ЭХО ЗАБЫТЫХ ДОРОГ

– Купим кеды? – предложил будущий муж. – В них гулять гораздо удобнее.

Позже, когда мы ужинали в центре Кронштадта, я решила пофлиртовать:

– Сюда девушек возишь обычно?

– Обычно? – он посмотрел на меня серьёзно, почти холодно. – Я вообще никого никуда не вожу. Сами приходят, куда нужно.

В этот момент до меня дошло: он не притворяется, а я веду себя как полная дура.

...Я тихо поплакала и незаметно уснула. Проснулась от заливистых трелей зяблика на яблоне. Местных птиц я уже знала наперечёт – спасибо приложению, которое распознаёт их по голосу.

Дождь стих. Я немного размялась и вышла на пробежку. Небо прояснялось, лишь изредка моросило, а воздух был наполнен удивительной свежестью, что бывает только в деревне. Я больше не сбивалась на шаг, уверенно преодолевая бегом свои три-четыре километра.

Бежала по той же дороге мимо храма, но музыку решила не включать. Присматривалась внимательно, но ничего особенного не увидела. Храм, темнея пустыми арками окон, стоял, как всегда, на пригорке среди берёз. Похоже, вчера мне просто показалось. Успокоившись, я включила лаунж в наушниках и прибавила темп.

Последние дома остались позади. Миновав ферму, я углубилась в сосновый бор. Земля пружинила под ногами, шаг стал лёгким и ритмичным, дыхание выровнялось. В такт музыке забилось сердце. Лес постепенно менялся: густые ели отступили, пропуская свет, и впереди показалось поле, заросшее высокой травой и луговыми цветами.

Сознание вдруг раскололось надвое. Лес, птичий гомон и шорох гравия под кроссовками поплыли, теряя чёткость. Реальность наслоилась: поверх лесной тропы проступил промозглый осенний вечер.

…Кабинет. Голые ветки скребутся в окно, за ними – холодный серп луны. Изразцовая печь почти остыла, в воздухе висит слабый запах дыма и угля. В полумраке угадываются очертания дубового шкафа и тяжёлого стола на тонких ножках. Единственный источник света – масляная лампа; её жёлтый круг выхватывает из темноты толстую бухгалтерскую книгу.

Я осознала себя пожилым господином в шёлковом халате с атласными лацканами поверх рубашки и кальсон, а на босых ногах – вышитые туфли без задника. В тусклом зеркале над комодом отражается морщинистое лицо и седая борода. Бледная рука с узловатыми венами сжимает гусиное перо. В груди давит.

Слышу свой надтреснутый голос: я приказываю здоровому ссутулившемуся мужику в кафтане отправить крепостную девку Авдотью Степанову скотницей в дальнюю деревню. Он стоит в дверях, мнёт в руках картуз, смотрит исподлобья. Что-то буркнув в ответ, он наконец уходит и закрывает дверь.

Сколько их было, этих Глашек, Парашек, Дуняшек, – не счесть, один Бог ведает! Не насильничал, но к сожительству понуждал. А и сами девки, бывало, косы друг другу драли за внимание, особливо пока молод был. Селил их в покоях, на женской половине, одаривал щедро: платья, платки, ожерелья – ничего не жалел. Но стоило девке оказаться брюхатой или просто наскучить, как тут же выдавал замуж за вдовца какого или калеку, а то и вовсе ссылал скот пасти. И на место прежней тут же – новая. О потомстве не заботился.

Одна лишь Любушка-голубушка запала в сердце. Холил её, баловал, души не чаял. Да донесли, что с поварчонком спуталась. Не помиловал обоих: высекли до крови, а её – прочь с глаз. Его оставил – уж очень хороши были кулебяки да расстегаи, и зря, что ли, в Петербурге подлеца выучил?

Болезненную супругу свою отправил в старую усадьбу, оставив на попечение верных людей, и навещал нечасто. Пятеро детей – четверо сыновей и дочь, – стали единственным плодом этих редких встреч. А чтобы не роптала, выстроил для неё новую церковь. Умерла жена родами. Жил опосля вдовцом, к соседям за невестами не ездил.

