Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть первая

Они ушли, стараясь сохранить вид победителей, но походка их была уже не такой развальцованной. Мы остались стоять посреди разрушенного «штаба». Дышали тяжело, прерывисто, как загнанные лошади, грудью вбирая пыльный, горький воздух. Кровь из рассеченной брови Вити медленно стекала по щеке, смешиваясь с грязью, образуя темные, липкие потеки. У Серёги тряслась правая рука – то ли от адреналина, то ли от удара. У меня гудело ухо, а кулак, которым я бил Клыка, ныл тупой, глубокой болью, и ссадина на костяшках горела огнем. Но внутри, сквозь боль и усталость, пробивалось что-то новое, дикое, ликующее. Что-то первобытное и гордое. Мы выстояли. Не сбежали. Не спрятались.

После той драки я прислонился к облупленной, еще теплой от солнца стене подъезда, пытаясь унять бешеную скачку сердца. Оно колотилось где-то в горле, сжимая дыхание. Рука, сжатая в кулак, все еще мелко дрожала. Во рту стоял привкус железа и пыли – я прикусил язык, и теперь он болезненно ныл. Серёга и Витя стояли рядом, оба взвинченные, потные, перемазанные в грязи, в царапинах и ссадинах. Их лица были усталыми, но глаза… В глазах горел не только огонь только что отгремевшей схватки – в них светилась какая-то дикая, первобытная гордость. Будто мы только что прошли через древний, жестокий обряд посвящения, который навсегда отделил нас от «домашних» пацанов, играющих в безопасных песочницах под присмотром мамок.

– Ты, Вась, не лыком шит, – хрипло проговорил Витя, вытирая тыльной стороной ладони струйку крови и пота, стекавшую из-под его растрепанной, темной челки на скулу. Он поправил ворот своей вечно мятощейся, потертой куртки цвета хаки, на которой уже красовалось свежее, смачное пятно неизвестного происхождения – грязь, кровь или краска.

– Думал, сдрейфишь перед этим боровом Клыком. Испугаешься его кулачищ. А ты… как скала, братан. Врезал ему по самое не балуйся! Прямо под дых! – В его голосе звучало искреннее восхищение, смешанное с братской солидарностью.

– Да уж, – согласился Серёга, потирая затылок, где уже намечалась твердая, болезненная шишка. Его голос был ровным, спокойным, как всегда, но в глубине карих, внимательных глаз читалось явное одобрение и даже уважение. – Я видел его рожу, когда ты влепил. Офигел конкретно. Думал, ты сейчас с визгом убежишь к мамке под юбку. А ты – стойкий оловянный солдатик, хоть и помятый. Молоток.

Я попытался что-то ответить – сказать спасибо за поддержку, бодро хмыкнуть, отшутиться. Но горло было пересохшим от адреналина, пыли и страха, сжатым в тугой узел. Вместо слов вырвалось лишь сдавленное кряхтенье. Внутри все еще бушевал вихрь: остатки леденящего страха перед Клыком, дикая, почти пьянящая радость от того, что выжил, что ударил, и странная, новая, еще неосознанная уверенность – в себе, в своих друзьях. Я разжал кулак, разглядывая ссадину на костяшках – свою первую, настоящую боевую отметину. Она горела, но это было горение победителя.

– Знаешь, что? – Витя придвинулся ближе, понизив голос до конспиративного шепота, хотя во дворе, кроме нас троих, ни души не было. Вечерняя мгла быстро сгущалась, поглощая качели и ржавые турники; только желтые квадраты окон, как слепые глаза домов, бросали неровные пятна света на потрескавшийся асфальт. – После этого ты свой. По-настоящему. Навсегда. Тут, во дворе, свои законы. Железные. Неписаные, но крепче бетона. И если их не знать, не чувствовать кожей… – он сделал выразительную паузу, его глаза стали серьезными, почти взрослыми, – …быстро окажешься на обочине. Или того хуже. Выбросят. Затопчут.

– Какие законы? – спросил я, старательно пытаясь скрыть дрожь в голосе и сделать вид, что мне все это давно известно. Хотя внутри все еще клокотал сумбур, а ноги слегка подрагивали. Но знать хотелось страшно. Это был входной билет в новый мир.

