Травница для Владыки Пустоты

Я помедлила, оценивая его тон. В нём не было лукавства. Только сухой расчёт рисков.

— Согласна. Но закрытые зоны должны иметь чёткие границы, а не расширяться по прихоти твоих советников.

— Границы будут обозначены теневыми печатями на дверях, — подтвердил он. — Что с твоими обязательствами?

— Я обязуюсь исследовать природу гнили всеми доступными мне методами земного травничества. О каждом найденном свойстве мора, о каждой реакции растений и субстратов я буду сообщать тебе лично и открыто. Я не стану использовать свои вытяжки и яды против жителей Пустоты, если моей жизни не будет угрожать прямая опасность.

Сланцевая пластина отозвалась мягким, серебристым свечением, принимая баланс ответственности.

— Справедливо, — кивнул Каэл. — Теперь запреты. Никакого прямого магического принуждения с моей стороны. Я не имею права подавлять твою волю тенью, заставлять тебя действовать силой или отдавать приказы, ломающие твой разум. Любой намеренный физический вред друг другу запрещён.

— И последнее, — я посмотрела ему прямо в зрачки, не давая отвести взгляда. — Самое важное.

Воздух в зале словно натянулся. Советники затаили дыхание.

— Пункт о сокрытом риске, — произнесла я раздельно. — Если ты скроешь от меня факт, знание или обстоятельство, которое напрямую меняет степень опасности для моей жизни или ограничивает мою свободу выбора — договор считается расторгнутым немедленно. Я получаю право бросить работу в ту же секунду, и ты не сможешь удержать меня силой.

Каэл замер.

Его пальцы на пластине побелели. На долю секунды в глубине его глаз промелькнула тень — глубокая, тёмная, полная скрытой, невыносимой тяжести. По этому взгляду я поняла: условие задело то, о чём этот зал молчал уже сто семьдесят лет.

Кирдан вскочил на ноги:

— Это безумие! Владыка несёт бремя тайн Грани, которые чужачка не имеет права даже слышать! Она связывает тебе руки!

Каэл не смотрел на советника. Он смотрел на меня.

Он молчал дольше, чем прежде. Цена моего требования явно была ему понятнее, чем мне. Но в моей позе, в моём молчании не было пространства для торга. Либо он принимает это условие, либо я ухожу в свою комнату и не прикасаюсь ни к одной травинке до самого Затмения.

— Принято, — произнёс Каэл глухо.

Его палец с силой прочертил последнюю руну.

Сланцевая пластина ярко вспыхнула холодным, пепельным светом. Знаки на ней вплавились в камень, став зеркально-гладкими, нестираемыми. Договор лёг в материю мира. Он не связывал наши мысли, не создавал фальшивого притяжения, не читал тайных желаний — он был железной решёткой обязательств, за пределы которой ни один из нас не мог выйти безнаказанно.

Каэл поднял пластину со стола и протянул её мне через обсидиановую плиту:

— Держи. Документ хранится у тебя. Разорвать его имеешь право только ты — если я нарушу слово.

Я приняла холодный камень здоровой рукой. Плитка была неожиданно увесистой, гладкой, как речная галька, и приятно холодила обожжённые пальцы.

— А теперь — гарантия выхода, — напомнила я, пряча пластину во внутренний карман плаща. — Ты обещал, что в Затмение я смогу уйти.

Каэл поднялся из-за стола.

Он обошёл обсидиановую плиту, подошёл к нише в стене за своим креслом, где стоял массивный железный ларь, покрытый запирающими печатями. Одно движение пальцев — тень на металле растаяла, крышка поднялась без единого звука.

Из глубины ларя он достал небольшой предмет и вернулся ко мне.

На его ладони лежал камень.

Он был размером с голубиное яйцо, абсолютно круглый, матово-серый, похожий на окатанный морской волной кремень. Но внутри него, сквозь мутную толщу породы, угадывалась крошечная, неподвижная искра серебристого света — словно застывшая капля ртути.

— Пороговый камень аварийного резерва, — произнёс Каэл, держа его на раскрытой ладони. — Древняя работа. Их осталось меньше трёх десятков во всей Пустоте. Я не умею создавать новые.

Советники при виде камня замерли в оцепенении. Старик Кирдан побелел, вцепившись в свою цепь, но не посмел издать ни звука.

— Как он действует? — спросила я, разглядывая мутный серый голыш.

