Во имя клятвы

– Стоять.

Голос был ледяной, будто металл.

Она застыла, сердце ударило в горло. Медленно обернулась. Коррадо смотрел прямо на неё. Его глаза сверкнули в полумраке, как два лезвия.

– Что ты тут делаешь? – каждое слово хлестнуло, как удар кнутом.

– Я… я случайно… – она заикалась, сжимая стакан так, что пальцы побелели. – Услышала… подумала, что…

Ренцо усмехнулся:

– Смотри-ка, у нас зритель появился. Маленькая Валенти.

Коррадо шагнул ближе. Он был выше, сильнее, страшнее, чем в её воспоминаниях. Его взгляд прожигал, дыхание было холоднее ночи.

– В этом доме нет «случайно», – произнёс он, нависая над ней. – Здесь случайность зарывают под землю.

Катерина дрожала, но не отвела взгляд.

– Я не хотела…

– Хочешь или нет, – перебил он, – мне плевать. Ты здесь – значит, ты принадлежишь этому дому. И если ещё раз сунешь нос, куда не просят…

Он склонился ниже, почти касаясь её уха, и его голос стал шёпотом, но от этого ещё страшнее:

– …я сам вырою для тебя яму.

Ренцо ухмыльнулся:

– Жёстко, брат. Но зато по делу.

Коррадо выпрямился, бросил взгляд сверху вниз – холодный, окончательный.

– Убирайся.

Катерина рванула вверх по лестнице, почти не чувствуя ступеней под ногами. В груди горело, голова кружилась.

В своей комнате она упала на кровать и впервые позволила себе расплакаться. Слёзы текли сами, а в голове звучали его слова: «Ты часть этого».

И именно тогда она поняла: если они останутся здесь, её мать и она сами станут мишенями этого мира.

Катерина лежала в темноте и не могла уснуть. Казалось, стены давят, воздух стал тяжелым, и даже сад за окном – её любимое место – больше не казался тихим.

Он пытал человека. Хладнокровно. Спокойно. Как будто пил чай…

Она закрыла глаза, но перед ними вставали руки Коррадо, в крови, его цепочка с пулей, блеск глаз.

Стук в дверь заставил её вздрогнуть.

– Катерина? – голос был тихий. Армандо.

Она вскочила, распахнула дверь. Он стоял босиком, в рубашке нараспашку, сам бледный, глаза красные.

– Ты тоже не спишь? – прошептала она.

– В этом доме вообще кто-то спит? – горько усмехнулся он. – Можно к тебе?

Она кивнула. Они прошли в комнату, присели на край кровати. Тишина между ними висела, но не давила. Армандо провёл рукой по лицу:

– Я слышал… крики. Ты тоже?

Катерина не выдержала и прошептала:

– Я видела. Он… пытал.

Армандо закрыл глаза, стиснул зубы.

– Я знал. Всегда знал, что он такой. Но видеть… – он резко вдохнул. – Коррадо железный. Он будто не человек.

– Ты его брат, – сказала Катерина. – Ты ведь можешь…

– Нет, – перебил Армандо резко. – Я не могу. Ты думаешь, у меня есть выбор? – он посмотрел прямо на неё, и в его глазах было столько боли, что у неё сердце сжалось. – В этой семье у тебя нет выбора. Либо ты один из них. Либо ты враг.

Катерина опустила голову:

– Тогда мы оба враги.

Он посмотрел на неё, а потом внезапно улыбнулся, криво и горько.

– Знаешь, когда ты рядом, я впервые не чувствую себя один. Ты другая. Ты живая. – Он коснулся её руки, несмело, словно боялся обжечься. – Держись за это. Не позволяй им забрать из тебя свет.

Катерина сжала его ладонь.

– А ты?

– Я? – он горько рассмеялся. – Я уже наполовину в их аду. Но, может, если рядом будешь ты… я не сгорю.

Они сидели долго, не говоря ни слова. И только в этот миг она поняла: в этом холодном доме у неё всё же есть союзник.

Глава 5

Сицилия жила морем и солнцем, но в доме Нери свет почти не касался стен. За толстыми шторами царил полумрак, и Катерина всё чаще ловила себя на том, что задыхается. Прошло несколько месяцев с тех пор, как мать переехала сюда женой Вито. Несколько месяцев – и жизнь изменилась до неузнаваемости.

Дом стал клеткой.