– Первое, – Витя поднял грязный, с ободранным ногтем палец, как учитель у доски. – Никогда. Не бояться. Старшаков. Никогда. Даже если они вот такие! – он раскинул руки, изображая нечто огромное. – Даже если они тебя на две головы выше. Страх – это слабость. Они ее чуют. Как псы. Запах страха. Унюхают – сожрут живьем. Поэтому – не бойся. Даже если кишки поджилки трясутся, а сердце вот-вот выскочит. Смотри им в глаза. Прямо. Не отводи. Надо общаться с ними на равных, но и залупаться не надо! Улыбайся, если можешь, когда совсем страшно. Пусть думают, что ты псих. Псих – это страшно. Псих – непредсказуем. Его боятся. – Он говорил с неподдельной, суровой серьезностью восьмилетнего философа улицы, познавшего ее законы на собственной шкуре.

– Второе, – плавно, методично подхватил Серёга, разминая запястье, на котором уже проступал синеватый след от чужой руки. Его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в воду. – Не светись. Не лезь в чужие дела без острой нужды. Не маячь лишний раз перед теми, кто постарше, посильнее, поглупее от своей силы. Они могут и пощипать, и поучить жизни просто так. От скуки. От желания потешить свое ЧСВ. А ты – не учебный манекен. Не игрушка. Ищи свои тропы, свои укромные места. Будь тенью, когда нужно. Умей раствориться. Сила – не в том, чтобы всегда быть на виду. Иногда сила – в том, чтобы тебя не заметили, пока ты не решил, что пора. – Его слова были взвешенными, продуманными, как тактический ход.

– И третье? – спросил я, уже втягиваясь в разговор, чувствуя, как внутри что-то важное, основополагающее, сдвигается, занимая свое место. Улица, этот хаотичный мир, начинала обретать структуру, законы, карту. Она становилась понятнее, а значит – чуть менее враждебной.

– Третье, – Витя ударил меня кулаком по плечу – по-дружески, но ощутимо, с мокрым звуком по грязной ткани. – Держись своих. Дружи с теми, кто проверен временем. Кто подставит спину, когда припрет. Кто не сольет в трудную минуту, не побежит спасать свою шкуру. Кто стоит горой. А мы с Серёгой… – он кивнул на притихшего Серёгу, чье молчание было красноречивее любых клятв, – …мы твои первые. Проверенные. Братья. – Он указал сначала на запекшуюся кровь на своей брови, темную корку на фоне грязи, потом на мою свежую, пылающую ссадину на костяшках. – Вот она, наша клятва. Кровью скреплена. Запомни. Это навсегда.

Я кивнул, сглотнув ком в горле. Слова были не нужны. Они бы все равно потерялись в вихре, бушевавшем внутри: остатки ужаса перед свирепой рожей Клыка, горьковатая гордость за тот отчаянный удар, который я все-таки нанес, и невероятное, теплое, все заполняющее чувство принадлежности. Я был принят. Я был своим. Не просто соседским мальчишкой, а частью этого двора, его законов, его крови и грязи.

Я посмотрел вокруг. Вечерний двор уже не казался просто местом для догонялок, пряток и покатушек на великах. Он превращался в огромный, сложный, опасный и безумно притягательный организм – школу жизни под открытым небом, где каждый день, каждый час был новым экзаменом на выживание, на смекалку, на верность себе и своим. Экзаменом без учебников, но с жесткой проверкой на прочность. И я только что сдал свой первый, самый страшный зачет. С грехом пополам, с кровью и синяками, но сдал. И этот первый глоток взрослости, добытый в пыльной драке у ржавой песочницы, горел во рту острее и слаще любого лимонада. Это была первая кровь настоящей, дворовой жизни.

***

Здание школы №17 стояло, как застывший во времени монумент. Не просто здание – дышащий историей, бедностью и мелом гигант. Еще не такая старая, но позднесоветская постройка, возможно, уже требовавшая капитального ремонта, со стенами, впитавшими и ощутившими все последующие годы упадка на себе. Краска на подоконниках отслаивалась лохмотьями, обнажая древесину, почерневшую от сырости. Парты, изъеденные несколькими поколениями учеников, скрипели под каждым движением, храня в своих недрах выцарапанные признания, ругательства и формулы. Над спортзалом вечно плакала крыша, оставляя на полу темные, зловещие озера, которые мы обходили с суеверным страхом. Воздух был густым коктейлем: духи женщин-учительниц, дешевые и навязчивые, как и их требования; приторно-сладкий запах школьной выпечки, смешанный с вечной пылью, висевшей в лучах осеннего солнца; и главный ингредиент – страх. Страх перед внезапной контрольной, перед гневом физрука, чей свисток резал слух хуже сирены (и его связка ключей – летевшая в тебя, чуть что), перед незримой иерархией старшеклассников, безраздельно владевших туалетами и задворками школьного двора в короткие минуты перемен.

