Откровение

Одним утром я нащупал пульс такого человека, обнаружив среди уборщиков мусора молодого парня лет двадцати двух. Я остановился на нём, как на нужном для меня человеке из-за одной скрытой, но важной детали — белые носки. Будь он офисным сотрудником или работником, не связанным с грязью и физическим трудом, в этой детали не было бы ничего примечательного, но белые носки для уборщика — дивергенция. Белый цвет требует большей заботы о себе, при этом он отражает внутреннюю чистоту, эстетику и богатство, которое пусть себя ещё и не нашло в мире и жизни, но теплится надеждой внутри. Я начал наблюдать за ним, он трудился очень усердно и не напоказ, не там, где за ним наблюдает общество, а всегда. В любом месте он был старателен, его честность являлась не социальным обязательством, а самобытным состоянием.

После работы он отправлялся домой и по дороге приобретал лишь еду для себя и кошки. Жил в комнате, снятой в квартире бабушки, с которой я проговорил следующим днём, представившись работником социального фонда, и от неё узнал все эти и другие подробности. Она характеризовала его как тихого, не пьющего и очень усердного парня, который всё свободное время посвящал книгам и подработкам. Выбор был сделан, и тем же вечером, встретив его у подъезда, начал разговор издалека и мелкими деликатными шагами подошёл к тому, что лишений для него больше нет, и завтрашним днём я перепишу на него квартиру, машину и деньги, которых должно будет хватить на обучение в институте и какие-то другие жизненные издержки. Молодой человек мне не поверил и со смехом сказал:

— Вы издеваетесь надо мной, у вас какое-то чувство юмора очень странное, будто хотите, чтобы я вам поверил. Не могу понять только, для чего Вы выбрали такое необычное занятие? Что Вы хотите? У меня совершенно ничего нет, я уборщик!

Чтобы убедить его в своих намерениях, я достал из кармана портмоне и, вынув все купюры, протянул их ему. Он смотрел на меня нерешительно и всячески отказывался их брать, считая, что за эти деньги он должен будет что-то сделать. Спустя пару минут переубеждения его в том, что в моих помыслах нет корысти и злых намерений, я всё-таки сумел всучить ему деньги и, заявив, что завтра к семи утра буду здесь, сел в машину и уехал. Следующим утром в семь утра я стоял у его подъезда, и как только он вышел из него, открыл пассажирскую дверь автомобиля, жестом приглашая его присесть. Как только он сел в кресло, то тут же мне сообщил о том, что он попросил бабушку запомнить номера машины и, если с ним что-то случится, то она сообщит об этом в полицию. Дав ему договорить, я как-то слишком цинично сказал, что если бы его хотел похитить или совершить с ним что-то противоправное, то, конечно же, не поступал таким открытым образом.

Именно этот рациональный цинизм его успокоил, и мы поехали пить кофе, а затем отправились к нотариусу. Я полностью, как и планировал, переоформил на него имущество и, выйдя на улицу, перевёл ему практически все свои финансы, оставив себе лишь на жизнь до отлёта в Индию и там, на первое время. Мы с ним согласовали, что в квартиру он заедет после даты моего вылета, а машину забрал прямо у дверей нотариальной конторы. Пожав ему руку, я не стал его задерживать и отправился домой. До отлёта мне оставалось пару дней, их я провёл за чтением Байрона «Манфред» и «Корсар». В день вылета взял рюкзак с одеждой лишь за тем, чтобы на пограничном пункте Индии не вызывать подозрения, — я должен был сойти за обычного туриста.

