Откровение

В один день нагрянуло сострадание ко всему живому. Мне было больно наступать на траву; видеть, как старики переносят кирпичи на своей голове; как рождается ребёнок, обречённый в круговороте событий нести своё страдание в борьбе за жизнь; смотреть на дерево, ожидающее дождя, на людей и животных, идущих к часу смерти. Боль пришла настолько неимоверная и нестерпимая, что спроси меня в тот момент, хочу ли я быть убитым через распятие на кресте или линчевание, то в освобождении себя от боли выбрал бы линчевание, будучи распятым на кресте.

Спустя недели боли я понял, что, страдая, мы, находясь в критическом состоянии боли, быстрее развиваемся тем, что ищем пути решения в нахождении выхода из состояния страдания, а при сострадании пытаемся найти ответ, как избавить субъекты от страдания, а вместе с ответами избавляемся от своего страдания, и тем самым, снижая эгоизм, расширяем самовосприятие и свой разум. Могу заметить, что в тот момент до конца мне ещё ничего не стало ясно, полная картина прорисуется позже, значительно позже. Моё паломничество в Индии состояло из однообразной формулы: просыпаясь, передвигаясь под палящим солнцем, засыпая на рынке либо вне города на песке или в подворотне, и просыпаясь, чтобы снова совершить замкнутый дневной круговорот. При этом внешнем однообразии, внутри меня каждый день сдвигались тектонические плиты в переменах и создании своей новой личности. Всех мыслей сейчас не упомнишь, но моя голова ими была переполнена.

Спустя полгода такой жизни я решил вернуться на родину, в Россию, и отправился в Нью-Дели в посольство. Я находился в момент принятия решения в Хайдарабаде и хоть до Дели и было неблизкое расстояние, но мой путь явился быстрым. В этот раз, помимо пешего шага, я не пренебрегал автостопом и с помощью неравнодушных водителей спустя пять дней оказался в Дели у посольства. Было четвёртое мая, когда я поутру подошёл к посольству, объясняя на входе человеку произошедшее с утерей паспорта и что мне требуется возможность вылета. Спустя некоторое время ко мне вышел посол. Он ничуть не удивился моему внешнему виду: вещи, которые хоть периодически и подлежали стирке, но беспощадно выцвели на солнце, полугодичная небритость, лицо, будто слившееся в песочную форму. Я даже задал ему вопрос относительно моего внешнего вида, на что он с улыбкой ответил, что такие, как я, у него появляются здесь практически каждый месяц. После деликатного разговора он собрал мои данные, взял фамилии и имена родственников, которые готовы подтвердить мою принадлежность как гражданина России, и, попрощавшись, скрылся за воротами.

Следующие дни я проводил в парке, находящемся близ посольства, и совершенно не хотел ни о чём думать. И как только появлялась любая мысль, всеми возможными силами гнал её прочь от себя, а вечером возвращался к посольству в ожидании вылета и у него спал. Спустя три дня мне была выдана справка, заменяющая паспорт и билет до Москвы. Следующим днём, добравшись до аэропорта, я сел в кресло самолёта и с бесконечно пустыми глазами прослушивал информацию от стюардессы на предмет, как поступать в случае аварийного происшествия. Как только самолёт набрал высоту, подозвал к себе стюардессу и попросил принести вино.

Встреча

С Авраамом я познакомился в третьем классе, после переезда в Волгоград. В классе он занимал место изгоя, потому как, если и обладал навыком, то не тем, какие ценят подростки. У него был интеллект и интеллигентное воспитание. Он сидел на первой парте, вместе с ним сидела Маша, которая такому соседству была весьма рада, потому как сама не обладала никакими талантами, всю учебную часть списывала у Авраама и закончила школу чуть хуже, чем Авраам, с несколькими четвёрками в аттестате. Авраам не был против такого соседства до конца школы, и решать задачи за двоих для него не составляло труда. Я и Маша были единственными друзьями Авраама, с той лишь разницей, что если Маша дружила ради корыстных целей, то я — по преимуществу ради самой дружбы. Но сначала, когда я только попал в школу, о нашей дружбе с Авраамом не заходило и речи. Над ним посмеивались и издевались, я, будучи ещё ребёнком, в попытках выразить самого себя, также находил этот способ состоятельным и унижал Авраама, как и остальные. Спустя год совместного обучения и имея друг к другу неприязнь, в один день всё изменилось. На перемене наш одноклассник Саша нашёл птенца воробья и с довольной миной рок-звезды принёс его в класс. Учителя в классе не было, Авраам сидел за своей партой, а я в тот момент в своей компании на задних партах слушал рассказ Жени о том, как он с отцом ходил на охоту, и они подстрелили лося. Я и не обратил внимания на Сашу, который всячески демонстрировал на столе учителя свою находку другим ребятам, основными зрителями которой были девочки. И тут повышенным голосом Авраам проговорил:

— Отпусти, не трогай!