— Он привязан к точке твоего входа, — объяснил Каэл. — К тому самому шраму в Мёртвом саду, куда тебя выбросила разорванная воронка обряда. Сейчас он спит. В нём нет энергии для прокола границы. Но в час Корневого затмения пограничное давление достигнет пика. Камень вберёт в себя этот импульс и накопит ровно один заряд.

Он сделал шаг ближе. Я почувствовала знакомый сухой холод, исходивший от его одежды.

— После Затмения этот заряд будет принадлежать тебе. В любой момент ты сможешь разбить камень о плиту у старого разлома. Он откроет один безопасный, односторонний коридор точно к шраму на твоём холме. Ни Лиан, ни Совет, ни я не сможем закрыть эту дверь. Пройдёшь — камень рассыплется пеплом. Назад дороги не будет.

Моё сердце глухо ударило в рёбра.

Физическая, осязаемая дверь домой. Не зависящая от милости владыки, не требующая его заклинаний в последнюю секунду.

— Возьми, — сказал он.

Я протянула руку. Его пальцы коснулись моих на долю мгновения — сухие, жёсткие, лишённые привычного человеческого тепла, но уверенные и осторожные. Он не пытался удержать мою кисть, не сжал пальцы лишний миг.

Камень лёг в мою ладонь. Он был ледяным и тяжёлым, словно свинцовым.

— Теперь у тебя есть условия, — произнёс Каэл, отступая на шаг назад. — У тебя есть защита. И у тебя есть выход. Завтра на рассвете ты начнёшь работу в Мёртвом саду.

— Начну, — ответила я.

Я опустила пороговый камень в глубокий карман передника, рядом с травничьим ножом.

И в ту же секунду чёрная сланцевая пластина у меня под плащом едва заметно дрогнула.

Это было похоже на отдалённый удар колокола, зарытого глубоко в толще скалы.

Где-то далеко внизу, под бесконечными каменными фундаментами Дворца Грани, в самых недрах умирающего мира, что-то шевельнулось. Глухой, тяжёлый толчок прокатился по полу зала, отдавшись в подошвах сапог, и сланцевая табличка на секунду нагрелась у моей груди — словно само Сердце Пустоты услышало заключённый договор и приняло его условия.

Глава 4

Алира

Утро в Пустоте не наступало — оно просто проявлялось.

Пепельный купол над головой медленно светлел, меняя цвет с глухого свинцового на тусклое мутное серебро. Ни росы на плитах, ни птичьего посвиста, ни движения ветра. Мир просыпался так, словно его вытаскивали со дна пересохшего колодца: без единого звука, в плотной, давящей тишине.

Я пришла в Мёртвый сад за полчаса до условленного срока.

Шерстяной плащ защищал от сквозняка, но холод этого места пробирал не сквозь ткань — он поднимался снизу, от чёрных шестиугольных плит, заставляя мышцы невольно сжиматься в тугой узел. Обожжённая ладонь под чистой льняной повязкой больше не горела: мазь Иви сделала своё дело, стянув рану плотной белесой коркой, но в пальцах оставалась неприятная деревянная тяжесть.

У сухого бассейна центрального фонтана уже стоял невысокий каменный стол, принесённый вчера служителями. На нём ровными рядами лежали плоские чаши из серого кварцита, две гранитные ступки с пестиками, глиняный кувшин с чистой ключевой водой и деревянный совок с длинной рукоятью.

Я положила свой дорожный мешок на стол и развязала засаленный шнурок.

Внутри, помимо влажного свёртка с серебряным корнем, который я не собиралась трогать без крайней нужды, лежали шесть холщовых мешочков, перевязанных суровой нитью. Мой неприкосновенный запас семян, собранных в конце лета на заливных лугах за Нижним перекатом.

Луговой клевер, полевица, дикая перечная мята, аптечная ромашка, тысячелистник и подорожник. Самые простые, цепкие, живучие травы, способные пробивать щебень у проезжих трактов и держаться на сухих речных откосах.

Росток, пробившийся в щели позавчера, был ещё жив.

Его единственный уцелевший листочек держался прямо, но зелень заметно поблекла, подёрнувшись сероватым, пыльным налётом. Ему не хватало питания. Тонкий слой нанесённой из моего мешка земли истощился, а глубже лежала лишь мёртвая каменная порода, не знавшая дождей.

Шаги на верхней террасе раздались точно в назначенный час.

