирал от удушья на глазах семьи.

А она шла дальше. Дождь ей был нипочем. Дом барина как старого, так и молодого уже был виден ей. Осталось совсем немного, но за спиной кто-то прокричал:

- Таня! Танюшенька! Стой. Дочка. Остановись, прошу тебя.

Татьяна остановилась. Она медленно повернула голову, исподлобья глядя на ту, что до сегодняшнего дня звала матерью. Авдотья стояла под дождем, глядя на свою дочь, зная, что то боле не она.

- Танюша, доченька, не нужно, - повторила мать и упала коленями на землю. По морщинистому лицу бежали то ли слезы, то ли капли дождя, юбка напиталась грязью, платок с головы упал на плечи, открыв седые волосы.

Татьяна смотрела на женщину и не понимала, какие чувства испытывает к ней. Подойдя ближе, она протянула ей руку и сказала:

- Встань. Иди в дом. Ничего не бойся.

- Доченька, - продолжала плакать Авдотья, - ты ли это?

- Какая теперь уж разница? – ответила ведьма. – Той Татьяны больше нет и не будет. Она вчера сгорела на костре. Но те, кто сие злодеяние совершил, понесут за то кару. А ты ступай, женщина. Ступай к своей семье, к своим дочерям, к своему мужу. Твоя дочь умерла.

- Но вот же ты, - женщина протянула руки к Татьяне, но та отпрянула.

- Не стоит, - сказала она.

- Ты изменилась, - смутилась Авдотья.

- Это все огонь. Он изменил меня. Он выжег меня. Он расплавил меня. Я никогда боле не буду прежней, а потому не жди меня. Они хотели увидеть зло, и они его увидят. Не держи меня, ветер ведь все равно не удержишь. Да, я изменилась. А потому ступай. Не оплакивай меня. Но знай, что прах мой лежит под высокой сосной. Прах невинной, прах той, над которой поругались, которую убили. А я живу. Но с ними по одной земле мне не ходить.

Сверкнула молния, и Авдотья разглядела глаза ведьмы: это была ее и не ее дочь одновременно. Что-то от Татьяны там еще оставалось, но все же это была не она. Ведьма развернулась и снова зашагала в сторону дома барина.

- Таня! – последний раз окрикнула ее мать. Татьяна остановилась, немного повернула голову вбок, постояла так мгновение и снова зашагала вперед. Авдотья стояла под проливным дождем до тех пор, пока ее изменившаяся старшая дочь не вошла в ворота барского дома.

Во дворе было пусто, даже все собаки спрятались по норам. Грязные стопы Татьяны ступали на деревянные ступени огромного крыльца. Молния снова ярко блеснула, после чего последовал раскат грома. Татьяна открыла двери…

В доме было тихо. Таня, хитро улыбнувшись, направилась сразу к покоям барыни. Она прекрасно знала, куда идти, потому что много лет прислуживала в этом доме. Но даже работа около хозяина не спасла ее от мерзких рук Андрея Васильевича.

Хозяйка частенько ложилась опосля обеда спать, а в грозу тем паче. Дверь тихо скрипнула, и Татьяна беспрепятственно вошла во светлицу барыни. Дородная женщина, которую Таня никогда при жизни не уважала, лежала на перине и громко храпела, опочивая на спине. Бесшумно подойдя к постели, оставляя за собой грязные следы, Татьяна присела рядом с барыней, глядя на женщину с ехидной улыбкой. Но улыбка та отнюдь не была доброй. Таня положила руку на приоткрытый рот барыни, и та тут же открыла глаза. То, что она увидела, повергло ее в шок: перед ней была та, за которой она еще не так давно послала людей, дабы привели девушку к ее взрослому, любимому сыну. Та, надругавшись над которой, ее сынок просил наказать за его унижение. Та, что посмела расцарапать лицо Андрюши, за что должна было жестоко поплатиться. Мало было ее просто высечь… Или продать. Нет… Хозяйка решила полностью избавиться от поганой девки, дабы другим боле неповадно было обижать ее сыночка.

Барыня хотела закричать, но Таня приставила к своим губам указательный палец свободной руки, показывая, что лучше было бы женщине помолчать.

- Тихо, тихо, - шепотом сказала Таня. – Не нужно слов. Вы уже, барыня наша, все сказали. Да и храп тут такой стоял… Ох. Рта своего боле не открывайте. Никогда.

Убрала ведьма руку свою от лица пухлого, а губы на том лице сомкнуты теперь были так крепко, словно срослись, словно никогда и не размыкались. Замычала барыня, запаниковала, стала пытаться губы свои разлепить, да только не вышло бы у нее все равно ничего. А ведьма улыбалась, и от улыбки той жутко бабе стало.