Всё моё внимание тут же устремилось от оратора Жени к происходящему за первыми партами. Я встал и направился к месту событий. Саша своими руками с силой распахивал крылья птенцу, демонстрируя своё право владеть им так, как ему захочется, и именно этот момент возбудил в Аврааме недовольство. Следует отметить, что как бы изощрённо мы ни издевались над Авраамом, он никогда не давал отпора и всегда смиренно подчинялся нашей воле, а здесь, с явным недовольством в голосе и яростью, шёл на Сашу, восклицая:

— Не смей, отпусти, гад!

Саша, выражая ехидство, в желании показать своё равнодушие к словам Авраама, с большим усердием создавал напряжение в крыльях птенца. Авраам покраснел от ярости, схватил свой учебник русского языка и что есть силы ударил им по лицу Саши. Саша, демонстрировавший секунду назад надменность, после удара, закрыв лицо руками, заплакал, как младенец. С задней парты с намерением нанести побои в сторону Авраама бежал Паша — брат Саши. Авраам схватил птенца и уселся за свою парту, накрыв его ладонями в виде лодочки, сжавшись в плечах, осознавая приближение момента порки от Паши, который, как бойлер, имел размеры, в два раза превосходящие любого из нас, и всем внушал своими габаритами страх. Я видел всю происходящую историю и в своём взгляде на ситуацию придерживался позиции Авраама и, не раздумывая, схватил лежащий на стуле рюкзак с учебниками и что есть силы кинул в Пашу. Удар пришёлся в голову, но он, словно циклоп, лишь покачал головой и, протерев глаз, сменил вектор своего агрессивного движения с Авраама на меня. Бежать было некуда, и я решил принять бой. Как только Паша подошёл ко мне на расстояние вытянутой руки, я в прыжке ударил его в лицо. Паша даже не покачнулся, схватив меня за шиворот свитера и подняв над собой, он издал гоблинский рык, а затем, что было сил, бросил о парту. Детские кости гибкие, и кроме ушибов со мной ничего не случилось, да и ситуацию спас вошедший в класс учитель, который, обнаружив меня лежащим на парте, приподнял очки, как бы ожидая объяснений. С приходом учителя Авраам, найдя окно возможностей, встал и выбежал из класса, держа в своих ладонях птенца; выскочив на улицу и добежав до дерева, с трепетом положил птенца под него. Обратно в класс он входил с опущенной головой, учитель уже был осведомлён девочками, без деталей, о случившемся и лишь встретил его взглядом, продолжая отчитывать меня с Пашей за драку. Авраам сел за парту и всем своим видом проявлял тревожность, но кроме угроз, издаваемых Сашей с задней парты, никаких экзекуций в свою сторону ни от кого в тот день не получил. Уже после уроков, осознавая, что он меня побаивается, я сам подошёл к Аврааму и сказал ему:

— Ты молодец, спас птенца! — и тут же Авраам заключил меня в свои объятия, проговорив:

— Спасибо!

С того времени наша дружба крепла, и по пути жизни, растеряв всех друзей, Авраам оставался со мной всегда и до конца. Спустя годы нашей дружбы Авраам мне признался, что благодарность он высказал не столько за защиту от физических ударов, сколько за то, что я понял и поддержал его доброту. Возможно, именно поэтому, чтобы я не совершал безумств в дальнейшей своей жизни, Авраам никогда не покидал меня и всегда лишь в качестве упрёка произносил фразы на предмет моей неисправимости.

Сейчас, в аэропорту Санкт-Петербурга, меня встречал Авраам, которому о своём прилете я сообщил в аэропорту Москвы, позаимствовав телефон у ожидающего вылета пассажира.