Каэл спускался по широкой каменной лестнице один. Ни стражи с обнажёнными мечами, ни советников в серых мантиях. Он был в том же простом тёмном камзоле из плотного сукна, без плаща, с засученными до предплечий рукавами. На его правом запястье и двух пальцах кожа оставалась сухой, матовой и пепельно-серой — след вчерашнего прикосновения к живому листу никуда не делся.

Он держал договор. Никаких соглядатаев за моей спиной.

— Ты рано, — произнёс он, остановившись в трёх шагах от каменного стола. В его серых глазах читалась всё та же собранная, выматывающая настороженность, но держался он спокойно.

— Земля не любит, когда к ней подходят второпях, — ответила я, не опуская взгляда. — Прежде чем мы начнём, Каэл, определим границы.

Он чуть наклонил голову, пережидая мои слова:

— Слушаю.

— Ты не прикасаешься к семенам. Ты не прикасаешься к воде и не лезешь руками в чаши. Твоя магия несёт холод и камень. Если твоя тень коснётся влажного зерна, оно омертвеет до того, как успеет выпустить первый корешок.

— Я знаю цену своей силы, травница, — отозвался он ровно, без обиды. — Какова моя часть?

— Ты держишь внешнее поле. Пограничное давление этого мира давит на ткань сверху, как толща воды. Из-за этого росток не может расправить второй лист: Пустота вымораживает его изнутри. Ты создашь купол в полуаршине над посадкой. Не касаясь камня, не касаясь листьев. Только гасить сквозняк и удерживать распад на расстоянии.

Каэл посмотрел на свои серые пальцы, затем медленно сжал и разжал ладонь.

— Удерживать внешнее поле без прямого сброса в породу — это значит принимать давление на собственное тело. Но я сделаю это. Показывай, что требуется.

Первая попытка провалилась через четверть часа.

Я решила пойти самым простым путём: взяла щепоть семян полевицы, смешала их с чистой минеральной крошкой со дна фонтана и щедро полила ключевой водой. Каэл стоял рядом, опустив руки вдоль тела; воздух над чашей едва заметно подрагивал, затянутый прозрачной дымчатой пленкой его тени.

Я приложила здоровую ладонь к краю кварцитовой чаши, впуская в минерал свой зелёный слух.

Семя откликнулось сразу — слабым, испуганным толчком. Внутри твёрдой оболочки шевельнулась жизнь, проклюнулся белый кончик корешка, потянулся вниз… и тут же наткнулся на невидимую стену. Минеральная крошка Пустоты не держала тепло. Вода, лишённая земных солей, мгновенно выстудилась, превратившись в ледяную кашицу. Белый корешок остекленел, потерял упругость и лопнул с едва слышным сухим щелчком.

Я убрала руку. Семя погибло.

— Холод породы, — констатировала я, вытирая пальцы о передник. — Чистый минерал слишком быстро отдаёт тепло плите. Камень высасывает влагу, как сухая губка.

— Земля вашего мира здесь не удержится, — заметил Каэл, глядя на погибшее зерно. — У тебя её меньше пригоршни. Даже если мы засыплем её в трещину, через пару дней её разнесёт сквозняком.

— Значит, мы создадим субстрат, — отрезала я.

Вторая проба заняла больше времени. Я взяла одну из гранитных ступок, высыпала туда горсть пористой кварцевой крошки, добавила две ложки мягкого серого сланца со склона террасы и начала методично растирать их пестиком в мелкую муку. Обожжённая ладонь ныла, но я не обращала внимания на боль. Когда порода превратилась в податливую пыль, я добавила в неё щепотку своей драгоценной земной земли из разбитого цветочного горшка, который несла в мешке, и влила воду.

Получилась густая, вязкая смесь цвета мокрой золы.

Я бросила туда три семени ромашки.

— Теперь держи купол, — велела я Каэлу. — Но не смыкай его у самых краёв. Оставь щель для воздуха. Растению нужно дышать, даже если этот воздух пахнет пеплом.

Каэл шагнул ближе.

Его правая рука поднялась над чашей. Вокруг пальцев сгустилась серая мгла — плотная, тяжёлая, поглощающая свет. Воздух над столом мгновенно потерял резкость, словно на него опустился густой осенний туман.

Я опустила пальцы в сырую смесь.

