Откровение

— Интересная мысль, — Авраам поставил чашку с кофе на стол рядом со мной, продолжая дискуссию. — Мы можем в попытке приблизить ИИ к нашему восприятию, обучить его эмоциям, и именно за счёт программного алгоритма он будет иметь схожесть с нашими мотивами, за счёт которых и будет считать подчинение нас доказательством собственного превосходства.

— Должно быть, мы выставим какие-то ограничители и создадим что-то вроде красной кнопки, отключающей его, — проговаривая, я сделал глоток кофе и закрыл глаза от удовольствия от его вкуса.

— Всё то, что ты предлагаешь, не лишено смысла, только всё, что ты предлагаешь, имеет несколько негативных характеристик. Во-первых, разработкой ИИ будут заниматься все страны. Помимо стран его развитием будет заниматься каждая корпорация, а также подпольные разработки, а значит, процент погрешности в ошибках становится выше. Во-вторых, в порабощении нас есть корень «раб», потому как он займёт доминирующее положение без нашего согласия. Условно говоря, все те защитные настройки, которые у нас будут в качестве режима обороны, он может отключить или забрать под свой контроль — переиграет нас, — Авраам взял свой стакан и сел напротив меня, продолжив. — В-третьих, по причинам его превосходства в просчитанных действиях мы можем сами отдать ему управление над собой, для лучшего саморазвития.

— Негативные сценарии возможны, но я всё-таки считаю, что мы уже не имеем права, да и не сможем обойти стороной ИИ и не воспользоваться его возможностями, — выражая явный оптимизм, проговорил я, добавив: — Обойти ИИ уже было невозможно, а если и случится кризис взаимоотношений между человеком и машиной, то не в ближайшие тридцать лет, а значит, в моём понимании, и проблема уже будет не моя, а будущего поколения, — выдержав паузу, я продолжил, смотря на Авраама. — Кстати, возможно, что мы начнём создавать роботов в полном соответствии с нашей человеческой структурой, и тогда единственной возможностью отличить живого человека от искусственного будет какое-то клеймо. Новый век — новый шаг, и с той скоростью, что мы движемся, новые земли мы освоим в ближайшем будущем... Ну или уничтожим сами себя, а как и что получится — покажет время. Но, как по мне, рисковать стоит... А почему тебя это вообще интересует? — пристально всматриваясь в Авраама, я ожидал от него ответа.

Авраам никогда не интересовался тем, в чём не находил выгоды, вот и здесь я предполагал его корысть.

— Я думал, если бы у нас сегодня был ИИ в распоряжении, он бы с точностью до секунды рассчитал наши банковские дела, и мы уж шли бы на дело со знаменем победы. У него же общая база, он имел бы сведения обо всём, — Авраам, договорив, выпил кофе и даже причмокнул.

— Да, только есть одно «но»! Банки тоже будут располагать искусственным интеллектом, и, с учётом наличия у них ресурсов, они будут обладать более производительными алгоритмами, и в тот момент, когда наш ИИ начал бы собирать базу и выстраивать план, в этот же момент их ассистент сообщал бы уже об этом службе безопасности банка.

— Мы бы дали возможность ему собрать всю базу, а затем отключили бы его от общей сети, и он был бы нашим личным инструментом, без доступа к окружающему миру и без передачи информации о нашей планируемой деятельности.

— Банки обновляют защитные данные каждый день, а при наличии возможности проникновения в их базу обновление будет проходить чаще. Удерживать оборону всегда легче, чем нападать, и наш ИИ завёл бы нас в неточность и неопределённость, приведя к краху.

— Значит, надежда всегда только на свой ум... — Авраам высказался вдохновлённо.

— Именно. Более того, думаю, со временем, чтобы чего-то достичь, придётся действовать ещё и контрпродуктивно — только так можно будет ввести машину в состояние механической паники. Заводить её туда, где действия не понятны и не поддаются логической взаимосвязи.

— Ты в шахматах пробовал действовать алогично против машины?

— Не приведёт к положительному результату.

— Так и здесь, вся антилогика будет нивелирована логикой.