После крепкого объятия он насмешливым тоном сказал:

— Привет. Ну и вид у тебя, братец, ты будто из рабства на галерах. Платили хоть хорошо? Рабский профсоюз высокие себе зарплаты сумел всё-таки выбить?

Я засмеялся и также отшутился.

— Нет, как были на продуктовом пособии, так по сей день и остались.

— Смотрю, мозги тебе не до конца солнцем напекло, чувство юмора осталось, живой, тогда за рясой не поедем!

— Мне бы виски и побриться, а то я своё лицо лишь в отражении реки за последние полгода видел.

— Я, конечно, знал, что у тебя с головой непорядок, но, чтобы прям псих, — такого даже я не ожидал.

— В сумасшедших больше жизни: они кипят страстями. Просто не все люди эти страсти выдерживают.

— В сумасшедших больше глупости, они не знают, в какую сторону им свернуть, и от сомнений всегда несутся только прямо. И ты до сих пор не освоил терминологии! Сумасшедших закрывают в психиатрические больницы, а психов окружающие боятся, — сделав паузу, добавил. — Ладно, пошли в машину, будет тебе виски.

Мы уселись в его Мерседес и плавным ходом выехали со стоянки «Пулково».

— Ты чем там занимался?

— Ходил, мыслил, созерцал.

— А чем тебе по Москве в пиджаке не гулялось, слишком много асфальта и фонарей мыслить мешают?

— По Москве в шортах не так комфортно передвигаться, замёрзнуть можно. А брюки мысли сужают, — в тон его иронии ответил я.

— И что, в широком смысле, ты узнал?

— Узнал, что падать с семи метров больно, а спать на песке лучше, чем на камнях.

— Так для этого не было необходимости ездить в Индию, я бы тебе здесь, в Питере, познавательную экскурсию провёл.

Перед вылетом мы с Авраамом держали связь, и он был в курсе всех деталей, в том числе и о том, что своё имущество я раздал. Я знал, что от него будут колкости и ирония, в этом он проявлял свою дружбу, и потому даже не пытался ему что-то объяснить или рассказать. Я также знал, что за всеми его шутками стояли лишь шутки.

— Что делать планируешь? — спросил он после непродолжительного молчания.

— Пока не знаю, я и сюда прибыл на деньги, выигранные в лотерею.

— Ты стал азартным? Ты точно в Индии был, а не в Лас-Вегасе своё имущество промотал?

Я не смог себя сдержать и засмеялся, засмеялся также и Авраам, проговорив после:

— На деньги, выигранные в лотерею, ты безумен, — и засмеялся больше прежнего.

После того как мы успокоились, и он одобрительно покачал головой, он вновь переспросил:

— Делать-то что думаешь?

— Не знаю, может, в церковь пойду, батюшкой, — спокойным и серьёзным тоном ответил я.

По выражению лица Авраама, уставившегося на меня, было понятно, что он воспринял мой сарказм как реальные намерения и даже потерялся в том, что сказать.

— За дорогой следи, шучу, — проговорил я с улыбкой.

Авраам выдохнул и покачал головой.

— Раз не знаешь, что делать, так есть идея — ограбить банк!

Я даже не раздумывал, шутит Авраам или нет. Во всех случаях мой ответ перекрывал и шутку, и серьёзное предложение.

— Да, я согласен, отличный план. Когда начнём?

— Ты и правда псих. Только в Индии монахом был, а теперь так быстро на ограбление соглашаешься. Если верить Данте, тебя ждёт Лимб.

— Не верь Данте, он не ведал, что писал.

Предложение моего друга не вызвало во мне негативной реакции, в тот момент я знал, что никакие увещевания относительно имеющихся запретов не станут мне преградой в познании практической жизни. Потому предложение грабить банки было принято с воодушевлением и огромным интересом.

Мы приехали на Литейный к Аврааму домой, и первым делом он достал из-за барной стойки бутылку виски и налил в два бокала.

— С возвращением, друг, рад тебе!

Мы, стукнувшись бокалами, сделали по глотку. Я ощутил приятное жжение и вкус солода на губах и во рту, провёл языком по нёбу, собирая налипшие частицы, оставляя их на вкусовых рецепторах языка. Чувствовал, как виски, обтекая по горлу, спускается вниз и отвешивает увесистую пощечину желудку, сообщая о том, что ближайшее время господствовать здесь будет он. Затем я залпом выпил содержимое стакана, и всё тело сообщило о растекающейся по нему неге и расслаблении.