- Ну что ж вы, барыня, - с улыбкой сказала Татьяна, - не выходит? Давайте подсоблю.

Женщина заерзала на постели, пытаясь отползти от ведьмы, но та снова ухватила ее за руку. В том месте, куда легла ладонь Татьяны, барыне стало горячо, словно она руку прислонила к огню. Она попыталась вырваться из крепкой хватки, но не могла.

- Горячо? – спросила Таня. – Мне тоже было горячо. Не представляешь, как горячо. Сперва занялись ноги, вспыхнуло то, что они надели на меня вместо платья, а после загорелось и все остальное. Горячее только в пекле. Но ты это и сама скоро узнаешь.

Татьяна отпустила руку хозяйки, и барыня тут же отползла от нее подальше. Она продолжала мычать, не имея возможности открыть рта, но теперь ее заботило еще и другое: в месте, где ее коснулась ладонь ведьмы, было черное, словно выжженное, пятно, которое стремительно стало расти и шириться по руке, а после и по всему телу. Женщина пыталась кричать, но у нее ничего не выходило, а Таня, продолжая улыбаться, встала с постели и пошла к выходу. Выйдя из покоев хозяйки, она слышала, как та бросилась вслед за ней к дверям, но двери открыть так и не смогла. Барыня стала стучать, однако Татьяну это более не волновало: она знала, что жить матери борова осталось совсем недолго, а потому спокойно зашагала в покои Андрея Васильевича.

Дверь открылась почти бесшумно, лишь немного проскрипев. Молодой барин тут же обернулся на звук, но ничего необычного, кроме распахнутой двери, не заметил.

- Кто здесь? – крикнул он, не слезая с кровати. Рядом с ним сидела голая девушка, которой от роду было не более годков четырнадцати. Радуясь, что барин отвлекся от нее, она стыдливо прикрыла рукой грудь и попыталась натянуть на свое тело простынь. – Да прекрати ты! – прикрикнул на нее Андрей Васильевич. – Поди вон, лучше, захлопни двери. Видать, закрыла ты так, дуреха неумелая.

- Да, барин, - пролепетала голая девушка и встала с постели, снова пытаясь прихватить с собой простынку, дабы скрыть ею наготу свою, но молодой хозяин мерзко и громко захохотал и выдернул из рук девушки белье.

- Так иди! – скомандовал он. – Ишь, че удумала!

Девушка, сжимаясь в саму себя от стыда, направилась к двери, подойдя к которой громко охнула и, забыв о наготе, сперва прикрыла рот руками, а затем принялась креститься.

- Беги, - тихо сказала ей Татьяна, что стояла за порогом. Девчонка, продолжая перекрещиваться, выбежала из покоев и, не оглядываясь, направилась к выходу из дома.

- Ты куда это?! – прокричал ей Андрей Васильевич, но тут же и сам потерял дар речи, когда в его светлицу вошла Татьяна. – Ты же сдохла, - с трудом пролепетал он. – Тебя же сожгли, как ведьму.

Он стоял на коленях на своей постели в той же белой рубахе, в какой был и в ночь, когда у него была Таня.

- Сожгли, - спокойно ответила девушка, закрыв за собою двери, - и что с того?

- Но так не бывает, - пробурчал барин. Таня широко улыбнулась, ее глаза злобно блеснули.

- Тебе страшно? – заботливым голосом с притворством спросила она.

- Ведьма, - боров скривился. – Чертовка. Ты сдохла!

Он плюнул в сторону подходившей к нему Татьяны, а она лишь взмахнула рукой, после чего тучное тело Андрея Васильевича отлетело от кровати в сторону, как тряпичная кукла.

- Тебе страшно? – повторила Таня уже совсем иным голосом. Барин застонал, заскулил, завыл, как малолетний ребенок, разбивший себе коленки.

- Пощади, - пропищал он, - пощади.

Таня залилась злобным смехом.

- А ты меня пощадил? – спросила она. – Ты пощадил бы ту девчушку, что была здесь только что? Ты вообще кого-то бы пощадил?

Она присела на корточки рядом с барином, который стоял перед ней на четвереньках, заливаясь слезами. Таня коснулась грязным пальцем с длинным, острым ногтем пухлой щеки, проведя по почти полностью зажившей царапине, которую ранее сама же и нанесла. Она снова почувствовала зловоние изо рта барина, скривила лицо и отвернулась.

- Ты смердишь так, будто уже издох, - не своим голосом прорычала она, выпрямляясь.