Рубикон

На пункте досмотра я сообщил пограничнику о том, что цель моей поездки — туризм, и я собираюсь на Гоа. Офицер хлопнул штемпель в мой паспорт и проговорил «Добро пожаловать»; пограничная застава отворилась передо мной. Переступив порог выхода из аэропорта, я почувствовал жару, и если бы не имел встроенного иммунитета к повышенной температуре, то, скорее всего, там, на выходе из аэропорта, получил бы нокаут, и все мои замыслы пошли бы прахом, но мой организм быстро адаптировался, и удар на выходе в солнечное сплетение, прилипшая от пота рубашка и потерявший сознание в десяти метрах от меня турист, летевший со мной одним бортом — лишь это сообщало мне, что здесь нестерпимо жарко. Помимо жары в Индии есть ещё одна особенность — специфический запах. Никогда прежде я не чувствовал смеси такого количества ароматов в одном флаконе, и, будь я парфюмером, то с большим любопытством попытался бы расщепить этот стойкий индийский аромат. Он содержал в себе, должно быть, больше миллиарда оттенков: от человеческого пота, гари, лактозы, фруктовых ароматов, мусора, всевозможных масляных запахов, специй, аммиака, выжженного солнцем и прогретого песком до температуры тления. Его невозможно забыть, и воссоздать на другой части земного шара тоже не получится; этот запах принадлежит Индии, он часть неё. По выходе из аэропорта я приступил к воплощению своего замысла в жизнь и стал искать такси, чтобы добраться до железнодорожного вокзала. В поиске машины скинул нищему, просящему милостыню, свой телефон и портмоне, отсчитав несколько купюр для того, чтобы доехать до места назначения. Следующему бедняку положил свой рюкзак с вещами и прыгнул в стоящее у обочины такси, направляя водителя на вокзал. Мой план был доехать до Ришикеша и там начать свой путь.

Когда происходят новые действия, то всеми силами пытаешься проникнуться ими; поездка по Индии не стала для меня исключением, и, наблюдая из салона автомобиля за движением, я обнаружил разнотипное общество: здесь были нищие, йоги, богатые персоны, люди, одетые в европейский стиль, наряженные в традиционную одежду, коровы, собаки, крысы, лачуги, небоскрёбы, рынки, магазины, всё, что можно и нельзя представить — было в Индии. Индия пестрила разнообразием и казалась уникальной вселенной с обложки комиксов. Даже после Москвы Индия для меня явилась достаточно шумной страной, но уже на вокзале я настолько свыкся с этим гамом, что не обращал на него никакого внимания.

Простояв тысячекилометровую очередь, я приобрёл билет до пункта назначения — Ришикеш — и отправился на платформу ожидать поезд. В ожидании продолжал наблюдать за обществом: залезающими в поезда и просто расхаживающими по вокзалу, пробегающими перед поездами, будто инстинкт самосохранения у них отсутствовал вовсе; люди носили на своих головах чаны, корзины и прочую утварь, здесь были все, включая заклинателей змей. С учётом того, что я являюсь белым человеком, меня всячески атаковали своим вниманием бродяги, дети, женщины, а также с пристрастием вглядывались и многие мужчины. Как некая достопримечательность я простоял до прибытия поезда и, ожидая, что в поезде у меня появится возможность отдохнуть, садился в него с некой надеждой на спокойствие.

Каково было моё удивление, когда уже на входе, в тамбуре, обнаружил десятки людей, сидящих на корточках на простыне, облокотившись на стену тамбура, а кто-то и вовсе, свернувшись калачиком, спал. Мне стало ещё более любопытно, что внутри, и, нырнув в сам вагон, понял, что спокойной поездки у меня не ожидается: людей было столько, что яблоку буквально негде было упасть. На втором ярусе сидений друг на друге сидело человек по семь, на нижних полках людей было значительно больше, и при этом они так гармонично восседали, будто казалось, что так и должно быть. Внизу, между сиденьями на полу, расположилась мать, держа на руках младенца, а между её ног сидел ещё один малыш, а весь проход и любой сантиметр пространства был обязательно кем-то занят. Я даже не стал пытаться пролезть глубже в вагон, потому как это было невозможно. Но как только я так решил, то тут же, опровергая моё мнение, в вагон зашёл торговец бананами. На его голове стояла огромная ёмкость, и он, как ловкий циркач, пробираясь сквозь людскую чащу, одной рукой доставал из корзины бананы, протягивая их покупателям, а другой собирал деньги за выданный продукт, и его, казалось, ничего не смущало, но, что более странно, его движение, заставляющее людей вдавливаться друг в друга, не смущало и их самих. Я наблюдал за ним, пока он совсем не скрылся в людском массиве, а затем я вышел в тамбур и там, прижавшись к стене, обратил свой взор в окно несущегося поезда. За окном была соткана абсолютная нищета из свалки, на которой располагались целлофаново-коробочные лачуги, рядом с которыми купались в грязной жиже дети, среди них же находились и коровы, кошки, крысы и собаки. Рассматривая нищее население и их образ жизни, поневоле начинаешь им сочувствовать, и рождается желание как-то им помочь. В невозможности помощи на меня нашла тоска, боль и грусть за жизнь этих людей. И уже осознанно, чтобы не испытывать муки сострадания, я отвернул свой взгляд от окна и смотрел в стену напротив, у которой спала женщина. Во взгляде в стену я наблюдал только свои отчаянные попытки найти такой жизни объяснение, и в оценке счастливого случая того, что я родился не среди этой нищеты.