— Не уверен... ты берёшь аналогию с шахматами, где существует лишь чистая логика, шахматы — это дисциплина, а жизнь — систематизация хаоса.

— Значит, план ограбить банк, а в финале не трогать деньги, а подарить всем работникам банка цветы с конфетами? Таков план алогичности? — с явной иронией в голосе проговорил Авраам.

— Возможно, и так. Следует смотреть по обстоятельствам. Может, если логично, что план любит молчание, то следует наоборот заявлять о нём всем и всюду.

— ...Тяжёлое время предстоит для наших потомков. Действовать так, чтобы действия приводили к обратному результату.

— Конечный результат нацелен на положительные достижения, действия разные. К слову говоря, мы и сегодня используем алогичность. Например, наше чувство любви, противопоставляющее прагматизму союза, берёт верх. Тогда как любовь идёт за счёт улучшения качеств наших потомков, делая их сильнее, в тот момент как прагматизм в выгоде имеет поверхностный эффект эгоистического благополучия. А время тяжёлое всегда. Ни одно поколение пока не прожило легко. Нашим предкам приходилось лечить зубы с помощью камня, а нам приходится переживать борьбу систем, в доказательстве и установлении сильнейшей системы. Нашим потомкам придётся выходить за рамки логичного в мир алогичной сверх-логики.

— Тогда стоит рассчитывать на то, что наши с тобой потомки достигнут сверхбрадиона ума, чтобы была возможность выжить в этом сложном алогичном мире.

— В этом сама цель нашей жизни. По прошествии времени, там, где человечеством будет достигнута космополитическая идея, в век глобального развития с передвижениями по космосу, как между городами на такси, на Земле грянет апокалипсис — метеоритный дождь, от которого не будет возможности спастись. В череде действий всего генеалогического древа смогут выжить, при перемещении в лучшие миры, определённый процент людей, тогда как остальные, к сожалению, погибнут. Именно потому следует в первую очередь, в том числе и через страдания, достигать сильной воли и знаний, тем самым укрепляя себя и свои поколения на века.

— Всё будет, как и сегодня: деньги будут решать, кто сильнее в этом мире. И именно наличие денег будет предоставлять возможность эвакуации с места гибели Земли. А жизнь так и будет состоять из одного незыблемого правила — видишь возможность, бери и действуй. Не видишь возможности — создай её, — со знанием дела и небрежностью проговорил Авраам.

— Как сегодня, в счёт необходимой конкуренции для собственного развития, у нас присутствует несколько идей и стран, конкурирующих друг с другом, так и финансовое благополучие в силу оптимальности бартера является неотъемлемой частью нашей жизни. Но мы живём в динамичности мира, и то, что вчера являлось аксиомой, сегодня, уже в силу новых знаний, имеет иллюзорность; выйдет так, что и деньги отпадут как форма взаимоотношений социума. И именно вследствие силы знаний бессознательного начинает прослеживаться тенденция к отказу от излишнего богатства в пользу потомства, чтобы потомство не только наслаждалось оставленными богатствами, но и двигалось в курсе развития воли и ума. Ум без воли силён в знаниях, но слаб перед жизненными невзгодами вне наличия знаний, а воля без ума безумна в своих порывах и, как следствие, одно без другого гибнет.

— Ты безумен. Я не раз думал, что тобой двигает в действиях и вылазках, а оказывается, идея сильного потомства.

— И это тоже, да.

Под занавес обсуждения пришло двухминутное молчание, которое Авраам оборвал заявлением:

— Сегодня, в баре «Ломейл» на Рубинштейна, у нас назначена встреча с двумя нашими подельниками, будем отмечать твоё возвращение и познакомитесь как раз. Ничто так не укрепляет коллектив, как общее дело и застолье, — встав из-за стола, убирая в мойку пустые стаканы из-под кофе, Авраам добавил. — Да, имени своего настоящего не говори, их я тоже предупрежу, будем иметь прозвища с самого начала, чтобы снизить риски.

— Отличная идея. Во сколько встреча?

— Будь к восьми, я сейчас по делам, можешь остаться у меня, — Авраам прошёл в гостиную и начал переодеваться.