— Я в душ, — сообщил Аврааму и, поставив стакан на стол, ушёл мыться. Открывая дверь в ванную, услышал доносившийся с кухни голос Авраама. — Душ сломан, не успели починить, прости, только ванная.

— Пойдёт, — проговорил я, заходя в ванную комнату.

Я не заставил себя ждать и лишь ополоснулся, смывая с себя индийский песок и дважды промыв голову, меняя состояние волос с колючей проволоки на шёлковые пряди, и тут же покинул ванную. Вытирая волосы полотенцем, я проследовал в зал, где Авраам с бутылкой виски сидел на диване за стеклянным столом и поглощал содержимое стакана. На столе, помимо бутылки виски, лежала пачка пятитысячных купюр. Авраам, обратив свой взор на меня и жестом руки указывая на банкноты, проговорил:

— Они твои, возвращайся в цивилизацию, дикарь.

Я не стал отказываться, а в знак благодарности дважды качнул головой.

— Одежду можешь выбрать в том шкафу, — жестом руки Авраам указал на выдвижной шкаф.

Я смотрел на деньги в своих руках и ответил.

— Не надо, зайду в магазин, куплю.

— Ты пока дойдёшь до магазина, половина Питера увидит в твоём наряде нигилиста.

— Переживут, — ответил я, налив себе порцию виски.

Авраам протянул мне лист с номером телефона и дал сведения, что это номер человека, который покажет мне мою квартиру. Уточнив, что, если квартира не понравится, этот человек найдёт другую. Мы договорились, что как только я приведу себя в порядок и решу все вопросы, позвоню Аврааму. На таких условиях я покинул квартиру своего друга. Спускаясь по лестнице, я пересчитывал банкноты. Денег было достаточно для съёма жилья, покупки одежды, телефона, еды, и, в целом, ещё оставалось с излишком.

Как только деньги были мной взяты, пути к отказу от ограбления я более не имел и, в некотором смысле, брал на себя обязательства гарантированного своего участия, но отказываться я и не планировал — тем и был спокоен. В ближайшем магазине приобрёл себе телефон, а у входа в метро купил сим-карту и там же позвонил по записанному Авраамом номеру для договорённости о встрече. По пути к месту назначения зашёл в магазин, приобретая одноразовые бритвы, зубную щётку с пастой, шампунь и бутылку минеральной воды. Пока находился в выборе товара, за мной, с театрально-безучастным видом всюду следовал охранник пенсионного возраста. У кассы я специально посмотрел на него и представил, какой удручающий вид собой представляю, засмеялся и целенаправленно достал из кармана шорт не одну купюру, а всю пачку пятитысячных, демонстративно вытащив нижнюю и протягивая её кассиру. Охранник, приоткрыв рот и находясь в таком положении чуть больше пяти секунд, качая головой развернулся и отправился патрулировать помещение с явным размышлением о новых социальных тенденциях.

На пути к месту встречи я напевал в своей голове песню «Кабы не было весны» и с улыбкой безумца шёл по Невскому, в такт покачивая пакетом в руке. Почему именно эта песня звучала в моей голове, а не песня, соответствующая тёплой погоде, вопрос, на который я так и не смог ответить, но именно с ней я и оказался в точке нашего сбора. У парадной назначенного дома стоял тучный мужчина, одетый в брюки и рубашку. Его невозможно было спутать ни с кем другим, потому как больше не было ни души. Я подошёл к нему и произнёс:

— Добрый день! Вы Сергей?

— Да, — ответил он, и, смотря на меня, молчал в каком-то ожидании, кажется, потому что не мог вообразить, что человек, с которым он разговаривал по телефону, — это я, а я выглядел, как бездомный.

— Я Ваня, друг Авраама. Мы разговаривали по телефону.

Сергей приподнял брови, продолжая смотреть на меня молча, но руку в знак приветствия протянул.

— Я только прилетел из Индии, на Гоа отдыхал месяц, а в аэропорту мой багаж потеряли, — пожимая руку, решив снять напряжение, проговорил я.

— А! Очень ужасная история, сочувствую! И что, Вы совсем теперь без вещей?

— Совсем, пока они там решат все вопросы. Вы же знаете, как это у нас в России, — сказал я наигранным тоном, в конце улыбнувшись для убедительности.

