Откровение

Иван Кафрин

Откровение

Предупреждение

18+

Уважаемый читатель!

Перед вами художественное произведение, предназначенное для лиц старше 18 лет. В соответствии с Федеральным законом от 29.12.2010 436-ФЗ «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию» данная книга не допускается к распространению среди несовершеннолетних.

В тексте присутствуют сцены, требующие предупреждения:

— физическое и психологическое насилие, избиения, пытки, убийства;

— военные действия и вооружённые конфликты;

— употребление, производство и распространение наркотических средств;

— рабство, принудительный труд и торговля людьми;

— суицид и суицидальные мысли;

— психические расстройства и деструктивное поведение;

— сцены сексуального характера, в том числе с элементами принуждения;

— криминальная деятельность (ограбление, нелегальный переход границы, сокрытие преступлений);

— нецензурная и грубая лексика;

— религиозные и философские высказывания персонажей, включая критические.

Все события, персонажи, организации и обстоятельства, описанные в книге, являются художественным вымыслом. Автор не пропагандирует и не призывает к совершению действий, описанных в тексте, в том числе к употреблению наркотиков, насилию, терроризму, экстремизму, суициду, нарушению законодательства Российской Федерации, разжиганию религиозной, национальной и социальной розни. Все указанные сцены приведены исключительно в художественных целях и не являются инструкцией к действию.

Пролог

Я приземляюсь в аэропорту Москвы, в потрёпанной и выжженной солнцем футболке и шортах, с листом бумаги, заменяющим мне заграничный паспорт. До центра Москвы пришлось добираться автостопом. У меня не было ни денег, ни документов, ни телефона, всё было оставлено в Индии, в которой я пребывал паломником полгода и последние дни нахождения в ней спал у посольства на улице для того, чтобы мне выдали справку на вылет.

Добравшись до центра Москвы, я бродил по московской брусчатке, наслаждался архитектурными видами, суетящимися прохожими, арбатскими запевалами и беззаботностью времени. Состояние нищеты и отсутствие возможностей важны для людей, озабоченных этим состоянием, а человеку, ищущему иные ответы и размышляющему в себе, такое наличие обстоятельств не вызывает дискомфорта. Что во мне вызывало состояние скрытого недоумения, так это то, что Москва стала другой. В тот раз, когда я улетал из неё в Индию, оставляя карьеру, квартиру в центре Москвы, высокую зарплату и определённость бытия, она не казалась мне такой одинокой. В этот раз упорядоченный хаос столицы нёс в себе лишь слабый отблеск безумия. Безумие, в котором и есть жизнь. В состоянии утомляемости, присев на корточки в переходе метро, я уснул.

Проснулся от толчка в плечо: женщина протянула мне сторублевую купюру и молча пошла дальше. Я и не успел понять, что произошло, и, благодарности тоже не высказав, взял, встал, разлепил полностью глаза, осмотрелся и увидел газетный киоск, в котором продавались лотереи, и на все деньги приобрёл счастливый билет. У случая не было шансов обойти момент стороной, и стоять на месте человеку, ищущему жизнь, не позволит. Как через участников в наличии сознания вселенная осознаёт саму себя, так и через момент случая идущего — жизнь течёт и движется.

Выиграв сумму, достаточную на проезд в Санкт-Петербург, приобрёл билет на самолёт — и полетел. Летел по наитию в понимании, что там, вместе с творчеством города, наличием безумия у людей, есть и возможность найти знания, необходимые в заполнении разрушенных прошлых убеждений и взглядов.

Встретившись с другом, в первый час нашего общения, получил предложение грабить банки и, конечно же, согласился. Возможно, этот момент событий стал отправной точкой к дальнейшим обстоятельствам: побег от тюремного заключения, рабство в Афганистане, убийства и любовь. Ну, начну свой рассказ с того момента, когда этот момент и брал своё начало.

Перемена

Какой-то необычной судьбы или положения с рождения я не имел, и, может, даже всё иначе, — сама судьба предрасположила на скучную, однообразную, а может, и вовсе недолгую жизнь. Но моё романтическое естество и стремление к чувству прекрасного, вкупе с любовью к жизни, изменили ход судьбы и пошло всё тропой романтики, авантюр и любви.

