Хроники Миринай. Месть королевы

«Я должен отправиться в странствие и вспомнить. Я буду вспоминать, только если увижу мир», — решительно сказал он сам себе.

— Иначе я и дальше буду двигаться в тумане наощупь.

Он произнес это почти шепотом.

Его вернул в реальность щелчок пальцев у самого носа. Корн медленно перевел взгляд на руки Норы. Они были плотно замотаны бинтами по самые локти. На костяшках ткань была темной, и было видно, как она стянулась от запекшейся крови. Пальцы Норы были тонкими, под ногтями собиралась грязь, на волокнах ткани плотно держались сухие еловые иголки. На бинтах виднелись слаборазличимые символы, которые едва просвечивали сквозь корку крови.

Корн перевел взгляд. Девушка смотрела на него в упор, не отрываясь. В глубине холодного и равнодушного взгляда янтарных глаз были тлеющие угли. Казалось все чувства где-то там, далеко за плотной и блеклой завесой.

— Проснись, — произнесла она едва слышно и коснулась пальцем его лба.

Ее голос заглушал смех и музыка в таверне, однако Корну сейчас казалось, будто они здесь одни. Только он и ее взгляд. Нора наклонилась еще ближе, юноша тут же почувствовал дымный запах, пропитанный смолой и горечью табака. Он исходил от ее волос и одежды.

— Это решение мне далось очень трудно, слышишь меня? — почти шепотом произнесла Нора. — Какое решение? О чем ты говоришь? — спросил Корн, придвигаясь ближе, чтобы слышать ее лучше.

Уголки ее губ поднялись в очень слабой улыбке.

— Ты будешь ненавидеть меня за это, — продолжила она, не отрывая от него взгляда. — Но знай, это гораздо лучше, чем то, что могло бы с тобой случиться.

Нора провела рукой по столу. Под ее ладонью показалось едва заметное свечение. Резким движением она хлопнула рукой по столу. Яркий всплеск брызг ее магии рассыпался в воздухе обжигая жаром кожу. Корн отшатнулся, неудачно наступил на ногу и тут же потерял равновесие.

Корн почувствовал прикосновение ее обжигающе ледяных пальцев на своей шее. Нора смотрела ему прямо в глаза. Холод ее пальцев превращался в жар и медленно разгорался острой болью, уходя в позвоночник. Корн закричал от боли, но ни своего голоса, ни звуков таверны он уже не слышал. Жгучий отпечаток на шее пульсировал, словно только что поставленное клеймо. Болевые волны пускали по телу мурашки, заставляя Корна дрожать. Он понял, что лежит на полу. Нора нависает над ним, ее шепот превращается в гул в голове. Корн сделал усилие и схватил Нору за грудки. Потолок начал отдаляться. Образ Норы начали застилать белые пятна.

Корн вдруг почувствовал, что с ним делается что-то неправильное и противоестественное. Он слабо слышал голос Норы, в нем звучали сомнения, но сейчас он не пытался прощупать ее, не мог это контролировать. Крепко держа Нору за ткань шинели, Корн чувствовал на себе ее вес, смотрел в холодные тлеющие глаза и пытался понять, что она сделала.

— Ты арестован, Корн именем госпожи Севера и ее приказом, — произнесла она, не сопротивляясь его хватке. — Ты отправишься в Рантродон.

— Я должен найти своего бога! — закричал он. — Я должен выйти из круга! Слышишь?

— Это не круг, Корн, — ответила он. — Теперь это будет тропа.

Ее слова растворились в пространстве, превратившись в гнетущий гул. Слабость взяла верх, пальцы скользнули по ткани. Корн уронил их на грудь и провалился в темноту.

…

— Я вижу, что ты не восторге от этого, сделай милость, прекрати так злобно дышать, — произнесла Нора и ускорилась.

Элеврим сдул со лба выбившуюся рыжую прядь и перехватил руку Корна.

— Этот парень чертовски тяжелый, — угрюмо ответил Элеврим. — Я не собираюсь тащить его на себе до самого Рантродона.