Холод вдруг пронзает меня насквозь, словно душа готовится оставить бренную оболочку. Где-то на задворках трепещут мои собственные мысли, но старик в кожаном кресле, склонившийся над счётными книгами, заполняет сознание целиком. Глаза слезятся, буквы расплываются. Сердце тяжело ухает, и грудь прошивает резкая боль. Кровь ударяет в голову, в висках стучит, воздух застревает в горле, пальцы судорожно вцепляются в край стола, и комната кружится всё быстрее. Судорогой сковывает мышцы, конечности трясутся. На столе падает лампа, разбрызгивая осколки стекла и масло. Изо рта пенится слюна. Тишину сотрясает тяжёлый, булькающий кашель, кресло скрипит под весом накренившегося тела и опрокидывается. В глазах темнеет от удара виска о паркет. В голове вспыхивают красные точки, мир мерцает, как догорающая свеча. Боль отступает. Последним ощущением становится дуновение сквозняка по щеке от распахнувшейся двери. Слышу суматошный топот ног, и – темнота…

Кажется, я только что умерла...

ГЛАВА 5

Я замедлила шаг, озираясь по сторонам. Сердце бешено колотилось, лицо пылало, а фитнес-браслет на запястье настойчиво мигал: сто семьдесят пять ударов. Я присела на холодную ступеньку крыльца и зажмурилась, пытаясь отдышаться. Тело била дрожь, ладони стали влажными, а перед глазами поплыли чёрные пятна.

– Вам плохо? – раздался над головой встревоженный голос. – У вас такое лицо...

Я открыла глаза. Надо мной склонилась худощавая женщина лет пятидесяти с длинной русой косой через плечо.

– Всё в порядке, – выдохнула я, с трудом переводя дух. – Бежала слишком быстро.

Незнакомка ободряюще улыбнулась.

– Хорошо, что присели, но давайте уйдём с солнца, – она махнула рукой в сторону двери. – Внутри прохладно.

– Простите, а где я?

– Библиотека села Алексеевка, – она указала на выцветшую табличку. – Заплутали?

Я кивнула, чувствуя, как сердце постепенно успокаивается. Глубокий вдох, ещё один... Паника понемногу отступала.

– Да, просто заблудилась, – призналась я. – Ромашино далеко отсюда?

– Не особо. Меня зовут Вера Игоревна. Проходите, отдохнёте. Воды?

Я представилась и поблагодарила, оглядывая двухэтажный деревянный дом, выкрашенный в зелёный. Вход украшали белые колонны и балюстрада. С обеих сторон в здание вели ступени, на одной из которых я и сидела.

В библиотеке было светло и просторно. Солнце щедро заливало читальный зал, где с портретов на стенах смотрели бородатые классики и великие ученые. Пахло старыми книгами и мебельным лаком, которым были покрыты массивные деревянные стеллажи. На столе стоял современный компьютер с плоским монитором. Тишину нарушал только скрип наших шагов по паркету. Я поблагодарила за стакан холодной воды и села на предложенный стул у стены.

Взгляд невольно зацепился за чёрно-белую фотографию в стеклянной рамке. На снимке угадывался знакомый силуэт. Подойдя вплотную, я вгляделась в очертания ныне разрушенного храма.

– Это та самая церковь? – спросила я, обернувшись к Вере Игоревне.

– Троицкая, – ответила она, приподняв брови. – Её построили в середине XIX века в русско-византийском стиле на деньги Ивана Дмитриевича Алексеева. Он тогда владел этими землями. Кроме церкви, открыл здесь школу и больницу.

Заметив мой интерес, она добавила:

– Хотите взглянуть на экспозицию, посвящённую истории уезда? На втором этаже усадьбы Алексеевых, где мы находимся, – филиал краеведческого музея. Могу провести вам небольшую экскурсию. Здесь собрано всё самое интересное.

Я с готовностью кивнула, и мы поднялись по скрипучей лестнице наверх.

– Вы не местная? – поинтересовалась библиотекарь, поправляя волосы и внимательно меня разглядывая.

– Приезжая, – призналась я. – Хотя, можно сказать, выросла здесь. Но историю этих мест знаю плохо: слышала только обрывки. Так… всякие байки.

– А... про клад? – она понимающе улыбнулась. – Про сундуки с царским золотом, колдунов и утопленниц?

– Да, что-то такое.

– Если клад и был, какие-то сундуки с сокровищами, их растащили ещё большевики, – Вера Игоревна добродушно рассмеялась и развела руками. – Народный фольклор.

Она помолчала и продолжила:

– Церковь построили в Ромашино – тогда ещё небольшой деревне, принадлежавшей помещикам Алексеевым. В середине XIX века рядом проложили Николаевскую железную дорогу, и деревня быстро разрослась в крупное торговое село.

