Лис, Сова и город лжи

Сначала под ногами хрустел гравий, затем он сменился бетоном. Из источников света – кроме нагрудного фонарика Рейна – были лишь тонкие светящиеся провода, тянущиеся вдоль округлых стен тоннеля. Они давали призрачное белое свечение, которого едва хватало, чтобы не споткнуться.

Путь был тщательно выверен – от одной безопасной точки до другой, – и нужно было уложиться в график. Каждые несколько минут воздух начинал вибрировать, отдаваясь в грудной клетке, нарастал гул, и тогда Рейн спешил запрыгнуть на узкую техническую площадку или вжаться в углубление служебной двери. Мимо с оглушительным рёвом проносился очередной поезд – обычно расписанный кислотными граффити, – на мгновение освещая тоннель ярким светом из окон. Тёплый, пахнущий раскалённым металлом воздух прижимал тело к стене, грохот наполнял голову, а потом резко обрывался – стихая вдали, оставляя в ушах звон и вновь позволяя свободно дышать. До следующего поезда.

Именно здесь, на одном из поворотов, был тот самый тоннель. Когда поезд входил в него на скорости, сжатый воздух выл особым образом – протяжно, вибрирующе, точно кто-то огромный и невидимый рыдал в темноте. Рейн всегда останавливался здесь. Ждал.

Сначала слышался отдалённый гул, нарастающий грохот, и затем – тот самый звук. Пробирающий, леденящий душу стон, который каждый раз вызывал в груди Рейна странный, щемящий трепет, смесь восторга и тоски. Вот и сейчас парень закрыл глаза, слушая, как этот звук наполняет всё его существо до последней косточки. Это было что-то огромное, что-то большее, чем он сам, этот звук словно говорил ему о бескрайней черноте космоса, об огромных пылающих звёздах и о пугающих своим масштабом океанских впадинах. «Вот бы показать это ей, – подумал Рейн. – Онабы поняла это переполняющее чувство».

Дальше путь вёл к цели. В темноте тоннелей Рейна ждала заброшенная станция-призрак, «Восход», законсервированная на стадии отделки.

Когда-то планировалось, что Фрихайм будет расти и расширяться в этом перспективном направлении – в сторону моря. Его подземку соединили наземными рельсами с соседним городом – Бергеном. Подразумевалось, что рабочие Фрихайма получат выбор и смогут при желании ездить скоростным поездом на работу в соседний город. Однако в Бергене произошла экологическая катастрофа: нарушилось течение реки, вода стала всё больше загрязняться промышленными отходами, рост города прекратился. Промышленность Бергена стала чахнуть, как и ведущая к нему железнодорожная ветка, поэтому станцию «Восход» так и не открыли.

Добравшись до станции, Рейн выбрался на перрон. В сумраке угадывались очертания былого величия: стройные ряды колонн с геометрическим узором ар-деко, свисающие с потолка изящные плафоны, остовы киосков. Всё было почти готово, замерло в одном шаге от жизни – но так никогда и не заработало. Поезда проносились мимо, не замедляя хода, а пассажиры, уткнувшись в экраны гаджетов, даже не подозревали, что за стенами вагона скрывается этот застывший во времени зал, похожий на тайный подводный грот.

Услышав приближение очередного поезда, Рейн прикрыл фонарик ладонью. Переждав, направился к одной из колонн, у основания которой была едва заметна трещина в облицовке. Отработанным движением поддел её – кусок искусственного мрамора отвалился, открыв нишу. Внутри, завёрнутая в прозрачный целлофан от влаги и пыли, лежала стопка книг с толстой тетрадью сверху.

Парень быстро произвёл обмен: вынул из тайника книги и положил на их место свои, принесённые в рюкзаке. Это был один из многих пунктов обмена подпольной сети буклегеров. Анонимная, рассеянная библиотека, раскиданная в таких вот тайниках по всему городу – в вентиляционных шахтах, заброшенных подвалах, на чердаках. Без лидеров, без встреч, только книги и тетради для отзывов, чтобы система не могла выследить и уничтожить их всех разом.

На обратном пути, уже недалеко от выхода на поверхность, Рейн не удержался. Спрятавшись под массивным бетонным козырьком, где не доставала назойливая морось, он присел на корточки, поставив рюкзак между колен, и с почти детским нетерпением его расстегнул. Новые книги! Его ждали: «Человек в высоком замке» Филипа Дика, «Чума» Камю, сборник эссе Замятина «Я боюсь», потрёпанный томик с пьесами Метерлинка… Рейн бережно перелистывал страницы, вдыхая запах старой бумаги, цепляя взглядом отдельные кусочки текста, предвкушая часы, которые проведёт с этими книгами.