Дверь таверны позади них начала разгораться пламенем, оставляя на толстом стволе секвойи черный след. В воздухе стоял запах сырого валежника и стекающей по стволам смолы. Дверь исчезла, а вместе с ней смех и стук бокалов.

Серое утро наполняло туманом чаши низин и встречало путников сладкой тишиной. Отдаленные крики со стен Драулиса тонули в лесной дреме, приглушенные плотной завесой деревьев. Нора шла впереди тихой поступью. Бинты, охватывающие ее босые ноги, мягко мерцали в тумане при соприкосновении с землей. Этот артефакт Нора любила за практичность в ближнем бою. Энергия ее сердца превращалась в силу в ногах. Она могла бить с мощью пятерых мужчин и даже не запыхаться. Конечно, у каждой силы есть цена, поэтому Нора щепетильно относилась к затратам энергии и старалась себя сдерживать. Однако этого нельзя было сказать о ее госпоже, которая вычерпывала все ресурсы, которые ей были доступны.

Нора раздвигала тяжелые ветви елей перед собой, стараясь разведать старую заброшенную тропу. Когда они спустились в низину, покрытую мхом, со стороны святилища раздался новый удар барабанов. В небо с криками поднялась стая испуганных воронов. Нора едва заметно бросила взгляд в сторону Драулиса.

Элеврим остановился. Внутри вскипало негодование. Он чувствовал, как через печать Нора делилась с ним энергией, чтобы разделить ее на остаток пути и тепло, расходящееся по телу выводило его из себя.

Элеврим чувствовал на себе тяжесть парня, слышал его отдаленные путанные мысли через печать и ненавидел ее выбор, ведь этот парень был ей никем. Чем этот бродяга заслужил ее печать, ее магию и защиту?

Она ничего ему не сказала.

— Нет, я не понимаю тебя! — взорвался Элеврим.

Нора обернулась. Она вытащила изо рта трубку и выпустила изо рта колечко дыма.

— Зачем ты поставила ему печать? — спросил Элеврим, крепче обхватывая Корна.

— Он нужен нашей госпоже, — ответила Нора.

— Или нужен тебе? Не отмахивайся от меня этим. Госпожа будет в ярости, когда узнает.

Элеврим перевел дыхание и остановился.

— Зачем ему нужна твоя защита? Тебе было приказано арестовать его. Это все из-за видения?

— Я не хочу говорить об этом, — отрезала она.

— Почему? Давай поговорим! — закричал Элеврим.

Его голос разнесся эхом по лесу.

— Например поговорим о том, что ответы на твои вопросы сейчас не здесь, а там, в святилище!

— Ты все знаешь, мы не можем впутывать сюда Запад.

— А может не в этом дело, а? Ни для кого не секрет, что отношения с Западом у твоей госпожи хуже некуда!

— Замолчи! — Она просто использует тебя, а ты настолько потерялась в ее голосе, что уже не слышишь свой и забыла о своей борьбе!

В глазах Норы сверкнули холодные огни. На мгновение на ее лице отразилась ярость, которая тут же сменилась привычной холодной отрешенностью. В несколько шагов она оказалась вплотную к Элевриму.

Шум леса нарушил новый удар барабана.

— Не тебе судить меня, Элеврим, — холодно произнесла Нора. — Я не нуждаюсь в этом разговоре и тем более не должна объяснять тебе свои действия.

— Ну тогда отзови свою печать, зачем ты его защищаешь, а?

Нора молча сняла шляпу и убрала ее в подсумок. Затем она отстегнула ремни, расстегнула шинель и бросила ее на землю. В глазах девушки вспыхнул янтарный свет. В их мерцающем сиянии Нора оскалилась от боли превращения и зарычала. Вены проступили под кожей, пульсируя в такт биению сердца.

Нора выгнула спину и вытянулась в прыжке. Тонкие руки обратились цепкими лапами. Тело покрылось бурой шерстью, усыпанной мерцающими звездами. Горбатая спина была исполосована давно затянувшимися шрамами. Перед Элевримом предстала большая лисья морда, исказившаяся оскалом.