Наш с Витьком и Серёгой оплот, наш маленький форпост в этой империи детства и страха, располагался у бокового входа. Рядом зиял заколоченный досками пожарный выход – немой свидетель забытых инструкций. Здесь же, в полутемной нише, образованной выступающей стеной и неуклюжей пристройкой котельной, собирался священный круг – парни из седьмых-восьмых. Они курили. Для нас, второклашек-третьеклашек, едва освоивших азы умножения, эта ниша была порталом в запретный, дымный, невероятно манящий мир взрослости и бунта. Запах сигарет «Ява», едкий и терпкий, смешивался с запахом осенней сырости, прелых листьев и влажного кирпича. Этот коктейль казался нам эликсиром свободы, вызовом всему правильному и школьному. Мы наблюдали за старшими украдкой, из-за угла, с благоговейным ужасом и тайным восхищением, ловя обрывки их грубоватого, полного непонятного нам сленга разговора.

Однажды на большой перемене, когда шум в коридорах достиг апогея, Витя схватил меня за руку с такой силой, что чуть не вывихнул запястье. В его глазах, всегда живых и озорных, горел знакомый, опасный азарт – огонек, предвещавший либо грандиозную шалость, либо неминуемые проблемы.

***

Если бы школа №17 была живым существом, то она, несомненно, была бы старым, ворчливым, но в глубине души добрым псом. Она была нашим вторым домом, полем для игр, ареной для подвигов и провалов. Её стены были целой вселенной, которую мы исследовали с семи утра до вечера. Воздух здесь был густым коктейлем из запахов: дешевый одеколон учителей, сладковатый дух столовской выпечки, вечная пыль, вьющаяся в лучах осеннего солнца, и главный ингредиент – легкий, но постоянный страх. Страх перед внезапной контрольной, перед гневом физрука и перед незримой иерархией старшеклассников.

Нашим оплотом был уголок у бокового входа, рядом с зиявшим заколоченным досками пожарным выходом. Но настоящие приключения ждали нас внутри. Однажды на большой перемене, когда коридоры оглушали диким гамом, воплями и топотом сотен ног, Витя схватил меня за руку. Его глаза блестели с удвоенной силой.

– Вась, Серег, быстро за мной! – прошипел он, едва перекрывая шум. – Смотрите, что я у брата спер!

Мы, не раздумывая, рванули за ним, ловко лавируя между стайками шепчущихся девчонок и важными старшеклассниками, курившими у расписания. Серега, наш голос разума, на мгновение замялся, окинув взглядом коридор на предмет дежурных учителей, но азарт взял верх, и он помчался следом.

Витя затянул нас в наш тайный штаб – узкий, полутемный проход около кабинетов труда. Здесь пахло райским коктейлем из стружки, машинного масла, старой краски и чего-то еще, особенного – духом мужской работы. Он огляделся по-шпионски и вытащил из кармана заветный мешочек, сшитый, по-видимому, из старой занавески его бабушки.

– Глядите! – с гордостью фокусника, достающего из шляпы не кролика, а целого слона, сказал он.

В мешочке лежало нечто, от чего у нас перехватило дыхание. Это была настоящая роскошь, сокровище: толстенные, матовые, увесистые фишки – с изображение героев фильмов и мультфильмов.

– Кто-то забыл на лестнице либо потерял, – без тени раскаяния признался Витя. – Не повезло какому-то лоху!. Давайте сыграем, пока перемена! На кону – всё!

Мы присели на корточки, и фишки с громким, солидным стуком рассыпались по грязному полу. Правила были святы и просты: бить по очереди, стараясь своей фишкой перевернуть или задеть фишку противника. Выигранные трофеи безоговорочно переходили в собственность победителя. Азарт затмевал всё. Мы так увлеклись, что провалились в иное измерение, где не существовало времени.

Первым спохватился Серега, всегда чуткий к изменениям вокруг.

– Ребята! – его голос дрогнул. – Тишина. Гробовая! Все уже на химии! Мы опоздали!

