Райские цепи

— Нет нет нет… — шепчу я, но своего голоса не слышу.

Лужа под его головой все растёт.

"Слишком быстро. Слишком много."

Темнота взрывается в моих висках. Мир сужается до одного — его лица, бледного, как мрамор, и этой чудовищной раны.

"Он не может уйти. Не сейчас. Не после всего, что было!… Не после того, как обещал, что это навсегда."

Подскакиваю и кидаюсь к толпе. Цепляюсь за рукав женщины в жемчугах — шёлк скользит между пальцами, как надежда.

— Помогите! Вызовите врача!

Но её лицо искажается брезгливостью, будто я протянула ей не руку, а кусок гниющего мяса.

— Не трогай меня! Боже мой!

Её голос — лезвие по стеклу. Рука резко дёргается, отталкивая меня в сторону.

Я спотыкаюсь о бортик фонтана. Вода встречает меня ледяным поцелуем.

"Как странно… Он всегда говорил, что этот фонтан — лишь для красоты. Но глубина здесь обманчива."

Мои ноги бьют по пустоте, не находя дна.

"Так вот каково это — тонуть в золотой клетке?…"

Кто-то кричит сверху, но звук будто из-под толщи стекла, а не воды. Мысли пульсируют, как ядовитые осколки: Шампанское. Мы пили его перед ужином и только что.

"Месть. Чья? Тех, кого он уничтожил в Ливии? Или тех, кого предал в ЮАР? Сделки с оружием?… Ничего не понимаю. Почему я не могу закричать? Почему голос застрял где-то в горле, как несчастная пробка от шампанского? Если он умрёт, умру и я. Потому что без него я — просто тень, которую он когда-то оживил."

И мир гаснет.

Тьма смыкается, но чья-то рука хватает меня за волосы, выдёргивая на поверхность.

Лёгкие горят. Я беспрерывно кашляю.

Передо мной появляется встревоженное лицо — блондин с карими глазами. Его волосы и одежда мокрые от воды.

"Этот официант... с пирса... Тот самый, что подавал нам закуски вчера."

— Что с Николаосом?! — мой шёпот рвётся в клочья.

Он не отвечает, подхватывает меня на руки, прижимая к груди. Где-то грохочут взрывы, стекло сыплется с потолка. Или это лишь в моей голове?

Дверь уборной захлопывается за нами. Звук засова. Тумбочка скрипит, блокируя вход. Парень дрожащими руками ставит на неё тяжёлый ящик с полотенцами в бронзовой оправе.

— Что происходит?! — хриплю я и сползаю по кафельной стене, ноги не держат.

Он приседает передо мной, глаза бегают по моему лицу.

— Мятеж. Приплыли на катерах из Эритреи. Говорят, их лидер купил половину полиции острова. Рубят гостей, все громят без разбора... — он замолкает, смотря на мои дрожащие веки.

Я хватаю его за рукав рубашки.

— Нас... отравили. В шампанском. Нико... тоже...

Тьма снова накрывает меня.

...

Холодная вода хлещет по лицу. Щёки горят от пощёчин.

— Ну, давай! Господи, приходи в себя уже! — голос с густым греческим акцентом рвёт тишину.

Веки подрагивают, я приподнимаюсь на локтях, ожидая увидеть Нико...

Но передо мной — всё тот же официант. Блондин. Карие глаза. Полотенце в окровавленных руках.

Значит, это был не кошмар.

— Что... происходит? — мой голос хрипит, в горле пересохло.

Он прислушивается, прижав ладонь к двери.

— Выстрелы затихли. Мятежники пошли в центр города. Но выходить сейчас все равно опасно.

Я встаю, цепляясь за раковину.

— ...Мне надо найти Нико.

Парень резко хватает меня за плечо.

— И шага не ступишь!

Но я рвусь к двери, пальцы уже цепляются за бронзовую ручку, но официант — его имя, кажется, было Алексис, сейчас почему-то вспомнила — хватает меня за плечо, разворачивает к себе.