Она указала на старое фото:

– Так храм выглядел до того, как в тридцатых годах прошлого века его превратили в склад, а потом и вовсе разрушили по приказу новой власти. Сохранились воспоминания Андрея Алексеевича, последнего владельца имения – правнука Ивана Дмитриевича. Он подробно описывал красоту храма: кирпичные стены, выкрашенные в жёлтый цвет, зелёный шатровый купол с золотым крестом и мозаичный пол. Рядом возвели церковно-приходскую школу и больницу, выдержанные в том же стиле. Сейчас эти здания выкуплены: теперь там хлебозавод и молокозавод.

Услышанное настолько поразило меня, что я лишь молча кивала, погружённая в свои мысли.

– Возрождение этих мест началось при Иване Дмитриевиче Алексееве, – Вера Игоревна подвела меня к следующим фотографиям. – Он вывел хозяйство из запустения и заработал огромное состояние. Мы сейчас как раз в усадьбе Алексеевых. Конечно, здание перестроили, оно уже не совсем такое, как раньше. Вот здесь, например, над входом была широкая терраса.

Мой взгляд скользил по старым снимкам и документам, пока не замер на одной фотографии.

– Знаете, среди наших краеведов ходит одна не самая приятная версия... – Вера Игоревна замялась. – Поговаривают, Иван Дмитриевич был тем ещё сластолюбцем. Он сослал жену с детьми в Ромашино, а сам вовсю пользовался властью над крепостными девушками. Отсюда и пошли легенды об утопленницах: мол, бедняжки не могли вынести позора и бросались в озеро.

Я узнала этот кабинет на фотографии. Совсем недавно я была в нём – правда, в чужом, старческом теле, и чувствовала, как остановилось сердце. Обстановка не изменилась: те же тяжёлые шторы, то же зеркало над комодом. В кресле сидел щеголеватый господин в цилиндре и с аккуратными усиками. Хотя, может, это просто стандартный интерьер того времени? Как типовые стенки и ковры в советских квартирах.

– Нет, – ответила Вера. Оказывается, я спросила это вслух. – Никакой «типичной» обстановки не было тогда. Мода – да, но откуда было взяться типовым решениям без массового производства? Иногда выпускали небольшие партии одинаковой мебели, но в основном всё делали на заказ.

Она кивнула на фото, от которого я не могла оторвать взгляд:

– А здесь – кабинет хозяина усадьбы. Снимок сделан при жизни его правнука – последнего владельца.

Я в задумчивости следовала за ней, не замечая ничего вокруг.

– Алексеевы владели огромными поместьями, – доносился до меня голос библиотекарши. – Многие здания стоят до сих пор, но им нужна реставрация. А вот усадьба в Ромашино, к сожалению, утрачена.

Я потёрла виски: голова начала ныть – пока терпимо, но уже ощутимо.

– У нас есть ещё филиал музея, посвящённый Максиму Ильичу Калистратову. Слышали о таком? – уточнила Вера, провожая меня к выходу. – Философ, писатель, художник, мыслитель. Удивительная личность своей эпохи: мистик, экстрасенс, предсказатель. У него здесь была дача на берегу озера, совсем рядом. Всё его творчество тесно связано с этими местами.

Я покачала головой. Мне хотелось поскорее остаться одной и переварить всё, что случилось. Слушать про Калистратова не было сил, и Вера Игоревна это сразу заметила:

– Экспозицию можно посмотреть и в другой раз, – предложила она.

Я поблагодарила её за экскурсию и спросила, как тут вызвать такси. Возвращаться пешком не было ни сил, ни желания. Да и, честно говоря, было страшновато.

Такси не оказалось, но Вера показала мне остановку. Очень удачно: автобус отправлялся через пятнадцать минут. Я перевела ей деньги за билет, который она оплатила за меня наличными.

– Приходите с паспортом, – улыбнулась она. – Запишетесь в библиотеку, у нас отличная подборка книг по истории нашего края.

Я пообещала обязательно вернуться, и мы расстались по-дружески.

Дорога домой прошла как в тумане – я проспала почти всё время. Разбудил телефон: пришло письмо – заявка на догазификацию одобрена, пора ехать в Пореченск заключать договор. Что ж, отличный повод заодно сделать МРТ и ЭЭГ. Страшно, конечно, и недёшево, но другого выхода нет: нужно выяснить причину моих галлюцинаций.

