Два выстрела

— Будь я мужчиной — ты была бы против меня? — спросила я.

— Конечно н… То есть д… Ты — другое дело, Адель. Ты не мужчина, так что какая разница, — отмахнулась Ливи, улыбаясь.

А я отняла руки. Непроизвольно. Подруга изменилась в лице.

— Прости, — тут же сказала я. Но руки обратно не протянула.

У самой меня тем временем сердце кровью обливалось. Дело не в том, что моя подруга решила бороться против плохого. Конечно, не в этом! Но в другом. В том, что, кажется, она делает это из-за обиды. Обиды на Лукаса, и не видит границ своей борьбе. Защищать права женщин — это хорошо. Но как насчет прав мужчин? Разве из-за того, что они мужчины, они должны подвергаться подозрениям и ненависти? Разве это не нарушение презумпции невиновности? Нельзя всех мужчин приравнивать к преступникам и моральным инвалидам просто потому, что они мужчины. Равноправие не должно выливаться в мужененавистничество, будь то в шутках или всерьез! Это неправильно.

Дело не в целях, а в том, как Ливи собралась это делать и с каким отношением. И мне страшно. Просто страшно за нее. И кажется, мне не передать этот ужас.

Ощущение, словно у тебя на руках умирает человек, и ты ничего не можешь сделать, а человек лишь продолжает делать все обратное от спасения и не слушает тебя, будто не хочет понимать очевидного. И все, что тебе остается, — это надеяться, что человек действительно будет счастлив, раз избрал для себя такую жизнь… И ты можешь советовать, пытаться помочь, но этот выбор он должен принять сам. Ведь даже Бог не отнимает у людей выбора, верить ли в Него. Хотя это самый важный вопрос в жизни человека перед Ним.

— Адель! — окрикнул меня Эрвин.

Я обернулась. К нам шел Харрис, который, кажется, наконец освободился. Он посмотрел на часы.

— У нас полчаса осталось. Прощайся и поехали.

Что-то внутри теплом разлилось от осознания, что Эрвин даже в ссоре идет в церковь ради меня.

— Правильно, иди, — с отвращением в голосе сказала Ливи. — Но потом не говори, что я не предупреждала. Все они просто используют нас, манипулируя. Вот увидишь.

Внутри что-то сжалось в одну точку, и я отвела взгляд, не зная, что же мне со всем этим делать. Что мне делать с Ливи.

Я обняла подругу, резко и отрывисто, а потом быстро зашагала к Эрвину. Тот, лишь удостоверившись, что я подошла, отвернулся и зашагал в кабинет. Ни улыбки, ни привета. Ноль реакции.

— Я заберу кое-что, и можем ехать, — только кинул он, когда мы зашли уже в знакомое до боли помещение.

Эрвин подошел к столу раньше меня, бросил на него папку, и, пока я шла следом, что-то начал делать на ноутбуке, стоящем на столе. Я машинально сделала шаг ближе, чтобы увидеть экран, но в тот же момент он резко — с тихим щелчком — опустил крышку. Без объяснений, просто закрыл, как будто это было само собой разумеющимся. Он даже не посмотрел на меня, сразу потянул ноутбук ближе к себе и развернул так, чтобы экран оказался полностью от меня закрыт.

Мое сердце замерло, потому что я задумалась. Ведь я действительно почти ничего не знаю об этом человеке. И все эти слова Ливи…

Эрвин тем временем стал что-то делать на втором ноутбуке. У него их было два. Один всегда был в офисе, а второй он забирал с собой.

— Эр?

— Да? — не поднимая головы, спросил он.

Я вздохнула. Я вообще не знаю, почему хочу сказать это, но...

— Ты честен со мной?

Эрвин застыл, смотря на монитор, и перестал печатать на клавиатуре.

— Что за вопрос?

— Просто... Неважно. Ты же честен? Я не хочу тебе не верить, но просто...

— Говори прямо, — наконец взглянул на меня Харрис, нахмурившись.

Я набрала в легкие воздух и прикрыла глаза.

— Скажи. Прошу. Это ведь не ты подсылаешь угрозы? Ты же не желаешь мне вреда и не пытаешься просто втереться в доверие?