— Шага не ступлю? — я выдёргиваюсь, голос дрожит от ярости. — Я буду как тень! Они даже меня не увидят!...

Хлопок. Алексис бьёт меня по щеке. Звук, резкий и влажный, разрывает тишь уборной, как выстрел.

"Сильный. Но удар рассчитан — не чтобы травмировать, а чтобы встряхнуть. Но всё равно больно. Как будто он выжег на коже клеймо: "Ты — дура."

— Никуда ты не пойдёшь! — его голос срывается на хрип. — Идиотка, что ли?!!

Он замолкает, зажимая свою переносицу. Пальцы впиваются в кожу, будто пытаются выдавить из себя эту ярость.

"Странно. В его глазах не злость. Страх. Такой же, как у меня. Но я не имею права его показывать. Потому что если дрогну — всё. Конец игры."

Я прижимаюсь к стене. Шероховатая плитка холодна под спиной. Щека горит.

— …На моих глазах изнасиловали Лейлу, — он говорит тихо, глаза уставились в трещину на полу. — Потом прикончили. Одним выстрелом в голову. Это не люди... Они звери.

"…Лейла."

Имя вонзается в грудь, как нож.

"Лейла, которая смеялась, когда я неуклюже пыталась выговорить её имя на берберском. Лейла, которая прятала в складках платья лепестки роз, чтобы утром положить их мне на подушку. Лейла, которая знала, мое настоящее имя, когда даже Нико не догадывался о нем… Они убили её. Как собаку. Как мусор."

Я сжимаю челюсть. Ногти впиваются в локти, но эта боль — ничто.

"Я должна была её защитить. Но вместо этого сижу здесь, дрожа, как перепуганная девочка."

— Если пойдёшь искать своего папика, даже не хочу думать, что они с тобой сделают. — шипит Алексис.

— Не думай. Иди со мной.

— Нет.

— Но мы не можем здесь прятаться вечно.

— Скоро приедут силовики с материка и разберутся.

— А если не приедут?

— Приедут.

— А если не успеют?

Алексис резко вскакивает. Его тень накрывает меня, как волна.

— Черт! Садэ, ты такая заноза в заднице! — он кричит, и в его голосе — что-то дикое, истеричное. — Как он тебя терпел вообще?! Или только членом своим в тебя тыкал и всё?!

"Удар ниже пояса. Дешёвый. Грязный. Но... эффективный."

Я не думаю. Моя ладонь взлетает сама — звонкая пощёчина оставляет алый отпечаток на его щеке.

— Заткнись, ублюдок.

Он истерично смеётся, сползая по стене на корточки, пряча лицо в ладонях.

"Смех сквозь слёзы. Я знаю этот звук. Так смеются, когда уже некуда бежать."

Через минуту он поднимает голову.

— Хорошо. Подождём час. Потом попробуем уйти.

Я вздыхаю, опускаясь рядом. Холодный кафель под бёдрами напоминает: "Мы ещё живы. Пока."

Алексис достаёт из кармана складной нож, вертит его в руках. Лезвие ловит свет — холодная полоска на тёмной стене.

"Нож. Старый друг... Сколько раз это оружие спасало мне жизнь? В Кабуле. В Бейруте. В том проклятом порту, где пахло нефтью и смертью."

Снаружи — шаги. Кто-то орёт на арабском. Потом выстрел. Тишина.

Алексис сглатывает, прикрывая глаза.

"Он боится. И я тоже. Но страх — это топливо. Это то, что заставляет сердце биться быстрее, а пальцы — сжимать оружие крепче."

Алексис сглатывает, прикрывая глаза.

— Если через час не приедут силовики и все здесь будет тихо, — я беру нож, проверяю лезвие, — мы идём искать твоего папика. И если он мёртв... уходим через порт. У меня есть припрятанный катер в лагуне. Поняла?

Я молча киваю.