Витя, не отрывая взгляда от заветной «Ламборджини», лишь махнул рукой:

– Ничего, скажем, что в туалете задержались. У Анны Сергеевны и так сопли текут, она ничего не заметит. Еще одна партия! Я должен отыграться!

Но в этот самый момент из-за угла послышались мерные, властные, неумолимые шаги. Знакомый цокот каблуков, от которого замирали сердца. Мы замерли, как кролики перед удавом. Это могла быть только она – Зоя Петровна, наш завуч, женщина с лицом, не знавшим улыбки, и стальным взглядом из-под густых бровей.

– Мальчики! – ее голос прозвучал тихо, но в этой тишине он показался нам раскатом грома. – Объясните, чем вы занимаетесь в учебное время в неположенном месте?

Мы вскочили, вытянувшись в струнку. Витя, растерявшись, выпалил первую пришедшую в голову отмазку:

– Мы… журнал… мелочь потеряли… ищем…

Зоя Петровна медленно обвела нас своим пронзительным взглядом. Он упал на мешочек с фишками, который Витя судорожно сжимал в руке.

– Мелочь? – она сделала многозначительную паузу. – Очень странные у вас деньги. На урок опоздали. Играли, я смотрю. На перемене. В азартные игры. Фамилии!

Мы покорно, по слогам, продиктовали свои фамилии. Серега был бледен, Витя пунсово краснел, а я чувствовал, как подкашиваются ноги. Приговор был суров и озвучен без эмоций: «Завтра к первому уроку привести родителей. Обсудим ваше поведение». Мне было строго-настрого велено привести отца.

Остаток дня прошел в тумане стыда и страха перед неминуемой расплатой. Химия, которую я и так ненавидел всеми фибрами души, показалась еще скучнее и невыносимее. Кабинет был пропитан едким запахом сероводорода и всеобщей тоской. Анна Сергеевна, учительница в вечно сером халате, монотонным, усыпляющим голосом бубнила у доски что-то о валентности. Я смотрел в окно, на желтеющие кроны берез за школьным забором, и думал о том, что дома меня ждет серьезный разговор. Естественно, она заметила мое отсутствующее выражение лица и вызвала к доске решать уравнение, с которым я, разумеется, не справился. В дневнике появилась жирная, безобразная двойка. Теперь меня ждал двойной разнос.

Спасением после химии всегда была литература. Наша учительница, Маргарита Ивановна, была из другой, светлой вселенной. Молодая, с умными, добрыми глазами, она не читала нам скучные биографии из учебника. Она рассказывала истории. Про Пушкина – как о живом, вспыльчивом и гениальном человеке. Про Гоголя – как о загадочном мистике. Сегодня мы проходили «Героя нашего времени». Маргарита Ивановна так живо и проникновенно рассказывала о Печорине, о его внутренних терзаниях и скуке, что мне, хоть я и не все до конца понимал, стало его почему-то искренне жалко. Казалось, она говорит не о книжном персонаже, а о ком-то реальном, о нашем знакомом. На ее уроках время летело незаметно, и даже Витя переставал рисовать в тетради танки и самолеты, задумчиво глядя в окно.

Но настоящим приключением, настоящей школой выживания были уроки труда. Нашим «трудовиком» был Якимыч – человек-легенда. Щуплый мужичок с закрученными усами, как у ковбоя из вестерна, и вечно засаленным халатом, из карманов которого вечно торчали какие-то стамески и обломки наждачки. Он был невероятно рукастым: мог починить любой станок, выточить что угодно и одной левой собрать табуретку. Но была у него одна особенность – он жутко шепелявил. Фразу «Возьмите рубанок, дети» он произносил как «Возьмите лубанок, дети», что неизменно вызывало у нас подкатывающий смех, который мы давили, уткнувшись лица в рукава.

И вторая, более серьезная особенность – Якимыч иногда любил «принять» за своим верстаком. Спирт он хранил в склянке с надписью «Очиститель», но мы-то всё знали. После таких «очисток» наш обычно спокойный Якимыч превращался в грозного тирана. Его глаза наливались кровью, он начинал агрессивно кричать на класс, размахивая напильником или каким-нибудь другим опасным инструментом:

– Што вы как козлы тупите?! Все по периметру! До конца урока пишите технику безопасности! Пятьдесят лаз!