Через пару часов людей в поезде стало значительно меньше, и я улёгся в освободившемся пространстве тамбура и тут же уснул. На станции Ришикеш меня разбудил какой-то мужчина, улыбающийся во все свои двенадцать зубов красного оттенка, и, качнув ему головой в знак благодарности, я вышел в город. Я знал, куда иду — в сторону Гималаев, решив, что в этой прогулке смогу найти одиночество и ответы на вопросы, о которых я ещё не знал и даже не догадывался.

Проходя по мосту Рам Джула, я выкинул в Гангу свой паспорт и остатки денег. И уже совершенно пустой, без возможности сделать обратный ход, отправился дорогой в направлении лесного массива джунглей. Не могу точно сказать, как долго я шёл, но город за моей спиной скрылся, после чего я свернул в сторону джунглей и уже непосредственно в них, где нет признаков жизни человека, среди сени деревьев и прыгающих мартышек, наткнулся на деревянную лачугу, стоящую в полном одиночестве. Меня встретили лаем три щенка, сбегавшие сверху от хижины ко мне; когда я рассматривал мохнатых друзей, умиление наполнило меня, и я, улыбаясь, протягивал им руки в знак своего радушия, но они лишь бегали, виляя хвостом, и желания быть поглаженными не проявляли. Уверенным шагом я направился к дому, от которого они бежали. Приближаясь к избушке отшельника, я увидел старика, сидящего в позе лотоса, одетого лишь в чёрную футболку и чёрные трусы. Я шёл к месту его восседания и, подойдя совсем вплотную, обнаружил, что дом стоит посреди огромной поляны конопли, а у входа в сам дом были выкопаны две ямы, где одна являлась ёмкостью для разведения костра, а вторая — алтарём Шивы. Отшельник совершенно не разговаривал, лишь издавал протяжный звук «Ом», причём издавал он его постоянно и всегда. Радушным взмахом руки он пригласил меня сесть за стол, который представлял собой вытоптанную поляну. Не смея отказать ему в гостеприимстве, да и желание утолить голод было сильным, я, конечно, покорно сел за стол и первым делом получил от старца в свои руки трубку Шивы. Пока я разбирался с курительным аппаратом, старик скрылся внутри дома. Первый раз в своей жизни я получил неописуемо бескрайнее спокойствие, восседая в этой отшельнической обители и наблюдая, как внизу вороным конём бежит Ганга, а средь густонаселённых пальм птицы щебечут свою трель, переговариваясь друг с другом; и обезьяны, прыгающие от одной пальмы к другой, казалось, таким образом находят своё радушие к новому гостю в моём лице. Спустя минут тридцать отшельник вынес две миски, на которых находился рис и бананы. Я с большим удовольствием вкушал эту пищу богов и даже в моменте поглощения еды продолжал созерцать волшебный мир джунглей. В какой-то момент старик вынес очень древнее радио, из которого доносилась музыка «Битлз». Уже под музыку я закончил трапезу и кивком головы, указывая на поляну, вопрошал у старца разрешение на возможность лечь; он жестом руки указал на свободную площадь и, как до моего прихода, вновь расположился в позе лотоса и смотрел на бегущий Ганг.

Уже лёжа, я думал, что, возможно, этот монах был когда-то хиппи и на всю катушку отрывался на Гоа, а со временем, с изменением взгляда на жизнь, решил постигать Бога в своём одиночестве в джунглях. За такими мыслями, глядя в небо и осязая конопляный аромат, я уснул. Проснулся с рассветом, вместе со мной проснулись щенки, и, поиграв с ними, не став дожидаться, когда встанет старик, и не позавтракав, отправился гулять по джунглям. Я не искал какой-то цели, ровно как и не ставил себе никаких задач, а просто шёл, наслаждаясь видами. Казалось, я не шёл, а катился, перебирая на манер мартышек своими руками пальмы. Кто бы знал, что в праздной прогулке по джунглям можно не заметить, как бежит время, и к моменту захода солнца мне стало понятно, что забрёл я глубоко, не помня обратной дороги, и наверняка не сумею вернуться до ночи. Решение было принято заночевать там, где я уже находился. По звуку бега Ганга можно было определить, где находится водная гряда, из которой можно напиться.