— Я поеду домой, посплю, — сообщая из кухни в зал, заявил я громким голосом.

— Тогда собирайся, я тебя подвезу, — сменив футболку с шортами на чёрный костюм с бежевой рубашкой, выйдя из гостиной, сообщил Авраам.

— Я готов! — в демонстрации готовности я надел свою пару кроссовок в течение семи секунд.

— Ну, тогда поехали, — указав на дверь, Авраам дал понять, что пора выходить.

Авраам довёз меня до подъезда и уехал по своим делам. Поднявшись домой и уже с порога раздеваясь, я прошёл в спальню, поставил будильник на пять тридцать и уснул. Проснулся, и, ещё лежа в кровати, сам себе проговорил вслух:

— Кофе на меня действует расслабляюще, — осознав, что проговорил это самому себе, добавил. — Кота, может, завести? Тогда разговор с самим собой не будет казаться таким сумасшедшим.

Я с нежеланием встал с кровати и отправился в душ, где душевая кабина не вызывала у меня былого восторга и приём водных процедур проходил в механическом режиме. Закончив все дела, я вновь вслух озвучил свою остроумную мысль:

— Пойду выберу, что мне на мероприятие надеть, — с иронией проговорив и добравшись до своих единственных вещей, я облачился с намерением отправиться в бар.

Надевая обувь, понял, что до мероприятия остаётся два часа, и даже если идти не спеша, то всё равно времени много для выхода из дома. В квартире сидеть желания не было никакого, и я отправился в книжный магазин на «Гостином дворе».

До магазина дошёл, не замечая окружающих, погружённый в свои воспоминания и размышления. Взяв том Шопенгауэра, я стал тем читателем, который убивает время за прочтением книги внутри магазина. За обсуждением пессимизма я и не заметил, как настало пять минут девятого, и я стрелой устремился в бар «Ломейл». Компания из трёх мужчин сидела за столиком посреди бара, и как только я вошёл в заведение, Авраам привстал со стула с налитым в стакане алкоголем и, обращаясь к сидящим за одним столом, заявил:

— Рад представить вам моего друга, Стива, виновника нашего сегодняшнего события. Прошу любить и жаловать, — указывая рукой с бокалом на мужчин, сидящих и переводящих взгляды с меня на него, он продолжил. — Отличные друзья, хорошие люди и просто приятные собеседники — Стюарт и Генри! — осмотрев всех взглядом, добавил радостным голосом. — Друзья, знакомьтесь и давайте веселиться!

Прежде чем сесть на стул, я, пожав руки, ещё раз проговорил своё имя и, шутки ради, ещё раз представился и пожал руку и Аврааму. Наш стол ломился от выпивки и еды, меня встречали с помпезностью. Обстановка бара не предрасполагала к танцам, проход между барной стойкой и столами был узким, и в нём могли пройти не более двух человек одновременно. Музыка играла умеренно-спокойной. Такая музыка позволяет посетителям бара общаться, не перекрикивая друг друга, и при этом сопровождает их пребывание гармоничным фоном. В баре, помимо нас, находилось ещё шестнадцать человек. Трое мужчин-одиночек сидели за барной стойкой и с серьёзными лицами потягивали свои алкогольные напитки. За этой же барной стойкой сидела девушка в чёрной юбке и белой рубашке, она чрезмерно много разговаривала с барменом и, скорее всего, являлась его подругой. У окна, за столиком, сидела компания из восьми человек, где пять из них были мужчины и три девушки, отмечавшая день рождения с выносом торта, дружно и в голос поздравлявшая именинника. Мы тоже не остались в стороне и со своего стола громко и в такт их поздравлениям кричали: «С днём рождения!», за что от их столика получили одобрительный гул и похлопывания. Последние присутствующие являли собой компанию четырёх девушек, сидевших за столиком по правую руку от нас и попивавших коктейли разной цветовой гаммы, будто нарочно договорившись, как и в одежде, не заказывать себе идентичные напитки.