— Да, знаю! Совершенно никто работать не хочет! Ну, тогда пойдёмте смотреть квартиру, — проговорил риелтор, открывая дверь парадной и пропуская меня вперёд.

Проходя мимо него, я кивком головы выразил благодарность, уточнив:

— Какой этаж?

— Третий, — ответил Сергей.

Мне совершенно не хотелось разговаривать, и я, широкими шагами, прыгая через одну ступень, не дожидаясь своего спутника, поднялся на третий, замерев в ожидании подъёма отставшего риелтора, который был менее расторопным и отставал на два лестничных пролёта. Он, поднявшись на площадку, с одышкой проговорил:

— Вы спортсмен? Так быстро бегаете...

— Да, стараюсь держать себя в тонусе, — улыбаясь, ответил я.

Сергей достал ключи из кармана и вставил один из них в замок коричневой двери квартиры, расположенной посередине двух других дверей, и, отворив нужную, в этот раз вошёл в квартиру первым, видимо, опасаясь, что и в квартире меня придётся догонять. Я зашёл следом. Сергей, видимо, ожидал возможного отказа, потому как первым делом, указывая на нерабочую ручку в ванной комнате, оправдываясь, проговорил:

— Я завтра лично приеду и починю, бывший арендатор поломал и, обещая сделать, так и съехал, не починив.

Я успел осмотреть однокомнатную квартиру и, к неожиданности Сергея, который продолжал мне открывать шкафы и рассказывать об их удобстве, спросил:

— Сколько?

— Что, сколько? — глядя на меня, удивлённо спросил риелтор.

— Сколько стоит месячная аренда? — уточнил я.

— А! Тридцать тысяч, в них входят все расходы по коммунальным платежам. Сами вы только электричество оплачиваете.

Я достал пачку банкнот, отсчитав шесть купюр по пять тысяч, и, добавив две тысячные купюры, глядя на Сергея, сказал:

— Давайте и за электричество, Вы сами оплатите, много я не нажгу. Этого хватит?

— Да, точно уложимся, — забирая деньги и пересчитывая, проговорил Сергей.

— Спасибо!

После оплаты я, встав в позу солдата, преграждал вход в комнату, а своим молчанием давал понять, что наша встреча окончена и пора прощаться. Он оказался понятливым и, пожав мне руку, вышел из квартиры, сообщая на выходе, что вернётся через месяц. Я, в свою очередь, попросил его не приезжать для ремонта ручки.

Осмотрев более детально квартиру, я встал у окна и простоял, будто оловянный, наблюдая за ритмом движения прохожих и города до самой ночи. Как будто очнувшись в один момент, проследовал в спальню, по дороге осознавая, что за длительное время впервые буду спать не под открытым небом, а в квартире — и не на песке, а на двуспальной кровати. Добравшись до неё, я упал на спину, раскинув руки и ноги, и в таком положении уснул.

Утром, смеясь, как ребёнок, стоял под душем, периодически благодаря человека, который этот душ когда-то придумал. Простояв под тёплым искусственным дождём минут сорок, тщательно промывая все участки тела несколько раз, и попутно распаривая своё лицо для бритья бороды, а когда выбрился под ноль, не оставляя и волосинки на лице, вновь зашёл в душ, смывая с себя остатки сбритых волос. Выйдя из душа, я сразу набрал знакомый наизусть номер Авраама.

— Привет, друг! — проговорил я, как только услышал отсутствие гудков.

— Доброе утро! Как тебе новая хижина? — услышал я в трубку.

— Отлично, ощущаю себя королём с личным королевством.

— Одежду купил?

— Нет, сейчас планирую отправиться за одеждой и в парикмахерскую. А затем хочу выпить кофе, забыл его вкус.

— Давай тогда наводи марафет и приходи ко мне, кофе я тебе сварю получше любого бариста. Жду!

— Скоро буду, — проговорил я и, положив трубку, прошёл в спальню одеваться в свой солнечный костюм.

На улице, как и вчера, стояла тёплая солнечная погода, и, направившись на центральный проспект, я начал высматривать магазины одежды. Искать пришлось недолго, и, как только я покинул дворовое окружение, сразу оказался среди вывесок, сообщающих о наличии одежды. Я зашёл в самый большой магазин, на входе меня встретил менеджер.

— Добрый день! Вам что-то подсказать? — спросил он.