Спустившись к воде, утолив жажду, начал искать место для ночлега. Его себе определил меж двух валунов, стоящих близ берега Ганги, и, создав из хвороста лежанку, нырнул в свою природную гостиницу, созерцая звёздное пространство, и в таком положении уснул. Проснувшись ночью, я решил побродить по берегу реки, но, не сделав и десяти шагов, увидел свет фонаря там, в глуши джунглей. И хоть я и прилетел в Индию, в мыслях об одиночестве, но полностью одичать ещё не успел, и мне стало весьма любопытно узнать, кто в этом диком крае может находиться. А помимо любопытства ещё являлась возможность узнать дорогу к той лачуге, где жил одинокий монах. Я начал взбираться по лесному массиву в сторону света фонаря, и хоть звёзды и создавали светлый фон в небе, но под ногами не было видно ничего, и в какой-то момент, услышав хруст под ногами, а затем и вовсе ощутив пропажу опоры под ними, я рухнул вниз, собирая своим телом на пути камни и ветки. Я встал, прищурился и увидел над собой сопку метров семи, с которой и совершил свой акробатический кульбит. И в этот момент почувствовал, как тёплая струя катится по моей щеке. В поисках причины кровоподтёка нащупал рукой рассечение в области глаза, а также, проведя языком по губам, понял, что те тоже разбиты в кровь. Подвёрнутая лодыжка о своей травмированности заявила в момент движения, и вместе с ходьбой на меня накатила боль в области глаза, сообщая о том, что рассечение достаточно глубокое, а с болью пришло понимание, что дальнейший путь к источнику фонарного света прекращён. Я вновь спустился к Гангу, умылся, сел обдумать происходящее и как быть дальше. Никакого решения принять не смог и, определив, что утром будет более понятно, лёг снова в свою самодельную лежанку и уснул. Проснулся с восходом солнца и сразу почувствовал боль по всему телу, которое было в ссадинах, а при осмотре глаза рукой понял, что глаз нужно зашивать, потому как кровь за ночь так и не остановилась, а в саму рану уходил палец до корня ногтя. Хромая, направился в обратную сторону, там, где был Ришикеш, и, прошагав таким образом длительное время, вышел на дорожное полотно, по которому возвращался в город. Войдя в сам город, встретил на себе любопытствующие взгляды прохожих; они, сбавляя шаг, с любопытством рассматривали моё разбитое лицо, а буквально минут через десять кровавой городской прогулки ко мне подошёл мужчина, предложивший отвести меня в больницу. В больнице, как я и предполагал ранее, мне понадобилось наложить швы на глаз. Мужчина, оказавший мне содействие в доставке в больницу, оплатил услуги врача и, как только договорённости о лечении были достигнуты, похлопав меня по плечу, скрылся в дверном проёме выхода из больницы. Врачи меня осмотрели, зашили кожу возле века, ссадины на теле смазали мазью и, указав на выход из палаты, дали понять, что работа завершена и я могу следовать дальше.

Когда я вышел из больницы, то понял, что с подвёрнутой лодыжкой, ссадинами по всему телу и рассечением на глазу, возвращаться в джунгли не стану, но денег, паспорта и телефона у меня не было. Не было ничего, но моё желание постигнуть бытие никуда не делось — оно осталось при мне. Единственные перемены состояли в том, что мне пришлось изменить планы жизни на местности и отменить Гималаи.