Затем он взял тетрадь-маргиналию. Страницы были исписаны разными почерками – живая летопись их тайного общества. У кого-то почерк был аккуратный и мелкий (у его обладателя и ник был под стать – «Хронист эпохи»), у кого-то – размашистый и неразборчивый, словно не поспевающий за мыслью (Рейн не очень-то понимал, что означает ник его обладателя – «Степень»).

Полистав страницы, Рейн нашёл продолжение жаркого спора, который видел в прошлый раз. «Соловейка» оспаривала тезисы «Металлического алхимика» о свободе воли в «Записках из подполья» Достоевского. «Степень» вставлял свои лирические и немного оторванные от реальности комментарии (Рейну казалось, что зачастую они вообще были мало связаны с сутью разговора), а «Металлический алхимик» пытался опровергнуть всех собеседников скопом, цитируя Ницше (при этом Рейн считал, что его поза утомлённого жизнью циника, наоборот, указывает на его юный возраст).

Сейчас, сидя в тоннеле, Рейн ухмылялся, читая полемику на разлинованных страницах тетради. Все эти люди были для него как старые закадычные друзья, хотя он не знал ни их лиц, ни имён.

Он вернулся домой тем же долгим путём. В трамвае, покачивающемся на поворотах, Рейн смотрел в запотевшее окно на плывущие мимо серые улицы и не видел их. В голове уже складывались фразы, аргументы, цитаты для тетради. Что ответить «Степени»? Щёлкнуть его по носу за раздражающее витание в облаках или пусть? Какими аргументами поддержать близкую ему позицию «Соловейки»? И на какую из книг ему захочется написать самый подробный отзыв?

Мир за окном трамвая был холодным и промозглым, но внутри рюкзака Рейна жило целое сообщество, искреннее и настоящее. И это ощущение – принадлежности к чему-то большему, чем ты сам, – согревало лучше любой печки.

Глава 10. Башня из стекла

– Кис-кис… Котик… – шёпот Сольвейг был едва слышен даже ей самой. Он не давал эха, а глох, наталкиваясь на стену тёплого, искусственно подогретого воздуха вокруг кустов, где лазала девушка.

Ничего! Да где же он? Разве не разумно прятаться среди этих тёплых, всё ещё густых жёлтых листьев? Тогда куда он делся? Или, может, спит?..

– Котик…

Хоть бы никто не заметил её здесь! Это очевидно потянет за собой неудобные вопросы – зачем она бродит вокруг кустов на заднем дворе и что тут ищет.

Вдруг прерывистый шорох раздался за спиной, и Сольвейг обернулась. Вот он! Котёнок, судя по всему, выбрался из-под крыльца и теперь остановился поодаль, разглядывая девушку, – уже не настолько дикий, как в первый раз, но всё же настороженный. Проблема была в том, что стоял он посреди открытой лужайки.

– Вот же ты неслух, – взволнованно зашептала Сольвейг. – Что ты там встал? Я же говорила – не светись.

Слова из мира Рейна, грубые и ёмкие, резали слух в этом мире – мире денег, высоких рейтингов, ровно постриженных кустов и идеально покрашенных декоративных заборов, – и от их звучания сердце замирало, словно от какого-то преступления, но в этой ситуации они были единственно подходящими.

Опасливо глянув на окна – вроде никого, да и растительность здесь прикрывает, – Сольвейг медленно, без резких движений, присела на корточки, доставая из кармана пальто маленький свёрток – кусочек лосося со вчерашнего ужина, который она украдкой спрятала в салфетку. Развернула, положила на землю поглубже в кустах. Отодвинулась. И замерла, не дыша.

Это был их маленький, молчаливый ритуал: котёнок не спешил подходить, показывая свой независимый характер, девушка без слов упрашивала довериться ей.

Но теперь, кажется, он осмелел, потому что, как только Сольвейг отступила подальше, котёнок уже уверенно, по-хозяйски направился к рыбе и замурлыкал, вгрызаясь в еду. Девушка наблюдала за ним, и на сердце у неё было одновременно тепло и невыносимо больно. Да, она помогала ему выжить, но было что-то глубоко неправильное в том, что ему приходится вот так выживать и голодать только потому, что он не имеет родословной, заверенной на официальном бланке.