В ответ — молчание.

Да, Адель. Спрашивать у объекта подозрений о том, не он ли делает то, в чем его обвиняют — самое логичное действие из всех! То же самое, что спросить у ребенка, не он ли съел все конфеты из ящика.

— Ты сам говорил о том, что слабостью могут воспользоваться, — напомнила я мужчине. — Злился, когда я противилась твоим принципам в бизнесе. И ты же говорил все это не просто так. И я подумала, может... Ты честен со мной, Эрвин?

Эрвин дрогнул. Еле заметное движение, которое практически разбило мне сердце.

— 4:3, — коротко сказал мужчина, а затем встал.

А вот теперь он смотрел на меня. С осуждением.

Кажется, я совершенно не гожусь для общения с людьми. Я просто всех раню вокруг. Но Эрвин не уходил, а просто стал что-то снова быстро искать в ноутбуке.

— Как дела с расследованием? — спросил мужчина злым голосом.

Хотя бы не просто замолчал. И на том спасибо.

— Никак. Тупик, — ответила я.

— Ясно, — ответил Эрвин.

Я выдохнула.

— Почта ничего не дала, — сказал Эрвин, а затем подошел к углу комнаты. Там стоял принтер. Тот стал что-то печатать. — Я отдал адрес нескольким хакерам, но ничего не помогло. Тут тоже тупик.

Я разочарованно выдохнула и поджала губы. Как же меня все достало.

Эрвин тут же заметил это.

Он чуть покачал головой, но уже без прежней жёсткости — как будто внутри у него что-то переключилось. Взгляд, ещё минуту назад собранный и холодный, стал мягче, спокойнее. Он не стал ничего добавлять, просто на секунду задержал на мне внимание, будто проверяя, насколько сильно меня задело.

И только потом уголки его губ едва заметно дрогнули — не полноценная улыбка, скорее тень её. Но это уже что-то, не так ли?

— Не волнуйся. Мы справимся и найдем преследователя. Это я тебе обещаю. Выше нос, Адель Берни. И не такие неудачи переживали.

Эрвин подошел ко мне с бумагами, которые только что распечатал. Я села на край стола, Эрвин не возражал. Но мне так и хотелось просто забыть обо всем на свете. Хотелось расплакаться. Насколько выжата за этот день я была.

И, видимо, Эрвин это понял. Он же всегда был чуток к моим эмоциям, даже тогда, когда презирал и ненавидел. А сейчас, быть может, он решил забыть на вечер о наших разногласиях, видя, что на них сил у меня нет, и просто побыть одной командой хотя бы пару часов? Должно быть так. Иначе объяснить перемену в Харрисе я бы не смогла.

— Устала? — словно прочитав мои мысли, спросил мужчина.

Я кивнула.

— Ничего. День уже подходит к концу. Скоро сможешь отдохнуть, ангел мой.

От привычного и родного прозвища стало еще теплее. Как же прекрасно иметь рядом человека, который готов поступиться гордостью. И как бы ни было странно, этим человеком был Эрвин Харрис.

— К слову, пока мы в офисе. Подпиши эти документы. Это по делу Фелтона. И поедем в твою церковь.

Я, чувствуя, как уже коленки подкашиваются, слезла со стола. Эрвин протянул документ и указал пальцем на место, где нужно поставить подпись. Я быстро подписала, желая даже не думать о работе. И как только ручка оторвалась от бумаги — я отдала документ своему генеральному директору.

— Поздравляю.

— С чем? — недоуменно спросила я.

Тон Харриса обжег меня. Мужчина снова вернулся к холодной интонации, с которой мы начали. Будто в предыдущую минуту и не было того оттенка тепла, благодаря которому мне так хотелось перестать быть сильной и держать себя собранной, и просто расслабиться рядом с тем, кто готов быть сильным за нас двоих.

Взгляд Эрвина был так серьезен, как никогда. Ни ухмылки, ни улыбки, ни даже намека на радость. Будто он вовсе перестал быть человеком, и теперь из него вытянули все, что делало его живым.

— С тем, что только что переписала на меня свою компанию.