Мой зелёный слух скользнул вглубь. На этот раз земляная пыль смягчила удар холода. Семя ромашки напиталось влагой, лопнуло, выпустило крепкий, волокнистый росток. Стебелёк потянулся вверх, пробил серую жижу, расправил две крошечные бледно-зелёные стрелки…

И в ту же секунду по базальтовой плите под столом прокатилась мелкая дрожь.

Из глубины трещины, на дне которой спала пограничная гниль, поднялась невидимая волна морового распада. Она не касалась воздуха — она шла сквозь камень, безошибочно вычисляя единственный живой источник на террасе. Одинокий росток ромашки задрожал. Тонкий стебель в одно мгновение почернел, покрылся липкой маслянистой слизью и бессильно обвис на край чаши.

Гниль сожрала его за два удара сердца.

— Проклятье, — сквозь зубы выдохнула я, отдёргивая руку.

Каэл опустил ладонь. Тень рассеялась. Лицо его было бледным, у губ залегла глубокая складка усталости.

— Одиночное растение здесь не выстоит, травница, — произнёс он тихо. — Пустота концентрирует весь распад в одну точку. Твой росток для неё — как факел в абсолютной темноте. Она будет бить в него, пока не обратит в пепел.

Я смотрела на погибшую ромашку, и в голове у меня вдруг щёлкнуло.

«Как факел в темноте».

Дома, на пойменных лугах, ни один цветок не рос в одиночестве. Одинокая репа на пустом огороде первой становилась добычей земляных блошек и проволочника. Но стоило посеять её вперемешку с бархатцами, горькой полынью и клевером — и вредители отступали, сбитые с толку путаницей запахов и корней. Земля не знала одиночества. Земля жила сообществом.

— Иви! — крикнула я в сторону галереи.

Девушка, наблюдавшая за нами из тени стрельчатой арки, тут же выбежала на террасу, прижимая к груди свою деревянную планшетку:

— Я здесь!

— Неси глубокий сланцевый поддон, — велела я, высыпая погибшую смесь в мусорную корзину. — Тот, что шириной в две ладони. И ещё воды.

Каэл с сомнением посмотрел на меня:

— Ты хочешь увеличить площадь? Это потребует больше сил.

— Я хочу изменить принцип, — ответила я, высыпая на стол сразу три мешочка с семенами. — Мы не станем растить одиночек. Мы посадим их вместе.

Поддон из пористого сланца занял почти всю середину стола.

Я замесила субстрат заново, не жалея остатков земной земли. На дно легла минеральная щепа для отвода лишней влаги, поверх — смесь кварцевой муки, растолчённого сланца и речного песка, пропитанная ключевой водой.

А затем я смешала семена прямо на ладони.

Ползучий клевер с его азотными клубеньками, упрямая густая полевица, цепкие семена перечной мяты и ромашка. Разные по форме, разные по глубине укоренения, они должны были переплестись под землёй в единую сеть, где слабость одного закрывалась силой другого.

Я рассыпала смесь по поверхности влажного грунта и присыпала тонким слоем пыли.

— Теперь, Каэл, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Держи поле широким. Накрой весь поддон, но не дави вниз. Дай им пространство для подъёма.

Он молча кивнул. Шагнул ближе — так близко, что я почувствовала сухой запах его суконного камзола и едва уловимый, металлический привкус пограничной тени.

Его руки поднялись.

На этот раз Каэл задействовал обе ладони. Тёмно-серая дымка вырвалась из его пальцев, растеклась в стороны и замкнулась над поддоном в ровный, полупрозрачный купол. Воздух внутри купола замер, очистился от едкой минеральной пыли. Давление Пустоты над столом ослабло.

Я положила обе руки — обожжённую правую и здоровую левую — прямо на сырую серую смесь.

И открыла зелёный слух на полную глубину.

Это было похоже на то, как если бы я опустила руки в ледяную реку во время весеннего ледохода. Холод полоснул по предплечьям, ударил в виски острой, колющей иглой. Но сквозь этот холод я услышала их.

Десятки крошечных спящих сердец под слоем каменной пыли.

Они просыпались не по отдельности — разом, разбуженные теплом моей крови и влагой субстрата. Клевер тронулся первым, выбросив тонкие белые нити корней, за ним потянулась полевица, оплетая камень частой, упругой сеткой. Мята отдала в почву свою резкую, чистую силу. Корни касались друг друга, сплетались, делились пространством и водой, создавая живой плетёный щит.

«Растите», — беззвучно велела я, отдавая им тепло своего тела.

И они пошли.