***

Электричка на Пореченск ходила трижды в день, я выбрала самую раннюю. Рюкзак за спиной, бейсболка – от солнца, на ногах – любимые беговые кроссовки. Мысль о пробежке отдавалась неприятным холодком. Всего два дня прошло с того загадочного забега в Алексеевку. Как я не попала под машину и не утонула в болоте? До сих пор не понимаю, как вообще оказалась у библиотеки. Да и пульс тогда опасно зашкаливал – нагрузка совсем не для новичка, а для олимпийца. Обидно бросать: ведь у меня наконец-то начало получаться.

Я зевнула. Две последние ночи выдались тяжёлыми. В пустом старом доме было не по себе, ещё и сны изматывали: то бесконечные пустые комнаты, то лесная чаща, где я постоянно спотыкалась о корни.

...Электричка остановилась. Я сошла на разбитый перрон, усеянный трещинами, и ощутила дыхание города: прохладный ветер, запах влажных старинных стен и мокрой листвы. После недавнего дождя повсюду блестели широкие лужи.

Я шла по городу в тишине выходного утра. Посреди главной площади застыл монументальный Ленин. Потускневший, в мелких сколах, он выглядел как нелепый осколок прошлого, случайно застрявший в суете наших дней. Центральная улица, названная в честь вождя пролетариата, местами сохранила старую брусчатку. По обе стороны – старые купеческие дома с облупившейся краской и резными балконами. Солнце наконец вышло, и тени от деревьев легли на тротуар, превратив обычную дорогу в уютную аллею.

На углу двух узких улочек стоял строгий классический особняк. Когда-то величественный, теперь он выглядел довольно обшарпанным: окна были залеплены пёстрыми рекламными объявлениями, а внутри ютились мелкие конторы. Сюда-то мне и нужно было. В итоге я проторчала там больше часа. Девушка за стеклом медленно и с недовольным видом возилась с моими бумагами, сканируя и копируя каждую страницу.

…В воздухе плыл запах свежей выпечки. Я прошла мимо шумного мини-рынка, где торговали всем подряд – от овощей до хозяйственных мелочей, – и упёрлась в высокое металлическое крыльцо. Интерьер клиники выглядел так стильно и современно, будто его целиком перевезли из Петербурга в провинциальный городок. Ценник соответствующий, зато никаких очередей. Загорелая девушка на ресепшене быстро управилась с документами, и после заполнения анкеты меня сразу позвали.

Медсестра уложила меня в кресло и натянула на голову нелепую шапочку с проводами. Выглядело это комично, но мне было не до смеха. Врач – лысеющий мужчина в очках – принялся дотошно расспрашивать, то и дело заглядывая в бумаги. Я на ходу сочинила легенду: мол, пришла сюда только из-за того, что голова раскалывается чуть ли не каждый день.

– К неврологу раньше не обращались?

– Как раз собираюсь, – бодро соврала я. – Сначала сделаю ЭЭГ и МРТ, чтобы не с пустыми руками.

Доктор неопределённо хмыкнул, и мы начали.

Пятнадцать минут тянулись бесконечно. Аппарат монотонно пищал, а я старалась не накручивать себя. Наконец-то меня отпустили. Врач кивал, изучая распечатку.

– М-м... Всё в порядке, в пределах возрастной нормы. Ничего подозрительного я не вижу. В заключении напишу подробнее. А боли, скорее всего, от банального переутомления или стресса, – подытожил он.

Меня проводили в другую комнату. Я переоделась в одноразовый халат, не снимая белья: как и предупреждали, на мне не было ни украшений, ни металлических застёжек. Взгляд невольно задержался на безымянном пальце. Ещё недавно на нём красовалось обручальное кольцо. После разговора с Сергеем я сняла его – будто сбросила с себя тяжкий груз. Но в Ромашино пришлось надеть обручалку снова: не хотелось лишнего внимания. Местные здесь слишком наблюдательны, а я не собиралась давать им повод для пересудов.

Я легла на стол, похожий на оборудование космического корабля. Голову закрепили, дали последние инструкции, и я плавно въехала в тоннель томографа. Лёжа внутри с закрытыми глазами, слушала гул и щелчки аппарата. Врач просила расслабиться и не засыпать, но это было непросто. А вдруг МРТ найдёт опухоль или повреждение? Накануне я, как любой нормальный человек, начиталась в интернете всяких ужасов и теперь до дрожи боялась услышать что-то страшное. Всё длилось минут двадцать. Врач сказала, что результаты будут готовы примерно через полчаса, и предложила присесть на диван в коридоре.