Вдруг из глубины дома послышался очень тихий, приглушённый и неразборчивый, голос Алисии, словно бы зовущий её по имени, и Сольвейг подскочила.

– Прячься и не светись тут! – напоследок бросила она котёнку, который увлечённо мурлыкал, догрызая лосося, и рванула к крыльцу.

***

Прошло уже три дня! Три очень долгих дня с того вечера, когда Сольвейг была на открытии галереи Холтов. Тогда Кайл Вандербилт, идеальный и прекрасный, напоследок поцеловал ей руку, оставив после себя призрачное ощущение дорогого парфюма и безупречного будущего. Три дня, в течение которых её мысли были заняты только их с Кайлом перепиской и им самим – его манерами, его утончёнными суждениями об искусстве, его глубокими и мудрыми афоризмами о гуманизме и устройстве общества… И его вниманием, которое кружило ей голову и будоражило внутри что-то такое, о существовании чего Сольвейг раньше не подозревала. Это было что-то взрослое,трепещущее в груди подобно лёгким крыльям бабочки, но в то же время тревожащее сладкой истомой.

По вечерам, когда Сольвейг ложилась в постель, в её голове роились непривычные мысли и желания. Конечно, она и раньше думала о подобном, но как-то отвлечённо, без чувств. Да и к кому было испытывать такие чувства? Однокурсники казались ей слишком инфантильными, они только и говорили, что о каких-то играх и мальчишеских шалостях. Рейн вёл себя по-взрослому – он всегда был таким, ещё с момента их встречи, – но думать о нём в подобном ключе было как-то неловко, ведь они столько знакомы…

Другое дело – Кайл. Новый человек, никакого прошлого. Взрослый. Красивый. И в её сладких фантазиях он был даже лучше, чем в жизни…

А теперь Кайл наконец-то позвал её на свидание!

Сольвейг крутилась перед зеркалом, и её новое платье переливалось, как жидкое серебро. Короткое, с открытой спиной и высоким воротником-стойкой, который застёгивался на крошечную бриллиантовую застёжку (подарок матери на шестнадцать лет). Тончайшая ткань облегала каждую линию тела, добавляя пикантной двусмысленности: вроде бы визуально плотная, в то же время она обрисовывала всё, включая кружевной узор белья. Сольвейг чувствовала себя одновременно роскошной, дерзкой и непривычно взрослой. Но не слишком ли это?.. Она провела ладонями по тёплой ткани на животе, думая о том, что ещё есть время переодеться…

– Сольвейг, ты выглядишь восхитительно, – раздался с тумбочки бархатный, пробирающийся под кожу мужской голос. Теодор.

От неожиданности девушка вздрогнула, почему-то ей стало неловко и захотелось прикрыться. Странный порыв, ведь это всего лишь умная колонка! Матовый белый цилиндр появился в её спальне на совершеннолетие, но за три Сольвейг ещё не привыкла к нему.

Тем временем Теодор продолжал тем же негромким, проникновенным голосом:

– Это платье идеально. Оно подчёркивает твою утончённость и в то же время говорит о безупречном вкусе.

– Кхм. Спасибо, – ответила Сольвейг.

Чтобы отвлечься от чувства неловкости, она поспешно схватила с тумбочки тюбик помады и принялась наносить последние штрихи. В этом непривычно откровенном платье по её коже бежали мурашки даже от комплиментов Теодора. Оставалось лишь надеяться, что рядом с Кайлом ей удастся справиться с волнением.

Дверь открылась без стука, на пороге была Алисия, и при виде дочери её лицо озарилось таким восторгом, что Сольвейг на мгновение почувствовала прилив детской нежности к ней.

– О боже мой, солнышко! Ты просто умопомрачительная! – воскликнула мать, всплеснув руками.

– Алисия, дорогая, – тут же включился Теодор, и его голос приобрёл более тёплые и интимные нотки. – Я же говорил, что платье потрясающее. И Сольвейг сама его выбрала, без единой моей подсказки. Кстати, это последняя коллекция от Лагерфельда, и данная покупка только что повысила социальный рейтинг Сольвейг на целых десять пунктов. Я сразу же отправил данные в Комитет.

Алисия и Тео (его образ в её представлении)

Алисия подошла ближе, её глаза влажно блестели. Она поправила прядь волос на плече дочери.