Глава 52.

Меня предали.

Я смотрела в глаза человеку, которого искренне уже считала близким себе, и не видела в них абсолютно ничего знакомого. Только отстраненность и больше ничего. Кажется, я действительно никогда не знала этого человека.

Больно было не от потери компании. Вовсе нет. А от понимания, что я ему доверяла. А единственное, что он преследовал все это время, — просто прибыль. Просто отобрать компанию у наивной девушки, которой все досталось по наследству. Просто деньги. А все остальное было фальшью. А я была наивной дурой. И ничего это все не «просто».

Харрис смотрел на меня так холодно, что я не находила в себе сил что-то сказать. Нет. Не потому, что боялась. А потому, что перед глазами проносились все самые хорошие и ценные моменты. Как Эрвин вез мою кошку в ветеринарную клинику, хотя самому ему было с большей вероятностью на нее плевать. Как пошел со мной в церковь, потому что это было важно для меня. Как смотрел со мной фильм про Христа. Как выслушивал мои слезные извинения за плохое отношение к нему и как он сам шел навстречу, наступая на гордость. Как Эрвин улыбался, называя меня жабой буквально позавчера. Как он придумывал разные подколки. Как на этой неделе мы играли вместе в «Монополию», и, как ни удивительно, я выигрывала, а Эрвин чертыхался, говоря, что это глупая игра и в жизни все работает не так. Как читал лекцию о том, что вероятность найти несколько тысяч рублей в кошельке в кустах ничтожно мала, а мне эта карточка попадается уже несколько раз за игру. Как смеялся, пытаясь помешать мне своровать у него деньги из игры.

Каждый смех. Каждая улыбка. Каждый блеск в глазах, что я замечала и ценила, — вдруг казались смешными на фоне пустых глаз, на которые я смотрела сейчас с пониманием, что все, что было ранее, на самом деле не существовало. Это все было игрой.

Ливи была права. Эрвин действительно просто втерся мне в доверие. И, скорее всего, даже все эти преследования — все же дело его рук, нужные для того, чтобы усыпить мою бдительность.

В груди вдруг образовалась огромная дыра, в которую провалилось все то хорошее, что я полюбила за последнее время. Но я не чувствовала ничего. Абсолютно. И как показывает практика — это хуже истерик.

Эрвин мог предать в первый же день. Не придумывать ситуации, чтобы сблизиться и заставить довериться. Я бы не глядя подписала документы еще при первых встречах с большей долей вероятности, даже не подумав, что Эрвин действительно тоже против меня. Даже в ненависти он смог убедить меня, что в бизнесе я могу ему доверять. Но он решил пойти дальше. Имитировать дружбу. Имитировать все. Для чего? Чтобы перестраховаться?

А сейчас, увидав, что я в плохом состоянии, а к тому же стала задавать неудобные вопросы, решил скорее осуществить задуманное?

— Выходит, не зря подозревала? — наконец выдавила из себя я и сжала губы.

Но Эрвин Харрис в очередной раз удивил меня.

— Неужели ты до сих пор так ничего и не поняла? — спросил Эрвин.

Я молчала. А еще чувствовала, что понемногу на глаза наворачиваются слезы, чего при нынешнем раскладе я показывать не хотела. Я сжала зубы и приподняла бровь, безмолвно спрашивая, что он имеет в виду.

Эрвин покачал головой. И в этом движении он выглядел будто уставшим. Но, взяв себя в руки, Эрвин выпрямился. Он не отвёл от меня взгляда ни на миг. Только сжал бумагу в пальцах — спокойно.

Раздался хруст, коротко и резко, когда Эрвин разорвал бумагу пополам.

Потом ещё раз — медленнее, с усилием, не разрывая зрительного контакта.

И только когда куски остались в его руках, Харрис на мгновение опустил на них взгляд, словно на что-то уже неважное, и выкинул.

И когда его руки были свободны, Эрвин выдохнул и произнес, снова глядя мне в глаза:

— Я надеюсь, вопрос доверия между нами закрыт.