...Я вышла из медцентра, постояла на крыльце, всматриваясь в бездонное синее июльское небо. Сердце колотилось, ладони стали влажными. Оба обследования показали одно и то же: мозг здоров. Ни опухолей, ни инсультов, ни сосудистых патологий – ничего. Значит, причина моих галлюцинаций кроется в психике. От этой мысли стало жутко. Неужели шизофрения? Поздновато для дебюта, но, видимо, бывает и такое.

Я брела по улице. Лето будто поблекло. Что теперь? Сдаться врачам, глотать таблетки? От одной мысли об этом становилось стыдно и тоскливо. Но как быть с тем, что я видела? Я ведь понятия не имела, какой была церковь до разрушения, и никогда не видела кабинет того старика. Галлюцинации отразили реальность – это факт! Это не шизофрения. Нечто другое. Пичкать себя лекарствами я всегда успею, а сейчас важнее разобраться, что со мной творится. Шизофреник не способен вызывать глюки усилием воли, осознанно. Значит, нужен эксперимент!

Одно я знала точно: работать с детьми не имею морального права. Как объяснить увольнение матери? И на что жить? Вопросы теснились в голове, пока я шагала к вокзалу.

... За грязным стеклом электрички мелькали деревья, поля и станционные постройки. Несколько месяцев назад я была обычной замужней горожанкой, а теперь – одна, в глуши и, возможно, неизлечимо больна. Но раскисать нельзя. Пока ехала до Ромашино, созрел план. Нужно сегодня же вернуться в Алексеевку. Библиотека и музей работают по выходным – я проверила. Мне необходимо снова попасть в усадьбу, осмотреть экспозицию, особенно кабинет помещика, и запомнить каждую деталь.

Запишусь в библиотеку, изучу историю уезда, чтобы понять, что это за место. А еще поищу информацию об осознанном трансе: важно понять, что это за видения – флешбэки или совсем другое?

Дальше по плану – музей Калистратова. Заскочу туда сегодня или чуть позже, как получится. Вдруг там отыщется что-то по трансцендентным явлениям?

Самое неприятное – разговор с заведующей. Как ей сказать, что я ухожу? Проработала всего месяц, и теперь придется выкручиваться, придумывать какую-то уважительную причину. Сошлюсь на личные обстоятельства – надеюсь, этого хватит, чтобы не лезли в душу.

Следующий шаг – самый непонятный, но жутко любопытный. Буду экспериментировать. Попробую войти в транс специально, чтобы убедиться: со мной всё в порядке, а дело просто в какой-то природной аномалии. В конце концов, есть же всякие Бермудские треугольники – может, и тут происходит какая-то чертовщина?

ГЛАВА 6

Я вошла в дом и окинула его взглядом придирчивого покупателя. Обстановка скромная: старая мебель, выцветшие обои, неровно покрашенные потолки. Из минусов – нет водопровода и канализации, но газ я планировала провести в ближайшее время. Из плюсов – новые стеклопакеты и отремонтированная крыша. Забор разношерстный: где-то добротный профлист, а где-то – старая сетка-рабица. Зато место – идеальное: большое село с магазинами, почтой и станцией, а рядом река и озеро. После небольшого ремонта дом станет вполне ликвидным объектом.

Наскоро пообедав, я отправилась на остановку. Автобус, вздымая клубы пыли, летел по грунтовой дороге в сторону Алексеевки. Я подпрыгивала на затрёпанном пассажирском сиденье, наблюдая, как за окном поля сменяются поросшими лесом пригорками. Наконец на горизонте мелькнули первые избы – значит, приехали.

Я вышла на остановке и свернула на улицу, ведущую к озеру. Вскоре показалось здание библиотеки. Дорога уходила вправо, а слева, в просветах между вековыми ясенями и дубами, серебрилась вода – озеро Флога. Я была здесь лишь однажды, лет в тринадцать. Бабушка тогда впервые отпустила меня с друзьями на велосипедах. Она пугала нас водоворотами и строго-настрого наказывала не заплывать далеко, но всё же позволила провести там целый день. Озеро в том месте оказалось мелким: мы долго брели по колено в воде, прежде чем смогли по-настоящему поплавать.

Я отогнала нахлынувшие воспоминания и шагнула под своды знакомой террасы с белёными колоннами.

– Рада снова вас видеть! – встретила меня Вера Игоревна, добавив: – Была уверена, что вы вернётесь!