Элеврим почувствовал тепло на своей шее, где была печать Норы.

«Возьми мои вещи и не отставай», — мысленно произнесла она.

Нора припала к земле в ожидании.

— Вот так, значит, ты хочешь закончить этот разговор?

Она не ответила.

Выругавшись, Элеврим усадил Корна ей на спину и плотно привязал веревкой. Лисица легко поднялась и помчалась вперед по тропе, ловко огибая буреломы. Элеврим проводил ее взглядом и, подхватив вещи, поспешил за ней.

В воздухе эхом растаял удар последнего барабана, знаменующего конец службы ковена жрецов.

Глава 7

Мне много приходилось размышлять о том, что такое хаос и как он действует на нас. Ведь все, о чем я пишу — порождения этого хаоса, изощренная фантазия природы, законы которой создал наш бог. Очень сложно понять то, чего ты не можешь коснуться и то, что не можешь впустить в свое сердце, чтобы прочувствовать. Мы, люди, можем чувствовать его не только в чудовищах, с которыми боремся и которые дышат этим хаосом. Его природа ощущается для нас в видениях и снах. Я думаю, что в мире каждое действие вызывает противодействие. Сны и видения — лишь отдача чьей-то магии, смешавшейся с бурными потоками хаоса. Мы можем воспринять лишь его части, мы не можем вбирать в себя дикую природу этой энергии. Вопрос в том, каким образом мы можем видеть то, что касается нас? Я думал и об этом, и пришел к тому, что на нас отражается то, что связано с нашей кровью, с нашими энергососудами. Знавал я особенно чувствительных к хаосу людей. Они могли видеть сны глазами своих обратившихся родственников, бродящих лесу. Так нам удавалось отыскать некоторых из них и для меня это оказалось удивительным открытием.

Радагар Эйпруст, «Бестиарий» раздел «Заклятья»

Элеврим долго сомневался, стоит ли возвращаться или показываться принцессе на глаза. Он стоял под дождем, укрывшись капюшоном и наблюдал через окно за Клин, которая только что вернулась в свои покои. Не снимая платья после приема она долго стояла у стола, заваленного картами и депешами. Пальцы, украшенные множеством тонких серебряных колечек, нервно постукивали по краю документа. На ее лице читалось напряжение, под глазами залегли тени — отпечатки бессонных ночей, проведенных в совете и на приемах.

Она обернулась к окну и увидела его. Упрямый и строгий взгляд девушки смягчился, и теперь Элеврим больше не мог уйти. Внутри все сворачивалось в узел, и он почувствовал себя мальчишкой, который все еще живет на чердаке библиотеки.

Клин распахнула окно. Ветер тут же подхватил выбившиеся из прически волосы.

— Давно ты здесь стоишь? Тебе не стоило приходить сюда, — строго произнесла она, толкая створку.

У нее на лбу появилась слабая морщинка. Клин выглянула в окно и огляделась по сторонам.

— Я сомневался, захочешь ли ты видеть меня.

— После того, как ты ушел не попрощавшись? Я долго злилась, — ответила она, преграждая ему вход.

Элеврим облокотился на подоконник, став к ней ближе. Он ощутил нежный фужерный аромат ее парфюма и невольно прикрыл глаза.

— Но ведь ты знала, на что шла, а я — с кем связывался. Признай, твоя репутация безупречна лишь в официальных хрониках. Ты первая бросила меня... и к тому же сама неразборчива в связях.

Элеврим улыбнулся, наблюдая, как морщинка на лбу становится все более выраженной.

— И все же я не мог тебя забыть. Она смягчилась.

— Так и будешь мокнуть под дождем?

Элеврим перемахнул через подоконник и оказался в комнате. В воздухе стоял терпкий запах благовоний. Вблизи ее стол казался гораздо больше. На нем в определенном порядке лежали стопки книг. Пергаменты были уложены в специальные тубусы с печатью госпожи. Остальное пространство было заполнено бумагами. Приказы, которые грудой лежали у нее на столе были явно свежими, потому что Клин никогда не позволяла себе такого беспорядка. На них стояли темные печати с изображением древ, охваченных огнем.