«Пятьдесят лаз» – это означало, что мы должны были 50 раз переписать правила работы на токарном станке. Мы рассаживались по периметру мастерской, доставали тетради и начинали писать. Воздух становился густым от напряжения и запаха дешевого спирта, доносящегося от учителя. Якимыч садился на свой стул посередине мастерской, положив перед собой длинную, идеально выточенную палку – свой главный инструмент поддержания дисциплины. Он начинал диктовать, медленно и с той самой шепелявостью:

– Плавила техники безопафноти… – и после каждого абзаца он делал паузу и спрашивал, глядя на нас поверх очков: – Поняль да?

Если кто-то отвлекался, не слушал или начинал хихикать, Якимыч, не вставая со стула, точным движением руки легонько, но очень чувствительно стучал той самой палкой по спине провинившегося. Палки, кстати, периодически ломались о особенно твердые спины наших одноклассников, и тогда Якимыч с издевательским прищуром говорил: «Ничего, выточу новую. У меня делефа много». Иногда он засыпал прямо во время диктовки, и тогда мы осторожно прекращали писать и начинали тихо общаться, пока кто-нибудь из самых отчаянных не дернул его за усы.

Из-за этих «очисток» 75% времени на труды мы занимались именно переписыванием техники безопасности. Когда же Якимыч был в норме, мы работали за станками. И делали мы, как вы думаете? Правильно. Скалки. Только скалки. Из года в год. Я до сих пор не знаю, зачем школе нужно было такое количество скалок. Возможно, их сбрасывали в подвал, как ядерные отходы. К концу школы у каждой матери в нашем районе было по крайней мере 5-6 скалок, сделанных нашими руками.

Однажды, когда мы все стояли у своих токарных станков по дереву, я слишком увлекся. Мне нужно было обточить заготовку для своей скалки. Якимыч показывал, как правильно держать напильник, как аккуратно снимать стружку. Но мне показалось, что я все делаю слишком медленно. Я решил ускорить процесс и сильнее надавил на резец. Раздался неприятный, трескучий звук. Заготовка, не выдержав напора, сорвалась со шпинделя и, словно снаряд, со свистом полетела через всю мастерскую. Она пролетела в сантиметре от лба трудовика и с грохотом ударилась о металлический шкаф, оставив на нем приличную вмятину.

В мастерской воцарилась мертвая тишина. Все замерли. Якимыч, который секунду назад что-то объяснял у другого станка, медленно повернулся ко мне. Его лицо изменилось. Шепелявость куда-то исчезла, голос стал низким и страшным.

– Ты… что же ты делаешь, балда?! – он не кричал. Он говорил тихо, но от этого было еще страшнее. – Ты же мог глаз лишить товарища! Или себя! Или меня, в конце концов!

Он быстрыми шагами подошел ко мне и, недолго думая, отвесил мне здоровенный подзатыльник. Не со злости, а скорее от испуга и осознания, чем могла закончиться эта история.

– Всё! – рявкнул он на весь класс. – Все по периметру! Сто раз пишите: «Нельзя сильно давить на резец при обработке вращающейся детали!» И чтобы к следующему уроку все выучили наизусть!

Этот подзатыльник и последующие сто раз техники безопасности я запомнил на всю жизнь. Лично я сделал за школьные годы скалок штук 30..

Перед последним уроком нас ждал долгожданный ритуал – поход в столовую. Это было не просто принятие пищи, это было священнодействие, кульминация школьного дня. Очередь в буфет была отдельным социумом, битвой за выживание. Здесь можно было узнать все последние новости: у кого появились новые кассеты с музыкой, кто кого «побил» за гаражами, обменяться вкладышами от жвачек. Воздух был густым и вкусным: сладкий запах компота из сухофруктов, душистый, дрожжевой аромат только что вынутых из духовки булок и вечный, ни с чем не сравнимый запах школьной котлеты.

Мы, отстояв очередь и сдав талоны, получили свои подносы с макаронами, котлетой и стаканом мутного компота. Мы уселись за наш привычный стол, заляпанный кашами и исчерченный перочинными ножами. И тут Витя, к нашему удивлению, снова достал из кармана смятые, засаленные рубли.

– Сегодня я богат! – объявил он и гордо направился к буфету.