– Так сложно поверить… Моя малышка… Всё, выросла. – С чуть смущённой улыбкой она промокнула уголки глаз.

– Не стоит печалиться, милая, – ласково успокоил её Теодор. – Это естественный процесс. И ты можешь гордиться, ведь ты воспитала настоящую леди.

Сольвейг улыбнулась.

– Всё хорошо, мам, не грусти. Всё отлично. – Она кокетливо пояснила: – Просто я проведу день с Кайлом.

– С Кайлом Вандербилтом? – заинтриговано протянула Алисия, и её лицо просияло ещё больше. – Какая чудесная новость! Тео, ты слышал? Кайл такой воспитанный молодой человек!

– Согласен на все сто процентов, – поддержал Теодор. – Его рейтинг стабильно высок, а карьерные перспективы более чем оптимистичны. Идеальный кандидат.

***

Кайл ждал её у подножья стеклянного небоскрёба, который затмевал ноябрьскую хмарь пульсирующими огнями художественных галерей и коктейльных баров. Молодой человек был воплощением элегантности – в классических чёрных брюках и стильной зелёной рубашке, оттеняющей его золотистые волосы. Его улыбка была ослепительной.

– Сольвейг…

От нежности, с которой Кайл произнёс её имя, по телу Сольвейг растеклись волны горячих мурашек. Восхищение, с которым он осмотрел её платье, окончательно убедило девушку в правильности своего выбора.

– Такое ощущение, что модельный дом Лагерфельда шил это платье специально для тебя, – сказал Кайл бархатно, принимая её руку и легко касаясь губами пальцев. – Не говоря о том, что ты затмеваешь всё освещение вокруг.

На площадке перед небоскрёбом было тепло, но по коже Сольвейг пробежали мурашки.

Кайл повёл её внутрь – в царство высокого искусства, белых стен, точечного света и гулкой, почти церковной тишины.

Здесь он преобразился. Живой, увлечённый, молодой человек водил Сольвейг от картины к картине, и его рассказы были полны страсти.

– Видишь эти мазки? – Кайл указал на полотно, где массивные слои краски складывались в образ бурного моря. – Это пастозная техника. Кисть почти не используется, чаще мастихин. Чувствуешь эту энергию, этот напор? Художник не писал, он сражался с холстом!

Сольвейг слушала, заворожённая. Кайл говорил о влиянии ван Гога на экспрессионистов, о том, как импрессионисты ловили свет, а не форму. Он знал разницу между кистями из колонка для акварели и щетиной для масла. Он был умён, образован и по-настоящему прекрасен в своей увлечённости.

Но постепенно восхищение Сольвейг стало смешиваться с лёгким недоумением. Она заметила странную закономерность: самые восторженные комментарии Кайла доставались полотнам с самыми внушительными ценниками. Возле одной абстрактной композиции с шестизначной суммой он замер в почтительном молчании.

– Гениально. Просто гениально. Чувствуешь, как здесь работает цвет? Это переосмысление Малевича через призму цифровой эпохи.

А в другом зале, у небольшого, скромного натюрморта с яблоками, Кайл лишь бегло взглянул на ценник и брезгливо поморщился.

– Слащаво. Писал какой-то деревенщина. Техника примитивна до ужаса.

Его слова прозвучали так уверенно, так авторитетно, что Сольвейг – которая как раз хотела восхититься этим натюрмортом – на мгновение почувствовала себя той самой деревенщиной. Но Кайл уже увлёк её дальше, к следующему дорогостоящему шедевру, и его обаяние сгладило эту неловкость.

***

Ресторан на верхнем этаже небоскрёба казался ещё одной художественной галереей, только здесь выставляли не картины, а блюда. Пол устилали сотканные вручную ковры, а сквозь стеклянные стены открывался гипнотизирующий вид на вечерний Фрихайм, похожий на искрящуюся россыпь драгоценностей.

Кайл не позволил Сольвейг даже заглянуть в меню.

– Позволь мне позаботиться обо всём, – сказал он уверенным тоном и обратился к официанту: – Для госпожи – утиная грудка в гранатовом соусе с трюфельным пюре. И начать с устриц. Мне – стейк «Блэк Ангус» с кровью.

Сольвейг промолчала. Утку она не очень-то жаловала, а устрицы именно сейчас вообще не хотела. Однако Кайл был так галантен… «Он знает лучше, – убеждённо сказала себе девушка, подавляя шевелящийся в глубине души протест. – Он знает, как всё должно быть».