К восемнадцати годам меня дважды отчислили из образовательных учреждений. Сначала отчислили из школы за плохую успеваемость по русскому языку и литературе, а затем и из техникума за непосещаемость. Особых горестей на сей счёт не испытывал и свою отправку в армию воспринимал как должное. Худощавого телосложения, ростом последним в любом строю, при этом интеллектуально сам по себе был развит хорошо и за счёт возможности придумывания идей в обогащении солдатской жизни, занимал среднее положение в армейской иерархии.

Мы прошли первые полгода учебной подготовки, и нас отправляли дальше — в войска. Группой солдат мы отправились в Читу, с неё начиналась пересылка по разным родам войск. В этом пересылочном пункте в холодных бараках находилось больше нескольких тысяч человек. Мы оказались своей группой из двадцати восьми человек в одном таком бараке, в котором находились двухъярусные шконки, бетонный пол, деревянные скамейки и примерно триста человек. Среди общей численности людей особо выделялись объединённые в одну группу выходцы с Кавказа. Держались они претенциозно-нагло и, более того, своей группой — человек пятидесяти — подходили к той или иной компании и забирали всё, что пожелают, вплоть до одежды. И отпора им совершенно никто не оказывал. Чаша сия не минула и нас: окружив плотным кольцом, крепкие, бородатые мужики, нарочито демонстрирующие ножи, начали снимать с нашей компании одежду и личные вещи. У меня никто ничего не просил, да и одежда моя явно не подходила никому из них по размеру, и потому оскорблённости за себя не испытывал, а коллективное унижение глубоко переживать и ощущать не мог, потому как сам коллектив, не поднимая глаз с пола, что-то невнятно проговаривая, отдавал ту или иную вещь или одежду. Чёрт его знает, почему. Может, потому как я молча стоял и просто за всем наблюдал, не опуская глаз в пол, а может, и действительно понравилась моя деревянная расчёска, торчащая из нагрудного кармана, и один из горцев её взял пальцами и с кавказским акцентом сказал:

— Давай её мне.

Переговоры и договорённости в тот момент не имели никакого смысла, и если была возможность это действие остановить, то только демонстрацией силы. Стоит учесть, что это только сейчас я рассуждаю с холодным умом, в тот момент в моей голове не возникло и мысли. Я, рефлекторно защищая своё достоинство, схватил лавочку двумя руками и начал крутиться как «волчок», целясь своим новым орудием им в лицо и при этом неистово кричал. Я смог обернуться таким образом раза три. Все отступились от нас, успели оправиться от такого отпора и самый старший из них громко крикнул:

— Стой! — перебивая мой гортанный вопль и негодование с угрозами, летящими в мой адрес от кавказских бойцов.

Я остановился, поставил лавочку и, должно быть, мои глаза выражали непреклонность в сдаче и ярость, потому как дипломатия между ними и мной состоялась. Меня пригласил выйти наружу тот самый коренастый и бородатый кавказец, остановивший меня криком. Вышел я один, в очередной раз меня со всех сторон обступили его товарищи, и хоть и были подначивания и смех, но угрожать уже никто не стал. Мы договорились, что ребят, с которыми я прибыл, никто трогать не будет, а мы, в свою очередь, мирно ждём своей отправки. Условия были шикарные, потому как мы на большее не претендовали, да и желания у нас такого не возникало и, конечно, я пожал руки на таких договорённостях. Я уж было посчитал, что этот прецедент мог обернуться общим бунтом со стороны других групп, но никакого отпора от других ребят не было, а нас кавказцы обходили стороной, будто нас и не существовало вовсе. Я стал в некотором смысле героем для своих, все вещи нашему коллективу вернули и многие из побратимов, с шуткой обращаясь ко мне, обговаривали произошедшее. Но были и другие, те, кто меня возненавидел. Их было немного, но они были. Возненавидели за свою собственную слабость, ведь если бы смирение высказали бы все и все бы подчинились, то и их гордость тогда не пострадала бы, а так выходит, что отпор можно было дать, но страх не позволил, а значит, те, кто считал себя не трусом, трусость свою увидели именно потому, что самый щуплый смог дать бой. Но и забыть случай уже было тоже нельзя. В силу того, что переложить вину на случай было невозможно, то виноватым в их глазах был я.