"Час. Шестьдесят минут. Триста шестьдесят ударов сердца. И тогда — либо мы найдём Нико, либо я найду тех, кто убил Лейлу… И сделаю так, чтобы их смерть была куда медленнее."

Смахиваю слезы, пальцы дрожат на веках. Перед глазами — Лейла, её смех, когда мы воровали ту бутылку красного у Нико в кабинете в прошлом месяце.

Она тогда сказала мне: — «Садэ, если он узнает, мне отрежут руки!».

Теперь эти руки — холодные, где-то в темноте с дыркой между бровей.

Алексис грубо прерывает мои мысли.

— Что ты вообще нашла в нем? Он же психованный. Может замочить, если что не так. Такие как ты могут найти любого мужика и получше.

Я усмехаюсь с горечью, нащупывая алмаз под платьем.

— Знаешь... Мне подружки по работе говорили, что есть такие мужчины... Смотришь на них — и лямки лифчика сами сползают. Я не верила. Смеялась над ними. Пока не встретила его.

Алексис закатывает глаза со вздохом.

— Дура ты… Хоть и красивая.

Час спустя. Дверь уборной скрипит, как последний вздох умирающего. Мы выходим — я первая, Алексис за мной.

Тишина. Не та, что перед бурей, а после. Когда буря уже выжгла всё дотла. Стекло хрустит под ногами, будто кости. Где-то далеко кричит чайка — насмешливый, почти человеческий звук. Как будто она знает, что мы обречены.

Алексис хватает меня за руку, тянет к выходу.

— Идём!

Но я вырываюсь.

"Нико. Я должна знать."

Лобби нижнего этажа — картина ада, написанная кровью и порохом. Оценка за секунду: справа — колонны, прикрытие. Слева — разбитая барная стойка, мёртвые глаза бутылок. В центре — африканец с автоматом. Спиной ко мне. Расслаблен. Считает, что здесь уже чисто.

Я приседаю, сливаюсь с тенью. Пятнадцать шагов до него. Пять — до ближайшей колонны.

Движения отработаны до автоматизма: первые три шага — бесшумно, на носках, дыхание через нос, четвёртый — скольжу за колонну, прижимаюсь, пятый — оцениваю его стойку: вес на правой ноге, ствол опущен.

"Ленивая позиция. Дилетант."

Африканец чешет затылок, зевает.

"Идеально."

Я проскальзываю мимо, как призрак.

Спускаюсь по лестнице, придерживаясь стены.

"Каждая ступень — тест на прочность. Не скрипнет? Не дрогнет?"

Внизу — пустота. Точнее, почти пустота.

"Место, где упал Нико. Лужа крови, уже тёмная, почти чёрная. Сливается с другими — красными реками на мраморе."

Я замираю.

"Он исчез. Но как?"

Варианты проносятся в голове: "Выжил? Утащили? Кто? Его люди? Или те, кто пришёл добить?"

Вокруг — трупы. Гости в смокингах, теперь пропитанных не шампанским, а свинцом. Женщины в разорванных платьях — их последний танец оборвался на полу.

Я отворачиваюсь. Не смотреть. Не думать. Не чувствовать.

— Его уже забрали охранники! — Алексис хватает меня сзади, шипя на меня. — Здесь нельзя оставаться!

И тут — Стоять! На пол!

Голос африканца режет тишину.

Я оборачиваюсь. Он стоит в десяти шагах, автомат направлен на Алексиса.

"Чёрт. Просчиталась."

Алексис замирает, медленно поднимает руки.

— Ложись! Закрой глаза! — африканец орёт, ствол дрожит.

Алексис падает на пол, лицом вниз. Он в шоке. Парализован.

Меня тоже заставляют лечь. Но я не закрываю глаза.

Африканец что-то говорит в рацию, подходит ближе. Три шага. Два. Один...

Он наклоняется, чтобы проверить, закрыл ли Алексис глаза. Его шея открыта.