Андрей Васильевич нащупал что-то под своими руками и очень удивился, когда увидел, что рядом с его потной ладонью лежит медяный крест на шнурке: тот самый, который он оборвал с шеи Татьяны пару дней назад. Будучи в полном отчаянии, он ухватил крестик и, все так же стоя на четвереньках, выставил руку с ним вперед. Татьяна, что стояла рядом, взглянув на крест, который некогда принадлежал ей, засмеялась так громко и так жутко, что барину пришлось закрыть уши руками. В этот момент медный крестик, лежавший в потной, толстой ладони, вспыхнул ярким пламенем, словно он был не из меди, а из дерева, пропитанного смолой. Бородка и сальные патлы Андрея Васильевича тут же занялись, и барин завопил словно свинья, которая чует, что сейчас ей вонзят тесак в сердце. Таня отходила все дальше: она пятилась в сторону кровати, смеясь над полыхающем пламенем барином. Он попытался было ринуться на нее, но Татьяна умело увернулась, и Андрей Васильевич, продолжая гореть, рухнул на постель.

Распахнулась дверь. На пороге показалась зареванная голая девица, которую за руку держал барин – хозяин дома. С ними были и дворовые крестьяне, живущие при барине. Покои Андрея Васильевича, который лежал на объятой ярким пламенем кровати, были озарены огнем, стремительно расползавшимся по потолку и стенам.

- Спасайте барина, лентяи! – заорал его отец. – Живо, ни то шкуру спущу!

Но все видели, что спасать боле было некого: молодой барин Андрей Васильевич, несомненно, уже был мертв. За огнем около окна все увидели женщину, в чьих глазах отражалось пламя. Улыбка сошла с ее жутко красивого лица. Она серьезным и таким притягательным взглядом смотрела на хозяина дома, а он глядел на нее.

- Ведьма, - только и молвил он.

Огонь с новой силой занялся и уже приближался к стоящим в дверях людям, которые ждали разрешения от барина, чтобы бежать прочь и спасаться. Упала балка, но хозяин все еще видел Татьяну, стоявшую у окна.

- Барин, уходите, прошу вас, - запричитала одна из женщин. – Погубите же себя! Барин!

Он продолжал смотреть в сторону окна, но там уже никого не было.

Вся деревня повалила к дому барина, чтобы спасать его от пожара, но спасти почти ничего не удалось. Деревянный терем всполохнул, как и хворост, пропитанный смолой, что лежал у ног Татьяны. Все знали, кто был тому виной, но все молчали. А когда барин наутро послал за попом, дабы отпеть погибших жену и сына, то попа нашли коло храма, повешенным на суку крепкого дуба. Никто так и не понял, сам поп по пьяни душу дьяволу отдал, или же кто на тот свет его отправил… Да только от веревки, на которой поп висел, уж больно воняло гарью…

***

- Так оно все и было, - сказала Татьяна, когда я закончила свой рассказ. Настенька довольно улыбалась, то и дело хлопая в ладоши и переглядываясь с женщиной, что стояла теперь около окна. – Помню все, словно вчера это было, - добавила ведьма, опустила глаза и улыбнулась.

- От тебя до сих пор пахнет дымом, - подойдя ближе, сказала я этой красивой женщине, одетой в мешковину.

- Тебя бы на костре сожгли – и ты бы гарью пропахла, - с усмешкой ответила мне Татьяна.

- Меня утопили в болоте, - печально улыбнувшись, сказала я ей в ответ. – Да ты и так знаешь.

- Своими глазами видела, - снова ухмыльнулась ведьма. – Даже отчасти руку к этому приложила…

- Спасибо, что рассказала мне эту сказку! – продолжала радоваться Настенька. – Татьяна, вы мой кумир! – она демонстративно преклонилась перед женщиной.

- Ежели на кого порчу навести надобно будет – обращайтесь, - кивнула в ответ Таня. – Здешняя ведьма к вашим услугам…

- Уже ночь, - подметила я, глядя в окно. Татьяна стояла рядом, и в стекле я видела отражение ее жуткого и в то же время такого красивого лица рядом со своим. Но ведь я не видела его ни разу после своей смерти. – Я отражаюсь… Я вижу свое отражение!

Моему удивлению и радости не было предела: я вновь видела себя. И пускай то, что отражалось в стекле, отличалось от того, что я привыкла видеть, глядя в зеркало до того, как умерла, все же это была я.

- Наши отражения видны только нам, а вот твое отныне могут видеть и живые, и мертвые, то есть – ты! – сказала Таня. – Не благодари. Это мой тебе дар. Ведьма я или кто? – она лукаво рассмеялась, растянув на бледном лице свою злобную, но прекрасную улыбку. – Любуйся собой, сколько душе твоей угодно. Или духу, - она снова усмехнулась. – Ты прости, что я тогда так с тобой… Около библиотеки. Но ты была нам нужна. Наш дом с тобой… Он словно ожил! Наши истории с тобой снова живы, как и мы сами. Мы все ожили…

- Вот только не я, - ответила я.