Я пробыл там ещё сутки и меня отправили по месту моей дальнейшей службы. Оставшаяся служба протекла однообразно-скучно, изменения произошли лишь в моём росте: от ста пятидесяти семи я набрал до ста семидесяти пяти сантиметров, и по окончании службы я отправился по месту рождения — север. Спустя год жизни на севере случился первый поворотный момент, который мог сильно изменить мою судьбу и сделать её менее заурядной.

Моё окружение представляло собой тюремное сословие, и в один из вечеров мы крепко пили водку у меня дома. Как это обычно бывает, водка закончилась, и вместе с одним товарищем мы отправились за следующей порцией алкоголя. Уже у магазина к нам прицепились молодые люди и стали словесно задирать, времени прошло немного, и шпана добилась чего хотела — нашего внимания. После объяснений, что так вести себя нехорошо, и выхода в позицию нашей доминации, один из молодых людей был взят мной в качестве залога, а других мы отправили за деньгами, в качестве выкупа за этого молодого человека. Деньги у нас были, но простить оскорбления в свой адрес я не мог позволить ни себе, ни им. Озвучив им адрес, куда требовалось принести деньги, и уже группой из трёх человек, с нашим подневольным товарищем, мы отправились домой продолжать пить. Прошло часа три, водка в очередной раз закончилась. Направляясь вновь в магазин, я зашёл в спальню и даже слегка удивился неизвестной мне персоне, сидящей на диване, а потом вспомнил историю, произошедшую во время прошлой прогулки, и понял, что денег никто не принёс, а парень так и просидел на диване всё это время, боясь шевельнуться. Отправив его домой, я пошёл в очередной раз в магазин.

Я был настолько пьян, что когда вернулся к дому с покупками, то лишь иронично улыбнулся трём стоящим у подъезда полицейским машинам, а поднимаясь по ступенькам и осматривая выстроенных по всей лестнице от третьего этажа до пятого людей в балаклавах, лишь приветливо им улыбался и здоровался. У меня и мысли не возникло, что все эти крепкие ребята приехали не на вечеринку, а по наши души. Мысли, что они приехали за мной, не возникало, кажется, и у них: я выглядел таким беззаботным и спокойным, что они меня молча осматривали взглядом и пара человек даже поздоровалась кивком в ответ. Уже находясь у самой квартиры и вставляя ключ в замочную скважину, под взгляды всё тех же полицейских я начал понимать, что здесь разворачивается какая-то история, связанная именно со мной, по тому, как они начали оживать и переглядываться именно в тот самый момент, когда я открывал свою квартиру. И, да, я совершенно в этот момент не ошибся — «они пришли за мной», — и утвердился в этом понимании вместе с ударом по моему затылку. Пакет с водкой, пропев канонаду смерти, начал раскрашивать бетонный пол в мягкий цвет, следом на меня обрушился шквал ударов по всему телу, и вот я уже лежу на пропитанном водкой бетоне, силясь понять «что происходит». Мгновение — и меня уже несут вниз за руки и ноги. Лишь мельком смог увидеть, поворачивая голову назад, что там, за мной, выносят и остальных людей, с которыми мы ещё полчаса назад пили водку и смеялись.

Нас всех привезли в отделение полиции и начались допросы. Холод пробежал по моей спине в тот момент, когда молодой следователь озвучил мне статью, связанную с похищением человека и срок — внушительные пятнадцать лет грозили нам за нашу легкомысленную авантюру. Меня стошнило, благо, руками, закованными в наручники, я притянул к себе мусорное ведро и опорожнился в него, иначе свои перспективы найти проявление лояльности к себе исчезли бы вовсе. Кажется, в этот момент я полностью протрезвел и, поднимая голову, единственное, что смог проговорить:

— Неожиданный поворот событий.

В ответ услышал вопрос.

— Вы его били?

— Нет.