Спустя некоторое время увеселительного застолья Генри и Авраам отправились за стол девушек, чтобы убедить их, что общей компанией веселье будет протекать куда слаще, и, после непродолжительного диалога, девушки пересели за наш стол и, конечно, тут же получили наше внимание. Они представляли собой прекрасный букет цветов и, как собеседницы, легко включились в диалог, поддерживая шутки и, в целом, скрашивая наше мероприятие. Хоть я и разговаривал с ними и шутил, но так, чтобы искать продолжение вечера с кем-то из них, совсем не желал. Во мне пропала тяга к обычной страсти и удовлетворению похоти. Я не чувствовал в себе любви ни к одной из них. Можно было предположить, что любовь требует времени, но я не готов был давать это время ни одной из них и, спустя час общего нахождения, по причине нашедшей на меня скуки, я вышел из бара по-английски, предусмотрительно захватив у бармена бутылку виски, и направился к Неве. Я прошёл по набережной Фонтанки до Аничкова моста и оказался на концерте уличного музыканта, который извлекал из своей гитары мелодию песни Цоя и, в унисон ей, подпевал. Я остановился лишь затем, чтобы кинуть купюру в кофр, лежащий близ ног музыканта, и, оставив певца за спиной, слушал, как расстояние с каждым шагом убавляло издаваемые им звуки. Я шёл, делая глотки виски, наслаждаясь спокойствием и архитектурой Санкт-Петербурга. Пересекая Дворцовую набережную, я направился в сторону Троицкого моста и, обнаружив на набережной бетонный помост, спустился на него. На помосте, в сантиметрах двадцати от края, стоял мужчина, но меня он не смутил, так как находился на левой стороне площадки, а правая оставалась пустой. Я шагнул на правую сторону, выбирая себе место для обзора и проникаясь видом реки и смотрящими на меня во все глаза с того берега зажжёнными строениями. Повернувшись к своему соседу, в попытке создать дружелюбную атмосферу, я поинтересовался:

— Как Вас зовут?

— Антон, — без энтузиазма, без желания знакомства проговорил мужчина, не поворачиваясь в мою сторону.

Антон был крепко сложенным, широким в плечах, ростом под сто восемьдесят сантиметров. Одет он был в чёрные брюки, кожаные туфли, рубашку белого цвета с запонками, обрамлёнными чёрными камнями, светлый пиджак; гладко выбрит, коротко подстрижен; на указательном пальце правой руки обручальное кольцо из белого золота. Всё в нём говорило о том, что он был состоятельным и финансовых нужд не терпел.

Невзирая на его угрюмость и в качестве завершения диалога, я, с прежним дружелюбием, проговорил:

— Ваше здоровье, Антон! — продолжая стоять лицом к нему, я сделал крепкий глоток из бутылки и затем развернулся к Неве.

Мой дружелюбный тост, как и ожидалось, остался проигнорированным.

Антон

Антон родился в Санкт-Петербурге, в семье врачей. Родители, по большей части своей жизни, находились на работе. Антон их отсутствие особо и не замечал, потому как и сам постоянно находился между школой и разнообразием кружков: шахматы, музыка, английский, бокс и, как и родители, являлся домой под вечер. Как только появлялась возможность, семейство отправлялось в деревню к бабушке по материнской линии либо на берег моря и, больше погружённые в тишину, нежели в активное времяпровождение, отдыхало от трудовых будней. К девятому классу Антона перевели в частную школу с математическим уклоном и, если раньше у него хоть и редко были часы свободы, которые он проводил за прогулками с друзьями, то с новым местом обучения в календаре вместо времени отсутствия дел появилась чёрная полоса; всё время Антона было распланировано до окончания школы.

Окончив её, Антон поступил в институт на математический факультет и, как и ранее, посвящал всего себя учёбе и клубам саморазвития, с единственным изменением — в институте Антон встретил свою любовь Машу. Маша была дочерью предпринимателя и могла позволить себе жить в частном доме, приезжая к институту в окружении свиты из охраны, но имея в себе убеждения, что должна добиться всего сама, проживала в общежитии института. И только при знакомстве с Антоном, для возможности проводить время только с ним, дала согласие отцу на проживание вне общежития и в первую неделю запроса отдельной жилплощади получила в своё распоряжение пятикомнатную квартиру близ института, в которой до конца обучения они и проживали с Антоном.