Катерина привыкла к свободе: к утренним прогулкам в саду, к книгам в тишине, к тому, что могла просто уйти на улицу без вопросов. Теперь каждая её попытка выйти встречала преграду. Всегда рядом кто-то из людей Нери: охранник в чёрном костюме, слуга с пустым взглядом, тень. Даже в школу её сопровождали, и это раздражало сильнее всего.

Ей было пятнадцать. Возраст, когда мир должен открываться. Но этот дом закрывал.

Сегодня вечером она решила хотя бы пройтись по саду – одному из немногих мест, где чувствовала себя живой. Надела простое светлое платье, собрала волосы в косу, взяла блокнот и карандаш. Хотела присесть у фонтана и порисовать розы, которые Роза высаживала под окнами.

Она спустилась по мраморной лестнице и уже почти прошла через холл, когда услышала за спиной шаги.

– Куда ты? – голос резкий, уверенный, без намёка на мягкость.

Катерина остановилась. Сердце ёкнуло. Медленно обернулась.

Коррадо.

Он стоял на середине лестницы, опершись рукой о перила. Чёрная рубашка была расстёгнута на груди, обнажая татуировки, уходящие на плечи. На шее – тяжёлая цепочка с кулоном-пулей. Его взгляд прожигал, словно он уже знал ответ, но хотел услышать из её уст.

Катерина выпрямилась.

– Это не твоё дело, – сказала она резко. – Я не обязана тебе ничего объяснять.

Его шаги гулко отозвались по мрамору. Он медленно спустился вниз, и каждый шаг будто давил ей на грудь. Остановился перед ней, слишком близко, так что она почувствовала запах табака и металла.

– Повтори, – тихо сказал он.

– Я не обязана… – голос её дрогнул, но она собралась. – Тебе.

– Ошибаешься, – Коррадо наклонился чуть ближе, его голос был хищным шёпотом. – В этом доме ты обязана отвечать на каждый вопрос. Особенно мой.

Она вскинула подбородок, стараясь не показать страх.

– Ты не имеешь права!

Его глаза сузились.

– Имею. Здесь всё, что дышит, живёт по нашим правилам. Ты думаешь, что твоя мать – исключение?

Катерина сжала блокнот так сильно, что ногти впились в картон.

– Не трогай её.

– Она сама выбрала, – холодно ответил он. – И теперь выбрала и ты.

– Я ничего не выбирала! – выкрикнула она. – Меня никто не спрашивал!

– Правильно, – сказал он. – Потому что твой голос здесь ничего не решает.

Она задохнулась от ярости.

– Ты… монстр.

Он замер на секунду, потом угол его губ чуть дрогнул. Не улыбка – тень чего-то опасного.

– Правильно, – кивнул он. – Монстров не трогают. Монстры едят тех, кто забывает, где их место.

Катерина отступила на шаг, но споткнулась о край ковра и едва удержалась. Он не двинулся помочь. Только наблюдал – пристально, холодно.

– Я… не боюсь тебя, – выдохнула она, хотя сама почувствовала, как руки дрожат.

– Боишься, – ответил он спокойно. – Просто ещё не поняла этого.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся её блокнота.

– Что это?

– Рисунки, – коротко сказала она.

– Розы? – он приподнял бровь. – В доме, где правит кровь?

– Потому что хоть что-то должно быть живым, – вырвалось у неё.

Он задержал взгляд на ней дольше, чем обычно. Потом отнял руку и отступил.

– Иди, – сказал он. – Но не одна.

Из тени вышел Марко, тот самый, что недавно принял присягу. Встал рядом с ней, словно тень.

– Что? Нет! – Катерина резко повернулась к Коррадо. – Я не хочу, чтобы меня сопровождали, как преступницу!

– Это не выбор, – отрезал он. – Ты выходишь из комнаты – за тобой тень. Ты идёшь в школу – за тобой тень. Ты пьёшь воду – и у воды есть тень.

Она тряхнула головой, едва сдерживая слёзы.

– Ты… сковываешь меня!

– Я сохраняю тебе жизнь, – холодно сказал он. – Когда-нибудь ты это поймёшь.

– Никогда! – выкрикнула она и выбежала во двор, чувствуя на спине взгляд – как клеймо.

Прошли часы. День сменился вечером. В доме царила тревожная тишина. Вито и Альма уехали днём на встречу – официальную, с другими семьями, как сказал Вито. Катерина провела вечер в комнате, не в силах избавиться от слов Коррадо. «Монстр». Она сама это сказала, и сама же теперь боялась, что он докажет правоту.