— Деньги или вещи забирали?

— Нет.

— Вы родились в рубашке, можете считать, что жизнь вас уж очень любит, если ты мне не врёшь. А если уж врёшь, так я лично тебе физическую трёпку устрою, за то, что посмел соврать. И свои пятнадцать ты обязательно тогда получишь.

Я молча выпучил на него глаза. Он открыл мне уголовный кодекс и дал прочесть статью, в конце которой была сноска: в случае, если к заложнику не применялись насильственные меры и он был добровольно отпущен, действие статьи аннулируется. Я тряхнул головой, выдохнул и повторил.

— Никто не трогал, — с надрывом проговорил я.

Была очная ставка, на которой мои слова подтвердились. Отпускать нас сразу не думали и, в качестве воспитательной меры, дали по пятнадцать суток. Что там пятнадцать суток, по сравнению с пятнадцатью годами. Именно в такие моменты видимой разницы мы и считаем, что держим удачу за руку, и меньшее зло, которое нам выпало взамен большего, уже рассматриваем вовсе не как зло, а во благо.

Меня посадили в одиночную камеру, в то время как остальных держали вместе. Мне показалось, что таким образом ужесточают наказание, ведь я являлся главным действующим лицом истории.

На следующий день ко мне в камеру зашёл тот молодой следователь и дружеским тоном проговорил:

— С твоими подельниками всё ясно, не сегодня, так завтра свои пятнадцать лет они получат. А тебе это зачем? Ты умный парень, не губи себя. Это я тебя отдельно от них посадил. Посиди, подумай, — и ушёл.

Я начал задумываться над своей жизнью, да и что мне было делать. В камере был я, две двухъярусные шконки и окно с решёткой. Думал над возможностью, которую получил, над словами следователя, не имеющего к моей жизни никакого участия, но суть его, человеческая, всё-таки хотела меня как-то оградить и защитить. Я не думал о каких-то деталях, просто понимал: то, что есть — действительно никуда не годится и надо что-то менять, а что и как — было совершенно неясно.

Я не просто так поднимаю в моменте повествования незначительные сюжетные линии своей жизни, чтобы читатель смог отследить динамику перемен личности и судьбы. Случай, казалось бы, имеет свою рутинность в рассказе лишь потому, как в заключительном эпизоде он не несёт концентрированного сюжета, а значит, и представляемое о нём может иметь характер бессодержательный. В этом случае тюрьмы я миновал, но тем и сильнее само событие, что оно несёт в себе действие освободительное, а вместе с ним — и начало свободной мысли в перемене личности. И эти перемены начались с того, что сразу по выходе с суток я собрал сумку и отправился в Москву.

Москва

Не знаю, существуют ли люди, которых Москва принимает радушно и сразу предоставляет им шанс постичь её комфорт и перспективы, но меня она совершенно не щадила. В Москве у меня никого не было, да и денег тоже в своих запасах я не имел, и потому по прибытии в столицу устроился сторожем на замороженной стройке, на которой и поселился. Сколоченный топчан и фанера заменяли мне кровать и матрас, рюкзак был использован в качестве подушки. Полы бетонные, отопления не было, и каждый день я засыпал и просыпался в едком от холода помещении, напоминающем больше холодильник, нежели жилое помещение. Питание моё представляло собой скудный ассортимент, состоящий из некондиционных остатков, а в лучший день — из товаров, продаваемых по акции. Мне приходилось работать грузчиком, уборщиком, строителем, раздавать листовки у метро, продавать саженцы, и, в целом, я брался за любую работу, чтобы выжить.

Когда я приходил в своё логово, у меня не было сил на то, чтобы выразить недовольство своим пристанищем, я добирался до кровати и падал без «задних ног». Воскресный день являлся для меня праздником, именно тогда я отправлялся в баню, чтобы смыть с себя весь смог и грязь, въевшиеся в меня за трудовую неделю. Вещи стирал на стройке, в тазике холодной воды, которую приходилось приносить от жилого дома, стоящего рядом, а умывался я со шланга, ведущего в сливной бачок унитаза, являвшегося единственной сантехникой, которая была на всей стройке. Был унитаз лишь потому, что вакансия сторожа всё-таки была в штате, и обеспечить туалетом было необходимостью. Но вот проживание сторожа никто не рассматривал, и остального сервиса под жильё заложено не было.