Я резко приподнимаюсь, ребро моей ладони уже летит в его сонную артерию.

"Точный. Жёсткий. Без шума. Это движение, отточенное в тренировочных лагерях: мизинец чуть вперёд, запястье жёсткое, как сталь. Мгновенное отключение."

Мое колено уже вонзается в его солнечное сплетение.

Африканец оседает, как мешок.

Алексис поднимается, глаза — как блюдца.

— Как ты...? Он просто... упал?

Я проверяю автомат.

"Лёгкий. Слишком."

Отщёлкиваю магазин. Пустой. Муляж.

Алексис таращится на меня.

— Ты... ты его убила?

Я хмурюсь, вытирая ладонь о платье.

— Дурак что ли? Он поскользнулся. Смотри сколько крови вокруг.

Он смотрит на меня, как на призрака. Или демона. И я вижу момент, когда он понимает: "Она не та, за кого себя выдавала".

Алексис медленно встаёт, отряхивая колени.

— Ладно... Допустим, он поскользнулся… Что, блин, теперь? Ты нас сюда завела. Как будем выбираться из этого ада?

Я бросаю муляж автомата в лужу крови.

— Теперь идём в порт. Как и планировали.

Мы вылезаем на улицу, и сразу же в нос бьёт едкий запах горящего бензина и чего-то сладковато-гнилостного — наверное, разлагающихся тел под палящим солнцем. Я держу Алексиса за рукав, чувствуя, как его мышцы напрягаются под пальцами. Он дёргается, как пойманный зверь, и мне приходится сильнее сжать ткань, чтобы он не рванул куда-то в сторону в панике.

— Просто иди за мной. И не выкидывай глупостей, — говорю я, и мой голос звучит чужим даже для меня самой.

Он что-то бормочет в ответ, но я уже не слушаю.

Центральные улицы Лазурного Балоса, которые ещё вчера были наполнены смехом туристов и звоном бокалов, теперь больше похожи на кадры из какого-то постапокалиптического фильма. Машины горят, чёрный дым клубится над мостовой, смешиваясь с пылью и пеплом. Кто-то бежит, спотыкаясь о разбросанные вещи и тела. Одно из них — в полицейской форме, лицом вниз, рука всё ещё тянется к пистолету, который так и не успел выстрелить.

И тут я вижу её.

Женщина с ребёнком. Она бежит, прижимая к груди маленький свёрток, её ноги подкашиваются, а за спиной уже слышен рёв двигателя. Внедорожник с открытым верхом, полный вооружённых людей, медленно, но неотвратимо приближается. Они стреляют по витринам, смеются, будто это просто развлечение.

Алексис следит за моим взглядом, и вдруг его пальцы впиваются мне в запястье.

— Не смей, — он шипит, и в его глазах — не страх, а холодный ужас. — Ты погубишь нас обоих геройствуя.

Я вырываюсь, но он не отпускает. Тогда я резко разворачиваюсь, провожу болевой приём — его пальцы хрустят, он вскрикивает и разжимает хватку.

— Чёртова сука! Стой!

Но я уже бегу. Женщина падает, ребёнок вываливается у неё из рук. Я подхватываю его одной рукой, другой хватаю её за плечо и тащу за собой. Она кричит, но я не останавливаюсь.

— Молчите и бегите!

Мы врываемся в ближайшее кафе — стеклянная дверь уже разбита, внутри темно и пусто. Я толкаю женщину под стол, заваливаю её стульями, сверху набрасываю скатерть.

— Не шевелитесь, никуда не лезьте. Скоро все закончится.

Её глаза — огромные, полные ужаса, но она кивает.

Я выскальзываю обратно на улицу, прижимаюсь к стене. Внедорожник проносится мимо, не заметив нас. Но расслабляться рано.

Пробегаю вдоль домов, сливаясь с тенями, но вдруг из переулка выскакивает мужчина с автоматом. Он поднимает ствол, я вижу, как его палец сжимает курок.