Сегодня она была в простом хлопковом сарафане, а её волосы были уложены двумя косами вокруг головы. Мы обменялись парой фраз и поднялись на второй этаж, в залы краеведческого музея. Я купила два билета: за прошлый раз и за сегодняшний.

– Фотографировать можно, – разрешила Вера, когда я уже наводила камеру на снимок кабинета. – А почему вас заинтересовало именно это фото?

– Я правильно понимаю, что на фото Андрей Алексеевич, а не его прадед? – я пропустила её вопрос мимо ушей. – А об Иване Дмитриевиче хоть что-то осталось?

– Сохранилось немного свидетельств: пара упоминаний в письмах современников да дневник Андрея Алексеевича, где он пересказывает истории своего деда – старшего сына Ивана. В основном там сухие отчёты о том, как тот умело вёл дела и приумножал капитал.

– А как же те байки о крепостных девушках и разврат? – я спросила и тут же смутилась. Мне показалось, что копаться в грязном белье давно умершего человека – занятие не из приятных, и оно меня совсем не красит.

– Да, но нового ничего не скажу, – поморщилась Вера. – Ходят слухи, что помещик не упускал случая воспользоваться бесправием своих крепостных в известном смысле. Есть зафиксированные со слов крестьян воспоминания: якобы он отправил жену с детьми в старую усадьбу, а сам завёл в поместье целый гарем. Беременных девушек отсылал в дальние деревни, чтобы скрыть следы. Но, говорят, барин был не злой: дворню почём зря не сек, а любимиц щедро одаривал.

Я почувствовала, как к лицу приливает жар. Вера заметила моё смущение и улыбнулась:

– Впрочем, после революции очернять дворян стало нормой. Вспомните хотя бы, как полоскали имя Николая II и его семьи, как высмеивали их в карикатурах. Иногда эти истории были преувеличением, а чаще всего – просто выдумками, подогретыми классовой ненавистью.

Я кивнула: истина, скорее всего, где-то посередине, и переключилась на другие экспонаты. Здесь собрали всё: от крестьянской утвари и орудий труда до прялки, точь-в-точь как та, что пылилась на чердаке моего дома в Ромашино. А ещё я увидела коллекцию самоваров, корзины и другие плетёные штуки, старинную посуду, одежду и обувь, швейные машинки, музыкальные инструменты. Дальше – макеты паровозов Николаевской железной дороги и стенды, посвящённые Великой Отечественной войне. Я так увлеклась, что совсем забыла, зачем пришла.

Спустившись вниз, я сфотографировала снимок Троицкой церкви – такой, какой она была до разрушения. Вера помогла мне зарегистрироваться в электронной библиотеке и показала, как ею пользоваться.

– Рекомендую почитать книгу Максима Ильича Калистратова «Явления множественных жизней», – посоветовала она, отправляя мне ссылку. – Издание редкое, но сейчас нам доступно почти всё – какое счастье, не правда ли? Автор, конечно, мистик, зато таких подробностей о нашем крае больше нигде нет.

Я поблагодарила Веру и тут же записала всё в телефон.

– Жаль, в музей Калистратова сегодня уже не успею, – вздохнула я, глядя на экран.

Библиотекарь на мгновение задумалась, а потом просияла:

– Почему же? – она испытующе посмотрела на меня. – Если вам действительно интересно, я могу устроить.

– Не хотелось бы вас утруждать, – ответила я, всё ещё не понимая, к чему она клонит.

Вера взмахнула рукой, призывая к терпению, и быстро набрала номер:

– Виктор Степаныч, дорогой, ты ещё здесь? Ага... Тут такое дело: знакомая хочет попасть на дачу Калистратова. Поможешь?

Она закончила разговор и торжествующе улыбнулась:

– Всё будет! Мерлов – не только художник и резчик по дереву, музей Калистратова во Флогино под его присмотром. Он сейчас в Алексеевке, так что сам вас отвезёт и всё устроит.

– Во Флогино?! Я думала, это в Алексеевке.

– Нет, – покачала головой Вера. – Дача была во Флогино, в ней музей и устроили. Это недалеко. Как раз успеете на вечерний автобус. Сегодня выходной, Степаныч заезжал по делам, вас и захватит.

– Неудобно как-то, – замялась я. – У человека выходной, а тут я.

– Что вы! – Вера заливисто рассмеялась. – Он же фанат Калистратова. Его хлебом не корми – дай кому-нибудь о нём рассказать. А в музее всё равно пусто.