Эрвин не стал задерживаться, сказав это. Просто схватил пальто и направился к двери. Но я не сдвинулась с места, и Харрис застыл у двери, обернувшись и не понимая, почему я не иду за ним. О его удивлении свидетельствовала приподнятая бровь. Взгляд оставался таким же холодным.

— Нет, — сказала я дрожащим голосом.

И повергла мужчину в шок. Он только что показал делом, что не против меня, разорвал возможность отобрать у меня все.

Я была безмерно счастлива, что не все пережитое было игрой, а это «предательство» — с целью доказать мне то, что я могу доверять ему. С плеч будто гора упала.

Но тем не менее, на мой вопрос мужчина не ответил. И раз уж мы заговорили о доверии, я не отступлю.

— Я спрашивала не об этом, Эрвин Харрис, — я выпрямила плечи.

Эрвин наклонил голову, удивленный. А затем подошел, став напротив меня, засунув руки в карманы пальто, а на его лоб упали пара прядок.

Ему это шло.

— Я слушаю.

— Я спросила, честен ли ты со мной, а не о том, друг ты мне или враг, — пояснила я.

В ответ — молчание. И я поясняю:

— Сегодня ты не дал Кристиану сказать что-то, заткнув его на полуслове, боясь, что это услышу я. Ты что-то скрываешь.

— У всех есть свои секреты, — справедливо заметил Эрвин, и я не могла с ним не согласиться. Потому что мы действительно были друг для друга никем.

— Я знаю. И не требую у тебя их. Хотя мне не нравится, что ты от меня что-то скрываешь. Но я не претендую. Я понимаю, что не имею на это права. Я тебе ни жена, ни девушка. Но я хочу, чтобы ты пообещал кое-что мне. И это не только о бизнесе, — я головой кивнула на мусорку.

Эрвин облизнул губы, ожидая финала этого разговора, вероятно, думая, чем именно это ему обернется.

— Я хочу, чтобы ты пообещал, что ни один твой секрет никогда не будет направлен против меня. И если ты скрываешь что-то, связанное со мной, — ты мне скажешь.

Наконец сказала я то, что было тягостным грузом на моем сердце.

Эрвин выпрямил плечи.

— А если однажды я не сдержу обещание? — спросил Эрвин.

Я приподняла бровь.

— А ты собираешься его не сдержать?

Эрвин усмехнулся.

— Я же должен знать все пункты договора, который подписываю. Что ты потребуешь? Увольнение? Компенсацию? — Эрвин склонил голову. — Что? Какова будет цена?

Я сглотнула. Я не знала. И единственное, пусть это и было глупо, что я могла сказать, это:

— Ничего. Я просто уйду. И больше никогда в жизни я не захочу видеть тебя. Потому что это будет предательством.

Эрвин выпрямился, долго молчал.

— Я сама не люблю обещания, и понимаю, как должно быть это некомфортно. Но, по-моему, вопрос тайн против друг друга — это та вещь, которой быть не должно, по умолчанию, если мы в одной лодке.

Эрвин выдохнул, склонил голову вперед, долго не решался, но в итоге все же тихо сказал, глядя мне в глаза:

— Обещаю, Адель.

И я поверила.

Пару секунд молчания. Я думала, на этом наш разговор закончен. Но Харрис решил иначе:

— Сначала я тебя ненавидел, — открыто сказал он. — Желал худшего. Но теперь все иначе. Я не желаю тебе зла. И я бы отдал все, чтобы ты была счастлива. Я не идеальный. У меня есть серьезные тайны, которые тебе вряд ли бы понравились. — Эрвин сглотнул. Должно быть, такие откровения ему давались, как всегда, тяжело. Эрвин вобрал в себя воздух и выдохнул: — Но ни одна из моих тайн не направлена против тебя. Я готов на все, чтобы ты была в безопасности. И на все, чтобы ты была счастлива. Я часто веду себя как идиот и, должно быть, раню тебя этим, я это не отрицаю. Но и ты меня пойми. Я не так добр и лучезарен, чтобы у меня всегда получалось быть милым и безошибочным. Но знай, что мне не приносит радости быть с тобой в разладе.

Я улыбнулась. Эрвин не смотрел на меня, говоря все это, но это было и не нужно.