Прямо на наших глазах серая поверхность поддона вздулась, пошла трещинами — и сквозь пыль пробилась первая густая щётка изумрудно-зелёных ростков! Круглые листочки клевера, острые стрелки травы, зубчатые побеги мяты поднимались сплошным ковром, жадно раскрываясь навстречу пепельному небу.

В этот миг пограничная гниль ударила снова.

Чёрная трещина в плите под столом глухо загудела. Тёмные, маслянистые жилы яда хлынули вверх по каменным ножкам стола, стремясь пробиться к нежной зелени.

Но на этот раз они не нашли одинокой мишени!

Переплетённые корни смешанной посадки встретили удар единым фронтом. Мята отсекала гниль едким соком, полевица удерживала влагу, клевер связывал минерал. Чёрные нити порчи коснулись края сланцевого поддона — и зашипели, не в силах пробиться сквозь сплетение разных жизней.

Они не могли сожрать всех сразу!

Но цена за эту победу настигла нас в ту же секунду.

Пограничное давление Пустоты, отражённое куполом Каэла, обрушилось на него с удвоенной силой. Я услышала, как он судорожно, сквозь зубы втянул воздух.

Я вскинула голову.

Его руки мелко дрожали. Серый цвет, ползший от запястья, поднимался выше по предплечью, кожа становилась шершавой, мёртвой, превращаясь в настоящий камень прямо под тканью рукава. Два пальца на его правой руке застыли в неподвижном, скрюченном изгибе, полностью утратив чувствительность. Он удерживал купол из последних сил, зубы его были стиснуты до хруста.

А внутри меня что-то лопнуло.

Резкий, ледяной спазм сжал основание черепа. Мир вокруг внезапно потерял все запахи. Исчез горьковатый аромат размятой мяты, пропал запах сырой земли, выветрился едкий дух минеральной пыли. В носу словно встала ледяная перегородка, оставив лишь пустоту и металлический привкус во рту. Обоняние отключилось полностью, выбитое перегрузкой зелёного слуха.

— Довольно! — крикнула я, с силой ударив ладонями по столу. — Каэл, сбрось поле! Довольно!

Он не стал спорить. Он не попытался доказать, что может выдержать больше.

В ту же долю секунды, повинуясь моему приказу, Каэл разорвал теневой контур.

Серый дым втянулся обратно в его ладони. Он отшатнулся от стола на два шага, тяжело дыша, и прижал онемевшую, окаменевшую руку к груди. Лицо его было серым, на лбу блестели капли пота.

Мы стояли друг против друга, разделенные каменным столом, оба искалеченные этой минутой. Я — потерявшая способность чувствовать запахи, он — с мёртвой полосой камня на живой руке. Ни один из нас не мог сделать работу другого. Ни один из нас не смог бы выстоять здесь в одиночку.

А между нами, в широком сланцевом поддоне, зеленел живой, сочный, плотный дерн размером в две взрослые ладони.

Листья клевера упруго покачивались на воздухе. Трава стояла стеной. Живой участок держался сам.

Иви подошла к столу на цыпочках, словно боялась спугнуть чудо.

Она опустилась на колени перед поддоном, осторожно, кончиком костяного стилоса тронула круглый зелёный листок клевера. Листок спружинил под нажимом и вернулся на место.

— Он не каменеет, — прошептала она, и в её карих глазах блеснули настоящие слёзы. — Владыка… он держится без купола.

Она торопливо пристроила планшетку на колене и начала быстро, с лихорадочной поспешностью царапать по бумаге остриём пера:

— Смешанная посадка… четыре вида… сопротивление пограничному распаду втрое выше, чем у изолированного образца…

Каэл подошёл ближе. Он смотрел на зелёный дерн долго, не отрывая глаз. В этом взгляде не было восторга — там была глубокая, ошеломлённая тишина человека, который сто семьдесят лет видел вокруг себя только остывающий пепел.

— Ты сделала это, — произнёс он глухо.

— Мы сделали, — поправила я, кутая озябшие пальцы в складки плаща. — Твой купол дал им время укорениться. Но твоя рука…

— Пройдёт, — сухо перебил он, пряча окаменевшие пальцы в карман камзола. — Частично. Это привычная плата. Что с твоим лицом, Алира?

— Перегрузка, — ответила я честно, прикоснувшись к переносице. — Я не чувствую запахов. Надеюсь, к утру восстановится. До тех пор Иви придётся проверять настои за меня.