— Это требования горнийского короля? — спросил Элеврим.

— Они желают получить часть плодородных земель за свой вклад в дело, — отозвалась Клин.

Раздался щелчок створки и шум дождя остался за пределами комнаты.

— Будто их вклад в дело стоит тех небольших клочков, которые вы хотите вытеснить у господ.

— Лунарский народ получит куда больше, чем эти земли, когда все закончится, — ответила Клин и принялась убирать бумаги в тубусы. — К тому же, господа никогда не потеряют тех земель, которые им причитаются.

— Вы собираетесь отдать руины Айлерда?

Элеврим присел на край кровати, наблюдая за ней.

— Руины старого города благодаря старому коллекционеру из Драулиса больше не имеют для нас ценности. Теперь для нас они всего лишь камни и осколки древних фресок.

— Это жестоко, — ответил ей Элеврим. — Для людей руины Айлерда священны.

— Айлерд им больше не принадлежит.

Клин прошла через комнату, оставив на столе чистоту. Она едва коснулась его плеча горячей ладонью и это легкое касание взбудоражило в Элевриме давно забытые ощущения. Клин обошла его, окидывая оценивающим взглядом, как делала всегда. Она сняла мерцающие в полумраке комнаты серебряные браслеты и аккуратно положила на прикроватном столике. Платье обнажало белую спину, усеянную россыпью мерцающих камней. Светлые волосы волнами тянулись к плечам, так и не касаясь их. В них сверкала заколка с хрустальными хищными цветами аран, которые росли на севере.

Клин приблизилась и коснулась пальцами его груди. Нежно и медленно провела ими вниз, заставив тело покрыться мурашками. — Ты боишься меня, Элеврим? — спросила она, одаривая его проницательным взглядом.

— Вне приемов, ты не кажешься такой уж хищной.

Элеврим улыбнулся и, подавшись вперед, обхватил ее губы своими, сливаясь в поцелуе. Во рту ощущался вкус вина. Пьянящий поцелуй кружил голову. Ее рука опустилась ниже, заставляя желание жаром рассыпаться по телу. Элеврим подался назад, увлекая ее на кровать.

Под платьем она была влажной и нежной. В ней хотелось раствориться. Желание было неистерпимым зудом под кожей. Каждая клеточка стремилась соприкоснуться с ней. Она начала двигаться медленно, ее бедра мягко и плотно прилегали к телу.

Мысли рассыпались, жар поднимался по телу к голове. Ему хотелось быть еще ближе. Элеврим смотрел, как она двигалась, держась за изголовье кровати, чувствовал ее тепло. Он поймал ее пальцы и потянул на себя. Крепко обняв ее, он взял инициативу в свои руки.

Напряжение достигло предела, стягиваясь в животе тугим канатом. Его движения стали резче, дыхание сбилось. Элеврим слышал, как дышит она, томно вздыхая и все больше приближая момент пика. Он сильнее сжал ее бедра, направляя безумный танец, пока последняя волна жара не накрыла их обоих с головой, оставляя после себя сладкую звенящую тишину и приятную слабость.

…

Элеврим очнулся от шороха. К нему быстро начали возвращаться привычные запахи и звуки. Он все еще чувствовал жар внизу живота, однако ледяной воздух леса сбил все сладкое вожделение. Элеврим резко поднялся и принялся вглядываться в темноту. Сухие поленья издавали треск, обдавая все вокруг запахом смолы. В нескольких шагах от него что-то копошилось в кустах и пищало.

Элеврим обратился к мыслям Норы, однако сейчас в ней было звериное желание крови и свободы. Он ненавидел это ее состояние, потому что с ней почти нельзя было поговорить. Она закрывалась, будто наказывая его молчанием и буйными мыслями, которые пробивались сквозь любые защиты.

Он бросил взгляд на раненного. Парень все так же спал, лежа на спине, словно был фигурой на крышке гроба. Иногда он подрагивал и сильно щурился, будто его глаза были вовсе не закрыты и он пытался что-то разглядеть в небе.