— Мне жаль, что когда-то единственным, чем я руководствовался в своих действиях по отношению к тебе, была ненависть. Это было нашей главной ошибкой.

И тут меня осенило. Я приоткрыла рот, поняв, что именно было не так.

Ненависть. Ненависть и любовь. Вот в чем весь смысл.

И вот в чем была наша с Эрвином проблема — в ненависти. Он сказал только что сам: он меня ненавидел и желал зла. И нельзя не заметить, как сильно поменялось отношение ко мне Эрвина, когда эта ненависть исчезла. Он потеплел. Перестал быть настолько груб. И все просто — раньше он меня ненавидел. А теперь нет.

А я? Разве я была лучше? Вовсе нет. Я была в разы хуже. Я знала, что такое любовь, в отличие от Эрвина, который явно испытывает острый дефицит любви. Но я все равно выбрала ненавидеть, презирать. Я считала его жестоким, плохим человеком, не достойным моего внимания. Я была так высокомерна и ужасна. И я тоже ненавидела. Пусть не так открыто, но где-то далеко в сердце.

Мы враждовали. И что это принесло? Кому-то из нас принесла ли хотя бы одна победа успокоение? Нет. Только боль, только раны, которые мы наносили, не щадя друг друга и смотря только на взаимные обиды. Мы защищали свою гордость каждый с таким рвением и силой, что едва ли не разрушили свои сердца и друг друга.

Но «Ненавидящий брата своего находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза» (Первое послание Иоанна 2:11). «Жесток гнев, неукротима ярость» (Книга Притчей 27:4). Все это было про нас.

Но любовь — она меняет все. Любовь в сердце к людям и ближним. Пока ненависть убеждает оттолкнуть, любовь учит протянуть руку. Пока первая ищет чужие ошибки, вторая ищет возможность понять. Пока одна требует возмездия, другая готова прощать. Пока ненависть разжигает гордость, любовь учит смирению. Пока первая разрушает доверие, вторая помогает строить его заново.

Любовь долготерпит и исполнена милосердия. Она не радуется чужим падениям и не ищет собственной выгоды. Заботится, даже когда это трудно. Остается рядом, даже когда есть причины уйти. Верит, надеется и не перестает желать добра.

Ненависть же всегда оставляет после себя пустоту. Она обещает защитить сердце от боли, но лишь делает его черствее. Сулит справедливость, но приносит только новые раны. И чем больше места человек дает ей, тем меньше света остается в его душе.

Именно поэтому принципы, рожденные ненавистью, рано или поздно ломают людей. А принципы, основанные на любви, способны сохранить даже то, что казалось безнадежно потерянным.

Любовь. Именно поэтому Эрвин отвез мою кошку в клинику. Именно поэтому пошел со мной в церковь. Именно поэтому оставался рядом, когда я вела себя отвратительно.

А мне стоит поучиться у этого человека.

Я вдруг поняла, как много Христос говорил о любви и как легко мои глаза пробегались по строчкам Библии, соглашаясь, но игнорируя сердцем. Иисус призывал прощать, призывал благословлять врагов, молиться за тех, кто причиняет боль, и отвечать добром на зло. Какие правильные слова! Правильные. Возвышенные. Но как же далеки всего были эти слова от жизни.

Теперь я поняла. Христос говорил об этом всем не потому, что не знал человеческой природы. Не потому, что не понимал, насколько больно бывает после предательства, обмана или несправедливости. Наоборот. Он говорил о любви именно потому, что знал, на что способна ненависть.

Я не смогла сдержать улыбки.

— Что? — спросил Эрвин.

Я покачала головой, чувствуя, как по сердцу что-то проносится теплом.

— Я рада, что мы на одной стороне. Но, кажется, сейчас я должна быть не здесь, — сказала я и улыбнулась шире, сквозь проступившие слезы.

Эрвин приподнял брови.

— О, Боже. Когда-нибудь я научусь воспринимать спокойно эти слезы? Выражай, пожалуйста, момент осознания и эмоциональность чего-либо по-другому!

Я рассмеялась. А затем выбежала из кабинета. Эрвин спокойно шел следом. А я неслась по коридору к Ливи.