Оставшись в Ришикеше, я начал искать место для пристанища. Я не ел сутки, но при этом был не особо голоден и, по большей части, меня беспокоила только боль по всему телу, которая не давала мне побуждений к движению. Еле передвигая ногами, я двигался только для того, чтобы найти место для сна, и, обнаружив более-менее спокойный закуток между домами, расположился в нём и спустя недолгое время уснул. Возможно, действительно, ищущим истину благоволит сам Бог, потому, когда я проснулся, то обнаружил рядом с собой лежащий пакет с рисом, банан и лепёшку. Забегая наперёд, скажу, что во всё своё время путешествий и нищеты мне ни разу не пришлось просить милостыню: люди или сами мне предлагали еду, или оставляли рядом со мной съестные припасы. Если и существуют выходы из зон комфорта, то я нашёл самый радикальный и эффективный, потому как с этого моего нового утра в качестве нищего, с еды, оставленной мне, как бродячему человеку, с отсутствием возможности в покупке билета или звонке друзьям и родственникам, с невозможностью быстрого возвращения домой, и начались мои глубокие перемены личности. Следующие двое суток я почти всё время спал, просыпался, ел то, что мне оставляли неравнодушные люди, доходил до близлежащего рынка, протягивал кружку, которую мне любезно оставила одна женщина, и мне наполняли её водой, и я отправлялся на своё прежнее место для сна. На третий день я почувствовал себя значительно лучше и решил, что следующим днём отправлюсь в дальнейший путь, только в этот раз решение было принято отправиться не дорогой джунглей, а странствовать по Индии.

Солнце ещё не успело встать в полный рост, как я водрузил за пояс кружку и отправился дорогой через подвесной мост Рам Джула в сторону выхода из города.

Первую неделю я шёл и рассматривал окружающий мир, спал лицом в песке, смотрел на восход и заход солнца, посещал ашрамы; заходя в деревни, усаживаясь в тени строений или деревьев, наблюдал внутренний порядок жизни. Индусы несли в себе умиротворяющее спокойствие, казалось, они никуда не спешили, и можно было наблюдать разговор двух или группы людей около часа. В чайных всегда было много народу, а рынки представляли собой огромный громкоговоритель с тысячью дикторов, где каждый за счёт эмоционального фона старался быть громче остальных. В каждом месте меня окружали дети и с любопытством рассматривали, пытаясь заговорить со мной. К сожалению, хинди я не знал, и потому лишь с доброжелательным видом поощрял их любознательность. За таким незамысловатым времяпрепровождением я провёл семь дней.

В дальнейшем моём пути прогулка явилась бы не такой красочной на действия, не имей я структурных изменений в своих мыслях, но, по большей части, после недельного созерцания я стал занят только ими. Именно мысли побуждают совершать безрассудные, но вместе с тем решительные по характеру действия. Мыслей было много, но все они были новыми, инфантильными и неизвестно, с чего бы вдруг, но я уцепился за мысль, что только через боль мы постигаем истину и, как следствие, начал искать саму боль. Мысль, казалось бы, имеет специфический разрушительный окрас, но вместе с тем и сердцевину рационализма. Сейчас уже не смогу найти корень зарождения самой мысли, потому как в тот момент старый мир, а вместе с ним и убеждения, рухнули, и образовалась огромная внутренняя пустота, желающая себя заполнить.

Первым выступил отказ от воды и еды, и, таким образом, под палящим солнцем я прошёл три дня. Губы начали лопаться и, признаться, есть совершенно не хотелось, в то время как пить — ужасно. Дошло до того, что окружающая действительность начала расплываться и плыть перед глазами. На четвёртый день мне и этого показалось мало, и я скинул с себя сланцы. Я шёл по горячему, как лава, асфальту босыми ногами. Чувствовал, как асфальт впивается в мясо, как ноги что есть силы заявляют мне, что такого не должно быть, что не должен я, оглядываясь назад, наблюдать кровавый след на асфальте, но, если мысль вошла в фазу убеждения, то никакие крики собственной боли не могли её остановить. Таким разрушительным образом я довёл бы себя до непоправимого состояния, если бы не произошедшая ситуация.