Элеврим выхватил топор и приготовился. Шорохи стали отчетливее, послышался громкий визг, а затем показалась морда Норы. В зубах она держала зайца. Его тушка все еще дергалась в предсмертных конвульсиях, истекая кровью. Лиса сомкнула челюсти и движение жертвы прекратилось. Нора вновь обернулась девушкой. Она встала с четверенек и бросила к ногам Элеврима мертвую тушку. Сама же она села по другую сторону костра него и принялась набивать трубку табаком.

Тишина, которую нарушал треск поленьев, начинала давить на голову и злить.

— Сколько еще он будет спать? — спросил Элеврим.

Он вытащил нож, уложил зайца на спину и принялся его освежевать.

— Из-за раны и перенапряжения может проспать долго. Прошлая ночь для него была длинной. К тому же мы не знаем, какими отварами поили его горны.

Элеврим бросил взгляд на парня. Светлые волосы, выбивающиеся из косы, в свете костра казались серебряными.

Нора сидела рядом и все время смотрела на него, вдыхая дым полной грудью.

— Ты скучаешь по ней? — спросила она.

Элеврим усмехнулся, делая очередной надрез.

— Не думаю, что я ей нужен. Я не смог ей помочь, как и тебе, — произнес он, чувствуя, как начинает злиться на себя самого. — И совершенно ничего не добился, пока ломал голову над этой печатью. Прошло уже много времени.

— Ты думаешь, что даже если сможешь освободить ее, она пойдет за тобой странствовать? Представляю ее в лесу, бредущей по тракту…

Элеврим поднял взгляд. Он хотел съязвить, но не стал, ведь Нора была права.

— Пойми, она выросла среди политиков. Мать с самого детства таскала ее на совета и требовала молчания, как от всех остальных, приравнивая ее к ним. Она воспитана советом и интригами. Ей не нужна свобода так, как тебе… Я просто хотела сказать… не хочу, чтобы ты страдал от этого.

— Ты мне зачем об этом говоришь?

Элеврим выпрямился, крепче сжимая нож в руке.

— Отпусти ее и отпусти это исследование. Ты знаешь, что лучше мысленной завесы мы ничего не придумаем, а даже если что-то и получится, Элеврим, она разрушает все, к чему прикасается! Для нее нет ничего важнее игры, в которую она играет и ваша мимолетная мечта — это просто мечта, — произнесла она и выдохнула. — Отпусти, пока вы оба не натворили непоправимых глупостей.

Элеврим выждал паузу. Он знал, что Нора говорит правду, но не хотел принимать ее. Элеврим не мог отпустить, даже если бы захотел, ведь Клин была единственной, к кому ему хотелось возвращаться.

— Ты решила защитить его, потому что думаешь, что какое-то видение и его присутствие помогут разбить печать? — он указал на раненного ножом.

— Я ничего не думаю, — ответила Нора.

Ее выражение лица становилось все жестче, черты лица казались острее, и в таком свете она была похожа на свою мать.

— Просто своими жалкими остатками ощущений, я чувствую, что нельзя вести его в Рантродон без защиты. Я впервые за всю жизни смогла почувствовать хоть что-то, даже если эта была боль. Я была ей рада!

Ее голос прозвучал холодным звоном в ночной тишине. Она замолчала и обхватила колени руками.

— Выходит злой бог поимел не только меня, но и победителя, — произнес Элеврим, отделяя шкурку от мяса.

Нора не ответила. В ее мыслях Элеврим услышал лишь одно: «Теперь мы все трое в этой ловушке».

…

Корн открыл глаза. Перед ним раскинулось плотно застланное черными тучами небо. Мимо мелькали ветви деревьев. Они скручивались и запутывались, переплетаясь сетью и закрывая собой мутное солнце.

К нему начали возвращаться чувства. Он улавливал прелые запахи старых листьев и грибов. Юноша вдохнул воздух полной грудью, отчего в в носу тут же защипало от холода. Спина упиралась во что-то мягкое и очень теплое. Корн попытался сесть и тут же понял, что плотно привязан к огромному мохнатому животному.