Ливи была на месте. Разговаривала с Кристианом и Эмили.

— Ливи?

Я подошла к подруге и остановилась, чувствуя, как сильно бьется сердце.

— Что?

— Знаешь, что я поняла за последние несколько недель? — с ходу выдала я.

Ливи приподняла брови. Смотрела на меня она зло, видимо, все еще обижаясь.

— И что же?

Я подошла к подруге, взяла ее за руку, чувствуя, как сердце ломится от боли. Она так ожесточилась и изменилась… Но я ее люблю. И надеюсь, смогу достучаться до этого человека!

И самое ужасное то, что меня не было рядом, когда с ней творилось то, плоды чего я вижу сейчас. Я пыталась разобраться с тем, что преподнесла мне жизнь: с преследователем, угрозами, Эрвином, новым жильем, кошкой, — а Ливи осталась одна. Но если еще не поздно — я должна сказать ей то, что лежит на сердце. Не потому, что я не принимаю ее идеи и взгляды, а просто потому, что люблю и мне страшно наблюдать, как она меняется. В дальнейшем ее жизнь — ее выбор. Но я обязана хотя бы попытаться.

— Я… я христианка. А Эрвин — атеист. И ты сама знаешь, как мы начали наше знакомство. С религиозного конфликта. Каждый человек имеет право выбирать свое мировоззрение, даже если я не считаю его истинным. И даже если мне страшно, что мои близкие, не следующие за Христом, однажды умрут, и я не увижу их в вечности.

— Разве ты не знала этого раньше? — хмыкнула Ливи, скрестив руки на груди.

— Не перебивай, — остановила я подругу. — Я считаю, что христианство — абсолютная истина, и я никогда не замолчу. Каждый может выбрать свой путь и веру. Но если человека не устраивает моя вера и мое мировоззрение, если его не устраивает то, что я не молчу об истине, — я не держу его рядом с собой. И если он уйдет — я не осужу. Но… Даже при том, что я уверена: из нас двоих с Эрвином истину исповедую я, — я была виновата в том, что отстаивала ее без любви к нему.

Ливи нахмурилась, смотря на меня.

— Я наломала много дров и относилась к нему ужасно. Считала его ниже себя.

Я обернулась. Эрвин уже подошел к нам. Все взгляды Кристиана, Эрвина и Эмили были обращены на нас с Ливи. И каждый слушал так внимательно, что я должна бы была засмущаться, но не в этот раз.

В глазах же Харриса читалось что-то теплое. Это придало мне сил, и я вернула взгляд к Ливи, которая все сильнее кривилась от моих слов.

— Неважно, считаешь ли ты истинным свое мировоззрение и является ли оно истинным. Если в нем нет любви — то оно бессмысленно.

Ливи отвернулась. А мне становилось больнее от осознания того, что, кажется, я теряю подругу.

— Я люблю тебя и желаю всего самого хорошего. И я молю тебя подумать о том, что лежит в основе твоих взглядов и к чему они тебя приведут в конечном итоге, — сказала я, а затем тяжело выдохнула, понимая, что пора прощаться.

Губа подруги дрогнула, а я, повинуясь порыву, обняла ее так крепко, как вообще могу. Мои руки встретились у нее за спиной. Руки же Ливи сначала застыли в воздухе и лишь потом медленно опустились.

Мы стояли так, а я чувствовала, как по щекам текут слезы. А в голове ютилась лишь одна-единственная мысль: «Боже, спаси мою подругу. Пожалуйста, спаси мою подругу. Это моя подруга. Спаси ее, прошу».

— Пошли, Ади, — сказал Эрвин.

И, чувствуя, как на душе скребут кошки, я оторвалась от объятий и посмотрела в глаза Шейд. Та отвела взгляд, сжав зубы и нахмурившись.

Я сжала ее плечо, а затем сделала шаг назад и, обняв себя, пошла за Эрвином.

— Ливи, Эмили, вас отвезет Кристиан, — кинул Эрвин девушкам. — Он будет ждать вас на парковке.

А затем мы с Харрисом оставили всех стоять одних и направились к лифту, собираясь на выход.