Я был в полном изнеможении и, проходя по проезжей части на пустынной местности, соединяющей города, не видел вокруг ни души. В какую-то секунду услышал эхом визг тормозов, свет и удар, который пришёлся мне по касательной в левое плечо. И только в этот момент обнаружил свет фар в двух метрах от меня и стоящий автомобиль, из которого выбирались люди и бежали ко мне. Я стоял посередине дороги; мужчины из машины, добежав до меня, начали меня избивать руками и ногами. Никогда прежде я не чувствовал такого равнодушия к ударам. Меня били, и каждый старался вложить в удар все свои силы для того, чтобы свалить меня с ног; я видел в их взгляде и оскале ярость и злость, но я стоял и как безумный смеялся с окровавленными зубами. В один момент, как по команде, они остановились. Хоть кровь на лице была у меня, но опустошёнными и проигравшими казались они; они смотрели на меня, переглядывались друг с другом и не понимали, как дальше поступить. Ситуацию спасло то, что в один момент рядом с их автомобилем остановилась полицейская машина, и мужчины громко, перебивая друг друга, начали рассказывать полицейским историю, случившуюся в этом месте, после чего сели в свою машину и уехали. Полицейские осмотрели меня, посадили в автомобиль и увезли. Как только я оказался на заднем сиденье — сразу уснул. Проснулся от того, что меня толкали в плечо: это были те же полицейские, а за их спинами стояла женщина в белом халате. Я был настолько уставшим, что молча прошёл за врачом, которая отвела меня в палату. Меня осмотрели, вынули нить из глаза, перевязали ноги, накормили и уложили спать. Весь следующий день, не вставая с кровати, я обдумывал произошедшее. Я осознал, что человек, имеющий убеждения любой породы, в том числе и деструктивные, готов и способен идти за этими убеждениями на любой крест либо на убийства других. И никакая боль, страдания других, никакие удары окружающих и судьбы не способны перевернуть в нём его собственный взгляд на эти убеждения. Изменить их способен только он сам, разобрав свои убеждения на детали и рассмотрев их с точки зрения предоставленной действительности. Ещё одно знание, которое явилось мне аксиомой — я стал мыслить. Мыслил я и ранее, но сами мысли были второстепенными, имевшими связь лишь с объектами моей деятельности, подковёрными играми и направляющей прибыльностью. Теперь мысли явились в оторванности от сущего, во взаимосвязи с пустотой. Пусть они были в безобразном состоянии, но они были!

Спустя четыре дня я полностью оправился, и язвенные ссадины на ногах были настолько незначительными, что они мне не приносили дискомфорта. И в один день, отправившись на прогулку, я покинул больницу в своих новых больничных сланцах, выданных мне врачом.

С уходом из больницы я шёл и, казалось, совершенно не замечал мир. Окружающая реальность была прежней: солнце, песок, дороги, люди, но поменялся я, и моё понимание о том, что я изменился, стало догмой для меня. На вид я тоже был прежним: лицо, руки, ноги, голос, но изменения были внутренние, и, глядя вслед тому ушедшему себе, понимал, что нельзя вернуть прошлое, невозможно получить обратно того беззаботно-радостного человека. Есть новая реальность, новый я и внутреннее несогласие с изменениями бурлило, било в отчаянном порыве в попытке вернуть прошлое состояние. Было настолько одиноко и больно, что и в голове, и в сердце раздавался не собственный крик отчаяния, а через воспоминания из детских времён, с кладбища, когда мы хоронили четырнадцатилетнего друга, и крик нестерпимой боли его матери на всё кладбище: «Так его же больше нет!». Вот и сейчас голос его матери кричал в моей голове, в прощании с собой прошлым. Избавиться от голоса не было возможности и желания, потому что только он передавал все действенные эмоции в прощании с собой прошлым.

Меня начало лихорадить, но причиной явилась не температура или другая хворь, а скорбные прощальные мысли. Продолжать идти я уже не мог и, сойдя с дороги, усевшись на песок, смотрел в горизонт, периодически оглядываясь назад, как бы в попытке обнаружить хотя бы тонкую нить возможности всё вернуть в исходное положение, но возможностей так и не находил. В безнадёжности я упал на спину и, вспоминая строки из «Отче наш», начал их проговаривать вслух, повторяя раз за разом. Но и они не помогали, внутри всё колотилось и разбивалось со страшным треском ломающегося бетона, скрежета металла и бьющегося стекла. В таком состоянии я пролежал до поздней ночи и уже под утро, совсем выбившись из сил, уснул.

Новый день встречает новую реальность, и боль уже не казалась такой беспощадной, но в голове продолжалась сутолока мыслей, рассматривающих мир под новым углом и с беспощадностью в своей настойчивости переходящих из одной в другую. Я шёл от города к деревне, от деревни к городу и всё время находился на краю бездны: спал на песке, питался тем, что оставляли или давали люди, шёл под палящим солнцем, но боль являлась не от внешних факторов, а от внутреннего состояния психики и мыслей, разбивающих моё нутро на пазлы.