Она сидела у окна, вглядываясь в сад. Марко стоял у ворот, будто охранял её даже на расстоянии.

Часы пробили десять, потом одиннадцать. Машина родителей всё не возвращалась.

Катерина вышла в коридор. Дом был странно тихим. Обычно в это время слышались голоса, шаги, звон бокалов. Но сегодня – тишина, густая, как в подвале.

Она спустилась вниз и увидела в гостиной: Ренцо стоял у камина, Коррадо сидел в кресле, держа бокал виски. Армандо – у стены, с мрачным лицом.

Они подняли головы одновременно.

– Что случилось? – спросила она.

Молчание длилось секунду. Первым заговорил Ренцо:

– Машину обстреляли.

Катерина застыла на пороге гостиной, не веря ушам.

– Что? – голос сорвался, стал тонким. – Повтори.

Ренцо медленно сделал глоток вина, лениво посмотрел на неё поверх бокала.

– Машину обстреляли, – произнёс он почти равнодушно. – Мать и Вито. Ни один из них не вернулся.

– Нет! – Катерина качнула головой, шагнула вперёд. – Нет, вы врёте… Это… это не может быть правдой!

Она посмотрела на Коррадо, словно ища опровержения. Но тот сидел спокойно, с бокалом в руке, и его голос прозвучал, как приговор:

– Это правда. Их больше нет.

Мир рухнул. Катерина бросилась к нему, вырвала бокал и с силой швырнула об пол. Стекло разлетелось о мрамор, брызги вина растеклись красным, будто кровь.

– Верни её! – крикнула она и ударила его кулаком в грудь. – Верни маму!

Коррадо поднялся мгновенно. Одним движением схватил её за запястья, рывком прижал к себе, так что она оказалась зажата между его телом и столом. Его пальцы врезались в её кожу, взгляд – ледяной, чужой.

– Успокойся, – процедил он. – Сейчас же.

– Это ваша вина! – кричала она, бьющаяся в его руках. – Ваша семья! Ваша кровь! Вы всё отняли у меня! Если бы не вы, она была бы жива! Вы!

– Хватит, – он сжал её сильнее. – Ещё одно слово – и ты замолчишь навсегда.

– Ты монстр! – закричала она ему в лицо, слёзы катились по щекам. – Весь ваш дом – чудовища!

– Дом – это сила, – холодно бросил Коррадо, наклоняясь ближе, так что его дыхание коснулось её щеки. – А сила не плачет.

Она дёрнулась, пытаясь вырваться. Он рывком оттолкнул её – не так, чтобы бросить на пол, но достаточно резко, чтобы она едва удержалась на ногах.

Ренцо присвистнул и криво улыбнулся:

– Осторожнее, девочка. Он и правда чудовище. И чудовища не любят, когда их трогают.

– Я вас ненавижу! – выкрикнула Катерина, сжимая кулаки. – Всех вас! Из-за вас её нет! Из-за вас я одна!

– Ненависть – это тоже связь, – сказал Коррадо, снова поднимая бокал с подноса. – Значит, теперь ты действительно наша семья.

– Я не ваша семья! – её голос сорвался в крик. – Никогда!

Коррадо медленно сделал глоток и, не отводя взгляда, произнёс:

– Ты под крышей Нери. Это значит одно: ты наша. Хочешь или нет.

Она замерла, дрожа от слёз и ярости.

– Хватит! – Армандо не выдержал, шагнул вперёд и встал рядом с Катериной, заслонив её собой. – Она только что потеряла мать! Ты вообще слышишь её?

– Слышу, – спокойно ответил Коррадо. – И именно поэтому говорю: хватит. Хватит истерик. Хватит слов. В этом доме слабость не прощают.

– Она ребёнок! – выкрикнул Армандо.

– Она Валенти, – отрезал Коррадо. – В доме Нери. Здесь нет детей. Здесь есть только выжившие.

Тишина ударила тяжелее любого крика.

Катерина опустилась на колени, закрыв лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы.

– Я не могу… – шептала она. – Без неё я не могу…

Армандо опустился рядом, обнял её за плечи, прижал к себе.

– Тише, – говорил он, глядя на братьев. – Я с тобой. Ты не одна.

Она вцепилась в него, рыдая в голос.