— Добрый день! Где мужской отдел? — не сбавляя шаг и оставляя позади себя менеджера, спросил я.

— Прямо — и есть мужской отдел. Ищите что-то определённое? — не желая покидать меня и семенящими шагами следуя за мной, продолжал выяснять мои потребности работник.

— Спасибо, дальше я сам разберусь, — давая понять, что в консультации не нуждаюсь, и также широким шагом двигался в направлении мужских нарядов.

Менеджер отстал. Я, добравшись до стеллажей и отбирая по своему размеру вещи, накидывая их на руку, словно на вешалку, перемещался от одного стеллажа к другому. Уже стоя в раздевалке и примеряя одежду, уловил перемену вкуса: у меня не возникало прошлого желания одеваться в классический стиль, и любая вещь, выбранная мной как нужная, носила характер свободного кроя. Рассматривая себя в зеркало, я задумался, какие внешние перемены со мной ещё произошли. Проматывая, словно плёнку, время от момента своего возвращения в Россию до момента своего настоящего, я обнаружил в себе отсутствие былой вежливости, она входила в лексикон только в присутствии незнакомых мне людей либо тех, с которыми на близкое знакомство я не рассчитывал. И если с переменой одежды понимание у меня сложилось сразу — дело в сформировавшейся привычке к свободе и нежелании стеснять себя, — то над исчезновением вежливости мне пришлось, стоя в раздевалке, минут на десять задуматься. В размышлениях понял, что вежливость не ушла, она больше не воспринималась мной как ценность добродетели. Вышло так, что имея в себе более целостные и высшие добродетели, такие как свободу, любовь и истину, более низшая добродетель — вежливость — отныне воспринималась мной как мелочность, которой не стоит уделять большого внимания.

Разобравшись с переменами и переодевшись в выбранную одежду, предварительно сняв с неё бирки и ценники со штрихкодами, я направился в сторону выхода. У кассы я, вместо выжженной солнцем одежды, уже стоял в белой футболке, чёрном пиджаке, джинсах и кроссовках, высыпав девушке на кассе снятые ценники для оплаты. На выходе из магазина я бросил в мусорную корзину свои бывшие вещи и шагнул сквозь дверной проём на улицу. Мне оставалось подстричься, и я начал высматривать цирюльню. Как и с поиском магазина, времени на обнаружение парикмахерской потребовалось немного, пройдя не более пятидесяти метров, я увидел вывеску с указателем нахождения парикмахерской.

— Как хотите подстричься? — подвязывая мне фартук, интересовалась девушка-парикмахер, с указанием имени Катя на бейджике.

— Я в этом не особо понимаю, подстригите, как считаете лучше, — с улыбкой проговорил я.

Катя немного в задумчивости приподняла бровь и приступила к своей работе.

Выйдя из парикмахерской, на другой стороне дороги я обнаружил такси и направился прямиком к нему, открывая дверь, я уточнил, свободен ли водитель — он был свободен, и я, проговорив адрес, сел на заднее сиденье, сообщая тем самым, что в диалог вступать не намерен.

Расплатившись с таксистом, пожелав всего доброго и войдя в подъезд, я взметнулся коршуном по этажам к квартире Авраама, и с явной настойчивостью впился пальцем в кнопку звонка.

— Да отпусти ты кнопку, иду уже! — перебивая звоночную трель, недовольно отозвался Авраам. — Прям человеком стал, а начни декламировать стихи, так сразу станешь петербуржцем, — сообщил мне Авраам на входе в квартиру, с тем же серьёзным выражением лица, какое было на нём всегда.

Мы прошли в кухню, и Авраам, запуская кофемашину, продолжил:

— Что ты думаешь насчёт искусственного интеллекта, поработят нас машины или нет?

— Признаться, не вижу мотива для уничтожения нас ими. Корысти они не имеют, страха тоже не ведают, да и, в целом, все те качества, за счёт которых человек уничтожает всё окружающее, у них тоже отсутствуют. Другое дело, что в попытке доказательства своего геополитического превосходства страны могут использовать искусственный интеллект в уничтожении друг друга. Если в задачу искусственного интеллекта выставить победу, то победы он может и добьётся, но за счёт отсутствия эмоций у ИИ цена победы может быть чрезмерно высока, и на выполнение его цели может не пойти за счёт отмены поставленной задачи.