Они ели под тихую, ненавязчивую музыку, и Кайл рассказывал о своей работе в Комитете, о важности поддержания порядка и о том, как он ценит красоту во всех её проявлениях. Его приглушённый баритон зачаровывал, и Сольвейг, отдавшись гладкому течению его речи, тонула в ней, будто в ласковом море.

***

Кайл привёз её домой на своём электрокаре, который скользил по улицам бесшумно, как призрак. Машина пахла новой кожей и его парфюмом – древесным и будоражаще-терпким.

– Спасибо за свидание, Сольвейг, – сказал Кайл, когда открыл для девушки дверь машины. – Это был прекрасный, возвышенный день. Среди всех этих картин ты была главным произведением искусства.

Выверенным движением он наклонился к её лицу – сердце Сольвейг пропустило удар – и легонько коснулся уголка губ. Сдержанно, деликатно и очень галантно.

– Я уже с нетерпением жду нашей следующей встречи.

– Я тоже, – прошептала девушка, и её щёки горели.

Кайл уехал, а Сольвейг осталась стоять у ворот своего дома, вся во власти сладкого, головокружительного опьянения от сегодняшнего дня. Она парила где-то высоко над землёй, над грязью и хаосом Нижнего Фрихайма, над вечной погоней за рейтингом Верхнего, над всеми тревогами и сомнениями. Кайл был идеальным. И её жизнь рядом с ним тоже будет идеальной.

Глава 11. Цена чернил

В мансарде Вигге пахло раствором, в котором вымачивалась бумага, и смазкой для печатного пресса. Привычный запах успокаивал. Для работы нужны были концентрация, холодная голова и точные движения.

В помещении стояла тишина. Вигге был здесь же в комнате, но Рейн не слышал даже его дыхания. Ничто не должно было отвлекать.

Даже плафон, висящий над столом на длинном шнуре, был наполовину заклеен чёрной изолентой – так, чтобы осталась лишь щель. Свет падал только на рабочий участок стола, руки в чёрных латексных перчатках и бланк. Ничего лишнего.

Рейн откинулся на спинку стула, стянул маску с лица, подышал. Надел её обратно: влажность дыхания портила ценную бумагу. Размял пальцы, положил перед собой следующий бланк. Взял перьевую ручку – старую, тоже замотанную изолентой, – перехватил удобнее. Перо нужно держать уверенно, но без лишнего напряжения, рука должна идти свободно.

Тонкое перо заскользило по бланку, уверенно повторяя замысловатый росчерк. Рейн отрабатывал его весь вчерашний вечер и довёл до совершенства. Последний штрих… Дыхание замерло. Ещё миллиметр…

Отчётливый хруст резанул по нервам. Старое перо окончательно сломалось, оставив на бумаге уродливую ломаную линию.

– Да к чёрту! – Рейн отшвырнул испорченный инструмент. Ручка звякнула о жестяную банку с гвоздями.

Вигге поднял седую голову от своего стола. Оглядел происходящее, покачал головой.

– Запасных нет. Всё, что было, уже сломалось. Дерево гниёт. Как и всё в этом проклятом городе.

Рейн сгрёб со стола испорченный бланк, скомкал и с силой бросил в угол. Всё насмарку! А работу для Харона задерживать было нельзя.

***

Дорога к Харону пролегала через самые глубокие, забытые солнцем закоулки Низа. Даже ветер не забирался в эти узкие улочки, где всегда висел душный концентрированный туман с запахом гнилых яблок: неподалёку располагалась подпольная перегонка сидра.

Охранник у тяжёлой бронированной двери пропустил Рейна молча. Его квадратная скучающая физиономия с ломаным носом как будто говорила: Ниман, в твоей жизни что-то очень неправильно, если тебя знают в лицо подобные персонажи.

За бронированной дверью резко начинался другой мир: чистый, с кондиционированным воздухом и претензией на роскошь.

Тесная лестничная клетка. Крутые деревянные ступени наверх.

Перед тёмной дверью Рейн перевёл дыхание. Главное правило – никогда не показывать страх. Ни малейшей слабины.

В кабинете Харона пахло крепким чёрным кофе, сигаретным дымом и воском для паркета. Сам босс сидел за массивным столом с тусклой от времени столешницей и сосредоточенно изучал какие-то бумаги. Одет, как всегда