А Коррадо всё так же стоял, каменный. Его лицо не дрогнуло ни разу.

– Добро пожаловать во взрослую жизнь, – сказал он глухо. – В ней никто не спрашивает, хочешь ты этого или нет.

И ушёл, оставив её сломленной в объятиях младшего брата.

Катерина сидела в своей комнате на краю кровати, сжав колени руками. Тишина давила сильнее, чем крики. Казалось, даже стены знали, что дом осиротел, и теперь ждал чего-то страшного.

Слёзы уже высохли, оставив солёные дорожки на щеках. Она смотрела в одну точку – в зеркало напротив, где отражалась девочка с пустыми глазами.

Дверь тихо скрипнула.

– Можно? – голос был осторожный, почти шёпотом.

Она подняла голову. Армандо.

Он вошёл, не дожидаясь ответа, и закрыл дверь за собой. Подошёл медленно, словно боялся её напугать, и присел рядом. Его рука легла ей на плечо – лёгкая, но тёплая.

Катерина всхлипнула и отвернулась.

– Я… я не могу без неё. Она была всем, Армандо… всем.

Он придвинулся ближе, обнял её крепче, позволив ей уткнуться в его плечо.

– Я знаю, – прошептал он. – Я знаю, Катя. Я тоже её любил. Она была светом в этом доме… хотя ты, может, и не веришь.

Её пальцы сжали его рубашку.

– Почему… почему всё так? Почему всё рушится, где бы ни был ваш дом?

Он прикрыл глаза, качнул головой.

– Потому что это не дом. Это крепость. А крепости живут войнами.

Она замерла, глядя на него.

– Но ведь теперь всё закончится? Смерть… остановит это?

Горькая усмешка тронула его губы.

– Нет, Кэт. Наоборот. Теперь всё только начинается.

Он посмотрел прямо в её глаза, и в его взгляде не было обычной мягкости – только серьёзность, слишком взрослая для его пятнадцати.

– Слушай меня. В ближайшие дни лучше тебе держаться тише воды, ниже травы. Не спорь. Не бросайся. Не высовывайся. Поняла?

– Зачем? – её голос дрогнул.

– Потому что Коррадо будет действовать. – Армандо сжал её руку. – Он хочет убрать Бруно Косту. Поставить Ренцо капо. Переделать всё, как считает нужным. Но старый лис так просто не сдастся. Он начнёт хитрить, может даже мстить. И если ты попадёшься под горячую руку… тебе не поздоровится.

Катерина прижала ладони к лицу.

– Я не хочу жить в этом доме… я не хочу! – её голос дрогнул, сорвался. – Ваш отец умер. Почему вы так спокойны? Разве это ничего не значит для вас?

Армандо замолчал на секунду, но не отвёл взгляда. В его глазах не было слёз, только усталость.

– Потому что нас никогда не учили плакать, Кэт. Это роскошь, которую этот мир не позволяет. Даже если бы мы захотели – здесь за слёзы расплачиваются кровью.

Он вздохнул, провёл рукой по её плечу.

– И ещё… – голос стал глуже. – Отец никогда не был тем, кого можно было любить. Для него власть всегда была важнее семьи. Нас он растил не лаской, а жестокостью. Он не оставил нам воспоминаний, за которые стоило бы держаться.

Катерина смотрела на него широко раскрытыми глазами, а Армандо тихо добавил:

– Так что нет, мы не будем страдать, как ты. Но мы будем жить. Потому что другого выбора у нас нет.

Он развернул её к себе, положил ладони на её щеки.

– Слышишь меня? Ты не одна. У тебя есть я. Что бы ни случилось, я рядом.

Катерина уткнулась в его грудь, разрыдавшись, но впервые за день почувствовала, что дышит.

Армандо гладил её по волосам, тихо повторяя:

– Ты справишься. Мы справимся. Только не теряй себя, Кэт. Обещай мне.

Она шепнула сквозь слёзы:

– Обещаю…

Глава 6

Похороны были короткими и тяжёлыми. Люди приходили с цветами, говорили слова, которые редко доходили до сердца, и расходились, как вода по камням. Катерина шла за гробом тихо, обнявшись за сердце; её мир, тот самый маленький мир с матерью и садом, сжался и исчез. После–только дом Нери. После–пустота, которую никак не заглушить.