Отложить денежные средства для переезда в более благополучные условия возможности у меня никакой не было. Причиной являлись карточные игры, по большей части покер. Не то чтобы я был азартным, а по сформированному внутреннему устою в понимании жизни. Я считал, что, работая и откладывая рубль к рублю, копейка к копейке, хоть и дают возможность в накоплении, но самой жизни в дыхании полной грудью как таковой и не видишь, и потому пытался выиграть одним разом и получить всю жизнь целиком. Мои старания являлись тщетными от месяца к месяцу, от года к году, продолжая жить на стройке, я не оставлял надежды на крупную победу. В вечном круговороте событий и не меняющихся обстоятельств я прожил три года.

Одним днём, разгружая машину с товаром в офисе иностранной компании, спросил у принимающего выгрузку:

— Как к вам устроиться? — спросил я шуткой, с деликатным поощрением его места работы.

Он на меня оценивающе посмотрел и сказал:

— Приходи завтра на собеседование, будь к восьми утра, может, и возьмут тебя к нам, я поговорю, чтоб тебя рассмотрели.

И я пошёл! Я максимальным образом постарался одеться соответствующе, но с учётом отсутствия финансовых возможностей брюки пришлось купить детского размера, потому как денег хватало только на них. Как я ни старался слиться с работниками, суетящимися по офису, у меня ничего не выходило, и я чувствовал себя глупо в брюках «малышок», но, пренебрегая стыдом, стоял и ждал своего часа собеседования, и дождался. Меня пригласили в шикарный кабинет двое мужчин, одетые настолько идеально, что за свой наряд я, покраснев, почувствовал жар по всему телу. Я и не смел поднять глаз во время приветствия, и как мне указали на кожаное кресло за дубовым столом, так, не поднимая глаз, боясь осмотреть его, и сел. Боже, после сна на фанере, жизни в полном дискомфорте, в принятии душа водой из сливного бачка унитаза, в мечтах изменить свою жизнь, оказаться в кожаном кресле — часть счастливой жизни. Не смогу пересказать диалога, потому как для меня всё происходящее внутри было сплошным потрясением, и я лишь отчётливо помню, что, не имея проблем с дикцией, некоторые ответы давал заикаясь. Так мне не хотелось упустить момент возможности, что от этого внутренне меня сдавливало. Во мне, видимо, обнаружили потенциал работника, потому как после непродолжительного собеседования вынесли вердикт — принят. Я был на седьмом небе от счастья, всё равно что после прохождения мытарств попасть в рай, да и зарплата была положена такая, что о таких деньгах даже в своих представлениях лучшего и не мечтал. Денег по подсчётам хватало на жизнь без ограничений, с возможностью покупки квартиры в обозримом будущем, а значит, и играть мне больше не требовалось, потому с карточными играми в новом месте работы я завязал окончательно.

С первой зарплаты переехал в лучшие условия жилья, прикупил пару костюмов, перестал смотреть в магазинах ценники на продукты, смог позволить сходить в кафе и кинотеатр, что для меня было небывалой роскошью, которую не мог позволить себе в течение предыдущих трёх лет. Я отдавался работе полностью и в течение года достиг высоких результатов с двукратным повышением по карьерной лестнице. На следующий год меня повысили ещё раз. Я приобрёл аттестат об окончании одиннадцати классов и поступил в институт. Квартира в Москве, машина, рестораны, лучшая одежда, красивые женщины — я ни в чём себе не отказывал и получал всё желаемое. То, что являлось моей мечтой в состоянии нищеты, теперь было обыденностью, но, к моему сожалению, к концу второго года перестало приносить должного удовлетворения. И даже перспективы дальнейшей карьеры не возбуждали во мне тяги к такой жизни. Любой человек, не имеющий таких внутренних потребностей в любви, какие были у меня, получил бы в моём положении счастливую жизнь до самой смерти, с возможностью ещё больших перспектив в карьере и в жизни. Но судьба к моей персоне была иная, и во мне теплился, а затем и вовсе загорелся ряд моментов недовольства. Через критику мы отдаляемся от объекта критики, чтобы совершенствовать критикуемый момент, как бы заявляя, что знаем, как лучше, а то и вовсе, что способны на лучшее. Думаю, ещё здесь, в этом моменте, можно было отказаться от всех этих безумных мыслей и всё было бы как у всех: карьера, дом, семья и стабильность. Но даже тогда, расскажи мне, что меня ожидает: паломничество, нищета, ограбление банков, плен, убийства и прочее, — то и тут, скорее всего, я не смог бы обуздать свою волю к познанию, жизни и тяге к искренней любви. Толчком к переменам служат волевые поступки, не контролируемые мыслительной деятельностью, либо мысли, подталкивающие нас к волевым поступкам. В моём случае мысли подкрепились волевым согласием к действиям.