Через минуту он вернулся с тремя румяными, дымящимися сосисками в тесте. Они стоили по три рубля пятьдесят копеек за штуку и были для нас недостижимой роскошью, желаннее любого пирожного. Мы ели их, обжигая пальцы и языки, смакуя каждый кусочек соленой сосиски и мягкого теста. Это был настоящий пир! Заедая эту роскошь макаронами, мы строили планы, как выкрутимся с родителями.

После столовки нас часто ждала физра. Но нашим физруком был не обычный учитель. Его звали Степан, и он был бывшим боксером. Он не был похож на других преподавателей. Крепкий, молчаливый, с разбитым носом и спокойным, но очень внимательным взглядом, он никогда не кричал. Но его уважали и побаивались все – от второклашек до десятиклассников. Он говорил мало, но его слова имели вес. Тренировки у него были жесткими, но честными. Он не заставлял нас просто бегать круги. Он учил нас правильно двигаться, дышать, держать удар – и не только в спорте.

Как-то раз после особенно напряженной тренировки по волейболу, когда мы, вспотевшие и красные, возились в раздевалке, к нам подошел Степан.

– Эй, бойцы, – сказал он своим низким, хриповатым голосом. – Вам что, дома делать нечего? Энергии – через край. Вижу, по стенам лезете. Хотите по-настоящему победить? Научиться себя контролировать?

Мы переглянулись, не понимая, к чему он ведет.

– Мы… не знаем, – пробормотал я от лица всей троицы.

– Боксом будете заниматься, – заявил Степан просто и четко. – После уроков. Три раза в неделю. Бесплатно. Приходите завтра в малый зал. Без опозданий.

Мы пришли. На первой тренировке в маленьком зальчике за главным спортзалом нам показалось, что мы умрем. Пахло потом, кожей перчаток и пылью. Степан показывал нам базовую стойку, как правильно сжимать кулаки, бинтовать руки, как бить по потрескавшейся от времени груше, как двигаться ногами. Он был строгим и требовательным тренером. Если кто-то ленился или делал вид, что устал, Степан молча подходил, поправлял стойку и говорил: «Еще раз. Сильнее. Ты можешь. Не ной». Мы уставали так, что еле волочили ноги, но через пару недель стали замечать изменения. Мы стали сильнее, выносливее, увереннее в себе. Эти тренировки стали для нас настоящим мужским братством, школой характера. Мы были не просто школьными друзьями, мы были командой, сплоченной общим делом.

Именно там, в душном малом зале, мы иногда видели ее. Юльку из десятого «А». Она была самой красивой и загадочной девчонкой в школе: длинные светлые волосы, собранные в высокий хвост, модные облегающие джинсы и смелый, уверенный взгляд. Она иногда заходила в зал, якобы чтобы передать Степану какую-то бумажку от завуча или учительницы. Она обращалась к нему не «Степан Игнатьевич», как мы, а просто «Степан», и улыбалась ему особой, взрослой и понимающей улыбкой. А он в эти моменты менялся. Суровое лицо его смягчалось, в глазах появлялась какая-то непонятная нам, тогдашним мальчишкам, грусть и теплота. Он становился другим человеком.

Мы, пацаны, конечно, все чувствовали и понимали на своем уровне, но вслух это никогда не обсуждали. Это была одна из тех взрослых, сложных тайн, которые витают в воздухе, но не произносятся вслух. Потом, уже ближе к концу учебного года, по школе поползли шепотом странные слухи. Что Юлька бросает школу и уезжает к тетке в другой город. Говорили, что у нее были «проблемы», «серьезные проблемы». И мы, проходя мимо Степана в коридоре или на тренировке, стали замечать в его глазах какую-то новую, глубокую усталость и отрешенность. Он стал еще молчаливее и строже. Но на тренировках он оставался все тем же собранным и требовательным тренером, выжимавшим из нас все соки. Эту историю мы больше никогда не вспоминали вслух, но она навсегда осталась в памяти как темный, взрослый штрих к портрету нашего детства, как часть той сложной и уже ушедшей эпохи.

После последнего урока мы высыпали на улицу, на свободу. Осенний воздух был холодным, свежим и невероятно вкусным после спертой школьной атмосферы. Мы шли через наш привычный пустырь – царство битого кирпича, ржавых банок и бурьяна.

– Ничего, – сказал Витя, пытаясь пнуть пустую банку из-под «Пепси» так, чтобы она улетела подальше. – Скажем родителям, что Зоя Петровна сама нас задержала помочь журналы донести, а потом забыла нас отпустить. Сработает. Проверено.