Дни вытекали один за другим одинаково: ритуал траура, лица, полные вежливости и равнодушия, затем вечерние сборы, где обсуждали дела, долги, перемены. Коррадо действовал быстро. Он не говорил громко о своих планах, он не устраивал показательных судов – ему не были нужны зрители. Он шёл и делал. С поля по полю, с поста на пост. Бруно Коста – старый капо, у которого были годы и привычки, – сдержанно ушёл словно по собственному желанию, но все понимали: его отставили. Он собрал вещи, оглянулся и сказал на прощание тихо, холодно и без мольбы:

– Мальчики часто думают, что они уже мужчины. Но чаще всего падают именно те, кто уверен в себе. Помни эти слова. Земля не забывает шагов.

Коррадо посмотрел прямо в его глаза и ответил ровно, без вкраплений эмоций:

– Пусть земля запомнит, как я на ней стою.

Эти слова не были болтовнёй – они висели в воздухе как афоризм, как приговор. С того дня власть в доме поменялась. Коррадо не праздновал. Он действовал. Он перетасовывал кадры, менял правила, вводил новые порядки. Те, кто был рядом и смирился, остались. Те, кто не захотел подчиняться – получили путь прочь или тихую смерть. Так работала система.

Катерина смотрела на всё это из своего угла, из-за окон своей комнаты. Она видела, как дом превращается в машину: ходы и решения отдаются быстро, без душевных разговоров. Её душа рвалась, но никто не слышал рёва; в этом доме крик затухал, как эхо в пустой шахте. Она пыталась держаться, но каждый вечер падала на край кровати и плакала в подушку. У неё была одна поддержка – Армандо. Он приходил, садился рядом, приносил ей скромную еду, говорил тёплые слова, иногда шутил, иногда молчал. Он был её островом в море из стали.

– Держись, – шептал он однажды утром, когда она едва смогла встать. – Я рядом.

Она верила. Она цеплялась за него, как тонущая за спасательный круг.

Некоторые дни пролетали туманно: встречи, звонки, прибытие новых людей в дом. Коррадо показывал, что он хозяин. Он назначал, он отрешённо говорил, и люди слушали. Его власть не была сценической – она была практической; она проявлялась в распоряжении охраной, распределении аренд и домов, в слове, которое и было законом. Он бился за доверие не словами, а решениями, которые, даже жестокие, приносили результат. Люди боялись и уважали – и, что важнее, исполняли.

Между делами и койками тянулся месяц, холодный и безрадостный. А она всё сидела в комнате и считала дни. В голове уложились одни и те же вопросы: почему, как дальше, где выход. Армандо был рядом. Он был медленен в своих реакциях, но старания его были искренними.

На следующий вечер Коррадо вызвал Армандо. Без предупреждений, без праздничного слова. Просто позвал в свой кабинет – тот самый, где, казалось, всегда пахнет табаком и хладнокровием.

– Идёшь, – сказал Коррадо, когда они встретились в полутёмном коридоре. Его голос был мягким, но в нём жила сталь. – Время пришло.

Армандо остановился. Его лицо побелело, в глазах мелькнул страх.

– Я не готов, – честно сказал он.

– Ты никогда не будешь готов, – ответил Коррадо. – Но готовность – это не про нас. Готовность – про слабых. Мы делаем то, что должно быть сделано.

Они вошли в кабинет. В комнате был длинный стол, и на нём лежала цепочка с кулоном-пулей – та самая, которую использовали при присягах. Свечи отбрасывали тёмные тени, и в этих тенях стояли люди – молчаливые, готовые исполнить ритуал. Бруно уже ушёл, но на столе, как память, лежал старый кожаный чехол с документами, которые переходили от руки к руке. Ренцо сидел в углу, нежно потирая виски. Марко стоял у двери, выпрямленный как автомат. И Коррадо – тот, кто решает – стоял рядом со столом, спокойно и без улыбки.

– Ты должен понять, – начал он тихо. – Это не развлечение. Это жизнь. Мы не оставляем выбора.

– Я не… – Армандо задыхался. Он пытался дышать ровно, но ладони его дрожали. – Я не хочу.

– Много людей умно отказываются, – сказал Коррадо. – Мало кто при этом остаётся жив. Ты не один такой.

В кабинете опустилась тишина. Слова, как сталь, висели в воздухе. Он открыл рот, чтобы сказать что-то провокационное, но Коррадо сделал шаг вперёд и сказал:

– Кровь будет твоим ключом. Верность – твоим щитом.