— Ас-саляму алейкум, красотка!

Я бросаюсь в сторону, пуля врезается в стену за моей спиной.

И тут раздаётся рёв двигателя.

Алексис вылетает из-за угла на разбитой машине и таранит преступника. Тот взлетает в воздух, падает на капот, а затем на мостовую.

— Садись! — кричит Алексис и распахивает дверь.

Я запрыгиваю внутрь, и мы несёмся по улицам, петляя между горящими машинами.

До лагуны добираемся уже затемно. Катер стоит у причала, огромный, с затемнёнными иллюминаторами. Выглядит как что-то из фантастики — чёрный, бесшумный, готовый раствориться в ночи.

Алексис выключает двигатель, и вдруг разворачивается ко мне.

Он прижимает меня к валуну, нож упирается мне в живот, а в другой руке звенят ключи.

— ...Ты чего? Спятил?

Я не шевелюсь, но внутри всё сжимается в комок.

Он смотрит на меня, и в его глазах — что-то дикое, почти животное.

— Это мой катер. Только я знаю код, чтобы разблокировать его. Возьму тебя с собой при одном условии.

Во мне всё холодеет.

— ...Каком?

— Путь до материка займёт несколько дней. Буду иметь тебя, когда и сколько захочу. Покажешь мне всё, что делала с ним... Почему он так на тебе повернулся.

Я смотрю на него, не моргая.

— Не боишься зубы об меня сломать?

Он усмехается, и его нож слегка впивается в мою оголенную кожу на животе.

— Будешь кусаться, я тебе все зубы уберу. Тебе это надо?

Смотрю на него с каменным лицом.

Где-то вдали рвётся очередная ракета, и её отблеск на секунду освещает его лицо.

"Ну, посмотрим, как тебе понравится со мной на борту."

Глава V

Мы плыли уже пять часов. Море штормило, катер бросало из стороны в сторону, солёные брызги хлестали мне в лицо. Я сидела на кромке палубы, вцепившись пальцами в поручень, прижимая колени к груди. Чтобы не уснуть, шептала строчки из «Чёрных сонетов» Лорки — тех самых, что Нико читал мне в постели, когда я лежала на его груди, а за окном гремел дальний гром в тропиках:

«Кровь моя — чернила, тело — бумага, а ты — последнее слово, которое я не дописал...».

Если засну — он возьмёт меня как добычу. Нельзя спать, нельзя. Вспоминай, Садэ. Вспоминай, что ещё тебе читал он.

Алексис появился из каюты неожиданно, его силуэт расплывался в сумерках.

— Перекусишь? У меня есть еда.

Я неохотно поплелась за ним. Каюта пахла маслом, металлом и потом. Он пододвинул тарелку с макаронами — холодными, слипшимися. Свою он уже съел. Наверное, чтобы теперь наблюдать за мной.

— Расслабься, — хмыкнул он, доставая бутылку красного из ящика. — Я не накинусь на тебя как дикарь.

— А как тогда? — спросила я, но он не ответил, лишь налил мне вина в мутный бокал.

— Выпей. Хоть не так дрожать будешь.

Вино было кислым, как уксус. Я сделала глоток, но не глотала — держала во рту, пока он не отвернулся. Потом выплюнула в покрывало, что лежало на диване.

В кармане моего платья лежала ручка Нико — тяжёлая, с платиновым пером. Машинально забрала её с того места, где последний раз видела его. Лежащего. В луже крови. Если воткнуть эту ручку в шею под углом... Но сейчас не время. Пока не время.

Алексис сел напротив, развалившись в кресле. Его глаза скользили по мне, останавливаясь на расстёгнутой пуговице, на синяке на запястье.

Я молчала, запихивая в себя макароны. Мне нужны были силы. Я даже не помнила, когда в последний раз как следует ела. Все хотела подсушиться перед ежемесячным приездом Нико.

— Ты знаешь, почему он тебя выбрал? — спросил парень внезапно. — Я только недавно понял.