Я опустила взгляд на стол, собираясь убрать ступки — и замерла.

Внимание моё привлекло не растение.

Чёрная базальтовая плита прямо под ножкой стола, где ещё полчаса назад клубилась маслянистая порча, изменилась.

Там, где корни дерна пустили свою силу в пористый сланец поддона, чёрная ветвящаяся паутина отступила. Лиловые ядовитые прожилки в базальте не просто погасли — они втянулись внутрь, словно живой зелёный ковёр выжигал их своим присутствием.

Они отступали.

Но они не растворялись в небытие.

Я опустилась на одно колено, вглядываясь в стыки между шестиугольными плитами пола.

Тонкая, как волосок, чёрная трещина тянулась от стола в сторону. Она огибала основание высохшего фонтана, пересекала границу террасы и уходила вглубь сада — туда, где над каменными деревьями нависала глухая стена закрытого восточного крыла Дворца.

Туда, где на массивных железных дверях тускло мерцали запретные теневые печати Хранителя.

Гниль не исчезала.

Она стекалась к закрытому залу, словно там находилось её настоящее логово.

Глава 5

Алира

Запахи ко мне так и не вернулись.

Утренний настой сушёной мяты казался на вкус просто горячей, чуть маслянистой водой, а лечебная мазь на обожжённой ладони больше не отдавала сырым железом. Мир вокруг словно потерял одно из своих измерений, сделался плоским и сухим, но взамен обострились другие чувства. Я кожей чувствовала перепады сквозняка между каменными плитами, слышала глухую вибрацию перекрытий под ногами и безошибочно определяла пальцами малейшую шероховатость породы.

Сланцевый поддон на столе в Мёртвом саду пережил ночь.

Плотный, размером в две ладони дерн держался уверенно. Листья клевера расправились, полевица сплелась в упругую подушку, а зубчатые побеги перечной мяты поднялись ещё на полпальца, жадно впитывая тусклый серебристый свет пепельного неба. Каменная пыль под ними больше не стыла мёртвым стеклом: корни удерживали влагу, делясь теплом друг с другом и не пуская холод внутрь.

Но чёрная жила в базальте не исчезла.

Она отступила от поддона, словно живой участок обжигал её, обогнула ножку стола и упрямой, ветвящейся нитью уходила через террасу к глухой стене восточного крыла.

Я шла за ней медленно, глядя себе под ноги. Нить то истончалась до толщины волоска, то наливалась тёмной лиловой мутью, ныряя под базальтовые ступени и выныривая с другой стороны. Она вела точно к массивным двустворчатым дверям из чёрного железа, вросшим в коренную породу скалы.

Створки были наглухо закрыты. Поперёк тяжёлого кованого засова лежала теневая печать Хранителя — застывший сгусток серого дыма, внутри которого медленно ворочались холодные искры. От металла тянуло не просто стужей — глухим, предупреждающим давлением, от которого ныли зубы.

Закрытая зона. Та самая, куда по условиям вчерашнего договора я не имела права ступать без сопровождения.

Я присела на корточки, не прикасаясь к железу. Чёрная прожилка в полу подползала к самому порогу, ныряла под железный косяк и терялась в темноте за дверью.

Гниль не блуждала по саду наугад. Она питалась чем-то, что находилось внутри этого зала.

— Ты нарушаешь границу, травница.

Голос прозвучал из-за спины — негромкий, сухой, без малейшего шороха шагов.

Я медленно поднялась на ноги, отряхивая подол шерстяной юбки, и повернулась.

Каэл стоял на верхней ступени лестницы, заложив руки за спину. На нём был всё тот же глухой суконный камзол, но держался он настороже: взгляд серых глаз скользнул по моим пальцам, по кованым дверям и остановился на теневой печати. На его правом предплечье серый каменный след, оставшийся со вчерашнего дня, казался темнее обычного.

— Я стою на террасе, — ответила я спокойно. — К дверям я не прикасалась. Твоя печать цела.

— Твой взгляд уже внутри, — заметил он, спускаясь ко мне. — Ты ищешь то, что тебе не принадлежит.

— Я ищу источник болезни, — я указала носком сапога на тонкую лиловую трещину у порога. — Вчера мы доказали, что смешанная посадка способна вытеснить порчу с отдельного участка. Но гниль не растворяется в воздухе, Каэл. Она стекает сюда. Как вода по водостоку к переполненной выгребной яме. Что там?