Фраза прозвучала не как проповедь, а как приговор. Армандо почувствовал, как жар поднимается к лицу. Он вспомнил мать, дом, её смех и то пустое счастье, которое уже не вернуть. Он вспомнил Катерину, плачущую на кровати. И он понял, что его выбор – не быть трусом, или, по крайней мере, не умирать от трусости.

– Повтори, – сказал Коррадо.

Армандо взял нож. Он уже видел этот ритуал в лицах, в жестах. Это был ритуал, где кровь вымывала сомнения, где плоть подтверждала принадлежность. Он приложил лезвие к ладони. Дрожь прошибла его. Но он вспомнил то, что Катерина написала однажды в тетради: «Если тебя хотят забрать, запомни себя сильнее». Он подумал о ней. И провёл ножом по коже.

Капельки на серебре. Тот звук – как капли дождя по листу металла. Он не кричал, хотя слова рвались тяжёлыми и сладкими:

– «Моя жизнь – семья.

– Моя смерть – предательство.

– Клятва на устах – кровь на руках.»

Слова, прорвавшиеся из горла, звучали пустынно и верно. Он их сказал, и в этот момент металл на шее щёлкнул – цепочка объявила нового. Коррадо опустил взгляд, а затем, как будто прочитав в глазах зрителей, добавил:

– Хорошо. Теперь держись.

Армандо упал на стул, и кто-то подал ему воду. Он смотрел в пол, а внутри что-то умирало и возрождалось одновременно. Он был другим – не потому, что хотел, а потому, что его заставили.

Вечером, после ритуала, Коррадо вызывал Катерину. Он делал это спокойно, как если бы отправлял на рынок приобрести хлеб. Она пришла, не зная, чего ожидать. В комнате он сидел за столом, бумаги в стопке, глаза усталые, но с той решительностью, которая не знает уступок.

– Садись, – сказал он.

Её ноги были ватные. Она опустилась на стул. Голос был у неё тонкий.

– Что ты хочешь? – спросила она.

– Прекрати носить на себе скорбь, – ответил он холодно. – Она тебя тянет вниз. Это мешает. И мешает мне.

– Ты не имеешь права… – она не успела договорить.

– И правильно, – он вставал, подошёл к окну, повернулся и произнёс прямо: – Ты уезжаешь.

– Куда? – сказала она, хотя в глубине души ждала подобного. Её мысли скакали ища лазейку, но её мир теперь был закрыт как шкатулка.

– В пансионат, – коротко. – Закрытая школа-интернат под патронажем одной из наших домов. Там ты будешь жить, учиться, и никому не помешаешь. Я не хочу, чтобы ты путалась у меня под ногами. Ты – лишний фактор. Ты – слабость, которую хозяин не терпит.

Она замерла. Ушам не верилось, что слышит это от него. Гнев вспыхнул, но сразу же сменился таким же холодом, как и его слова.

– Ты ссылаешь меня? – тихо спросила она, как будто ждала ответа, который её не мог утешить.

– Я посылаю тебя туда, где ты будешь вне моей поверхности. Я забочусь о том, чтобы ты выросла не в тени моей власти, – произнёс он ровно. – Вернёшься только когда я решу. Это не наказание. Это порядок.

Она чувствовала, как в груди образуется пустота. С одной стороны – облегчение, что дальше не будет постоянного присутствия дома, из которого уже была выгнана её мать. С другой стороны – предательство: уходить от Армандо, который ей стал всего ближе и дороже. Она представила себе дни в пансионате, новые лица, новые правила. Она думала: уехать, чтобы не смотреть в глаза людям, но уйти навсегда от того, кто остаётся в этом доме.

– А Армандо? – выдавила она из себя. – Он останется?

– Он – Нери, – отрезал Коррадо. – Он остаётся. Он – часть нового порядка. Он сделает выбор, как и все остальные. Но ты будешь в безопасности. Мы найдём для тебя охрану. Мы обеспечим все условия. Ты вернёшься, когда я скажу.

Её руки сжались в кулаки. Она ловила себя на мысли: как он спокойно распоряжается её судьбой и судьбой людей вокруг, как будто это игра в шахматы, где фигуры говорят не больше, чем блеск на мраморе. Она хотела крикнуть, хотела обнять его и умолять, но в горле было нечто иное. Горечь. Чувство предательства, которое холодно режет.