Началось всё банально — с недовольства своими отношениями с девушкой. Я понимал — любви нет и, возможно, можно было просто покончить с существующими отношениями и найти ту, с которой любовный покой был бы найден, но, скорее, я чувствовал потребность в любви, к которой был сам не готов. Не готов, потому что не умел любить, не любил себя и саму любовь в другом понять бы не смог, а значит, и свою любовь в другом человеке разглядеть бы не вышло. На этом и решил, что чего бы мне ни стоило, перемены будут, пусть даже и радикальные. Тем же днём расстался с девушкой, а на следующий день поехал в офис для увольнения. Написав заявление, дал ответы руководству относительно своего ухода, попросил не отрабатывать установленный срок, так как работать совершенно не в состоянии по причине апатии и охватившей меня депрессии. Руководство вошло в положение, и этим же днём я уволился. Для меня в тот момент деньги являлись обузой. Я совершенно не отрицал их наличие, но основательно решил, что нельзя постичь глубину сути жизни, если ты хоть чем-то тяготишься или имеешь. И раз я искал нематериальные богатства жизни, то от материальности необходимо было избавиться. Нельзя было не рубить так сгоряча и основательно, ведь выходило бы, что всё это лишь полумера и не по-настоящему, не в полной мере. Если я не готов отказаться от всего, то и права получить всё не имел.

С такими мыслями и приобрёл билет в один конец до Индии. Индию выбрал по причине тёплого климата. В нём была возможность отречься полностью, скинуть с себя ненужное, уйти в джунгли, спать лицом в песке, страдать, мыслить, размышлять, созидать и искать. Оставалось закончить одно дело — раздать нажитые сбережения: машина, квартира, деньги — всё это, по моей идее, должно было быть роздано. Надо было найти человека, которому всё это принесёт счастье. Безусловно, я знал, что в мечтах людей существует вымышленный день, в котором он, как божественный дар, получает в руки вдруг упавшие богатства. Но моё решение основывалось не на даре прохожему, а на поиске человека, воюющего с нищетой. Видимо, мысленно я выбрал прототип прошлого себя, только приехавшего в Москву и борющегося с нищетой и страданиями. Я разъезжал по городу, отыскивая в самых злачных местах либо в местах крайне дискомфортного труда человека, который мог бы претендовать на получение мною заработанного. Натыкаясь на того или иного подходящего персонажа, отправлялся вслед за ним и смотрел со стороны, где он живёт, как проводит досуг и даже с кем общается. Мой интерес был не из праздного любопытства, а из понимания того, что могу ошибиться в выборе, в силу разношёрстности общества. Нищета и общее желание денег не являются критерием в получении этих самых денег и выхода из нищеты. Один человек может быть внутренне беден, и нищета является отражением его личности, которая не приносит ему страданий, ведь он находится в своём естественном состоянии мира и удовлетворён таким течением жизни. В тот момент, как богатство личности, в силу своего внутреннего несоответствия внешним обстоятельствам — нищетой — будет приносить страдания носителю внутреннего богатства, заставляя человека бороться с ним, в попытке выйти из мира бедного человека и попасть в свой мир достатка, являющегося не прихотью, а потребностью личности.