- Попроси нашего творца написать о тебе книгу, - шепнула мне на ухо Татьяна, стоя за моей спиной. – И тогда ты будешь одной из нас…

Комната №2. Цирк

Комната №2. Цирк

- А разве в этой комнате кто-то живет?

Настенька подвела меня к темной деревянной двери, на которой висел навесной замок.

- Еще как живет, - улыбнулась девочка. – Просто он не участвовал в борьбе за тебя, - как всегда, по-особому хихикнула она. – А сама ты в эту комнату не входила. Даже Марта сюда редко заходит: писатель не разрешает ей делать это часто.

- Почему?

- Ему страшно…

Настя прошла сквозь дверь, и я, колеблясь одно мгновение, последовала за ней. Комната, в которой мы оказались, напомнила мне фото старых советских квартир или гостиничных номеров: старое кресло с деревянными квадратными быльцами, такой же небольшой старый диван, огромный платяной шкаф с маленьким ключиком, торчащим из замочной скважины в дверце, и невысокий комод на деревянных ножках. На этом комоде под толстым слоем пыли и лежала старая тоненькая книжка Александра Королева «Шапито».

- Я не читала ее, - призналась я Настеньке. – Скажу тебе больше: я даже не знала о ней.

- Это весьма короткий рассказ, - раздался хриплый голос за нашими спинами. Если бы я умела бояться, я бы в тот момент испугалась, а по моей вспотевшей спине вмиг пробежался бы холодок. Но я не потела, эмоций почти не испытывала, тепла или холода не ощущала. И все же мне было немного не по себе. Я услышала скрип открывающейся дверцы шкафа, который наверняка было слышно и в коридоре первого этажа, и, будь я жива, я бы точно подпрыгнула на месте от испуга, находясь около этой комнаты.

Я медленно повернулась и увидела темную фигуру, что, сгорбившись, стояла в тени в шкафу.

- Добрый день, - радостно сказала Настя, глядя в бесконечную темноту старого обыкновенного шкафа.

- Добрый, милая девочка, - ответил хриплый голос. – Ты хочешь увидеть представление?

- Меня вы не проведете, - пригрозила пальчиком Настенька. – Мы с вами в соседстве живем уже сколько? Тридцать лет? Сорок? Я вас хорошо знаю!

Настенька рассмеялась, и ей в ответ раздался хриплый смех, что исходил из шкафа.

- Знакомьтесь: это – Света. Теперь она живет с нами.

Не зная, как реагировать, я смогла произнести лишь робкое «Здрасьте», глядя на темную фигуру, что виднелась за пустыми вешалками.

- Бывали ли вы в цирке, Светлана?

- Пару раз, в детстве.

- И что вам в нем нравилось больше всего?

Я задумалась. Я никогда не любила цирк. Более того, я боялась его: клоуны пугали меня, а во время прыжков и других тюков акробатов я всегда закрывала глаза руками, боясь увидеть, как они сорвутся и непременно сломают себе шею.

- Животные, - ответила я. – Я любила смотреть представления с милыми пудельками.

Тот, кто прятался в шкафу, громко рассмеялся.

- Пудели… - снова прохрипел он. – В моей истории вы их не найдете.

- А что будет в вашей истории? – спросила я.

- Вот прочтете и узнаете…

- А вы выйдете к нам?

- Хмм… - прохрипел тот, кто прятался в шкафу. – Он запрещает мне. Однако я не самый послушный его персонаж.

- Ну хорошо. Настя, ты поможешь мне?

Настенька открыла старую книжку в желтой обложке, которая больше напоминала брошюру.

- Действительно, лишь рассказ… - сказала я и приступила к чтению «Шапито».

***

Шел проливной дождь. Дороги размыло, колеса повозок утопали в грязи, а ноги лошадей увязали, словно в трясине. Было решено сделать привал у ближайшей деревушки – до столицы в срок все равно уже было не поспеть.

Намечалась крупная ярмарка, а, значит, можно было бы неплохо подзаработать. Шапито пользовались огромной популярностью во времена царской России: трюкачи, акробаты, силачи и, конечно же, клоуны. В представлении, которое показывала эта труппа, участвовало два клоуна: Белый и Рыжий. Публике их так и представляли.

Всего в труппе было пятнадцать человек и один дрессированный медведь. Как это часто бывало, работали целыми семьями: родители выступают, дети убирают за животными, участвуют в установке шатров и созывают народ на ярмарках, а потому из пятнадцати человек труппы двоим не было еще и десяти лет, а трое парнишек уже были отроками.

Вот двоих из этих ребят и было решено послать в деревню, дабы прикупить молока да хлеба свежего, ежели люд деревенский сподобился бы такое продать. Укрывшись от дождя, два двоюродных брата: Мишка да Васька взяли у родителей денег и направились к деревушке, около которой их цирк и увяз в грязи.