— ...Почему?

— Потому что ты не боишься смотреть в глаза. Большинство девчонок опускают взгляд. А ты — нет. Но это не значит, что ты сильная или дерзкая. Возможно, просто глупая.

Алексис наклонился ближе, и я поняла: он чувствует мое напряжение. И это его заводит.

"Ударить сейчас или ждать?..."

Я медленно опускаю руку в карман.

Алексис отпивает из горла, морщится, швыряет бутылку на стол. Стекло звенит, брызги попадают на стол.

— Мерзкое пойло! — цедит он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Не то, к чему ты привыкла, небось, да?

Я молчу, следя, как его глаза мутнеют от алкоголя. Греки не умеют пить. Одна бутылка — и они уже ковыляют, как пьяные матросы. Но он не знает, кто я. Это мой козырь. Думает, наверное, что я какая-нибудь изнеженная европейка или американка. Откуда ему знать, что я выросла в далекой Сибири, где водка — это не напиток, а топливо. Где мороз закаляет тело, а предательство — душу.

"Надо разговорить его. Пусть пьёт больше."

— Мне нравятся твои тату. Змеи... Они интересные, — говорю я, кивая на его руки, где извивается чёрная гадюка.

Он вскидывает бровь, удивлённый.

— Знаешь, в Древней Греции змея была символом не только зла, — продолжаю я, медленно вращая бокал в пальцах. — Асклепий, бог медицины, носил её на своем посохе. Говорят, если змея обвивает твою руку — ты обречён на вечную жизнь... Или на вечную боль.

Парень усмехается, но взгляд его становится острее.

— У самой-то тату есть? — неожиданно бросает он.

Я замираю, медленно качая головой.

— А если найду? — хохочет он, наклоняясь ко мне через стол. Его дыхание пахнет плохим вином и табаком.

Я бледнею, натягивая улыбку.

— А знаешь, что в Египте змеи...

— Замолчи! — внезапно обрывает он, хлопая ладошью по столу. Бокалы подпрыгивают, вино разливается, как кровь.

Наступает тишина.

Потом он шипит, как та самая змея на его руке:

— Раздевайся.

"Он пьян. Но не настолько, чтобы потерять контроль. Он проверяет меня. Если начну спорить — решит, что надо брать силой. Если попрошу времени — накинется сразу."

Я медленно встаю, рука в кармане сжимает ручку Нико.

"Один удар. В шею. Или в глаз. Но если промахнусь..."

Алексис смотрит на меня, как на дичь, которую уже поймал.

"Нет. Сейчас не время. Надо играть дальше."

— Ты же не из тех, кто торопится, — говорю я, развязывая шелковый пояс платья.

Мой голос не дрожит. Словно это не я, а кто-то другой.

Он ухмыляется, в глазах — загорается интерес и похоть.

"Нико научил меня одному правилу — никогда не дерись, если можешь убежать. Но если драка неизбежна — бей первая."

Я отпускаю пояс. Он сползает на пол.

Лазурный Балос, 2 года назад

Ночной пляж дышит тёплым солёным ветром. Луна висит над водой, как открытая рана, её свет льётся на наши тела — бледные, лишённые одежды, обнажённые перед этой бескрайней чернотой. Нико стоит сзади меня, его руки скользят по моей коже, будто тени, оставшиеся от какого-то другого, забытого мира.

"Его пальцы знают меня лучше, чем я сама. Каждую родинку, каждый шрам, каждую дрожь."

Я запрокидываю голову, смотрю на луну.

— Научи меня, — говорю я, и мой голос звучит тише шелеста волн. — Как защититься, если... тебя не будет рядом.

Он смеётся, прижимает меня к себе, и его дыхание обжигает ухо.

— Хорошо. Здесь вот… Сонная артерия здесь, — его пальцы находят точку чуть левее моего кадыка, надавливают. — Чувствуешь пульс? Это твой собственный. А теперь мою.