Вместе с чувствами и зрением к нему вернулась боль. Неприятное тепло кольцом окружало рану на ноге. Назойливая и пульсирующая боль окончательно привела в чувство. Корн повернул голову и тут же увидел рыжего парня-пианиста из таверны. Он шел рядом и с наслаждением курил трубку, закутавшись в длинную шерстяную пелерину. Теперь Корн смог рассмотреть его поближе. Рыжие веснушки россыпью покрывали лицо и переходили на шею, превращаясь в мерцающие драгоценные камни. С одной стороны волосы были короткими, с другой длинными. Они были стянуты на затылке в плотную косу и по- солдатски обмотаны черной атласной лентой. Оставшиеся волосы волнами опускались к плечам. На лице они плавно переходили в бакенбарды и маленькую короткую бородку.

Тогда он услышал тихий шепот. Корну казалось, словно он окружает его и доносится отовсюду. Ветер шелестел листьями, где-то вдалеке кричала птица. Никак нельзя было понять откуда доносятся голоса. Рыжий шел молча и что-то мычал себе под нос.

«Нет, это у меня в голове», — подумал Корн.

Эта мысль превратилась болезненный укол в шею. Корн тут же вспомнил вечер в таверне, Нору, ее заклятье, ее взгляд. В шепоте он узнал ее голос.

— Что, испугался? — послышался голос рыжего. —Привыкнешь, теперь ты всегда будешь его слышать.

— Я не хочу ни к чему привыкать? Что происходит?

— Голос… Ты всегда теперь будешь его слышать, — ответил он и усмехнулся, выпуская дым. — Он, как назойливый комар над ухом ночью, жужжит и жужжит, но приходится мириться с этим, если хочешь выспаться, и зарыться в одеяло по самую макушку.

«Элеврим, — прозвучал голос Норы в голове. — Мы остановимся на привал».

Корна сильно тряхнуло. Элеврим быстро отвязал его и грубо стащил на землю. От резких движений нога взорвалась болью. Корн силой ударил Элеврима по руке.

Парень выругался себе под нос на неизвестном языке и отпустил его.

Элеврим попытался врезать ему в ответ, но что-то силой дернуло его руку назад. Рыжий схватился за плечо, словно его поразило болью и отвернулся. Корн не успел отползти к дереву, как перед глазами предстала огромная лисья морда. Оскал демонстрировал ряд острых зубов. Изо рта стекала слюна. На шерсти смятой темной шерсти Корн заметил запекшуюся кровь.

«Не смей обижать моего напарника! — прозвучал голос Норы в голове. — Теперь он и твой напарник тоже».

Два больших янтарных глаза смотрели на него, и в их взгляде было явное предупреждение: если сделаешь хоть один неверный шаг, я прокушу тебе шею. Корн видел знакомые завихрения магмы в сверкающих магией радужках и почему-то от этого ему стало спокойнее.

Корн тут же вспомнил, что он здесь делает. Холодную и заученную фразу Норы об аресте.

«Почему он мой напарник, если ты ведешь меня как пленника?» — мысленно спросил Корн.

Она не ответила и отвернулась к Элевриму. Между ними завязался диалог, который заглушал тихий, но монотонный звук, похожий на шорох или шелест.

«Шум дождя», — подумал Корн.

Элеврим смотрел на нее угрюмо, с негодованием и все время отводил взгляд. С каждой минутой рыжий казался все мрачнее, а оскал лисицы свирепее. Наконец, она фыркнула и исчезла среди деревьев.

Элеврим сжал кулаки. Он проводил Нору взглядом, поднял с земли веревку, которой был привязан Корн и принялся ее сматывать.

— Что она тебе сказала в таверне? — спросил Элеврим, недобро улыбаясь и перевел взгляд на него. — О чем вы говорили?

Голова гудела от долгой отключки и сил почти не было.

— Я не должен тебе ничего говорить, странное у вас отношение к пленным, — пробормотал Корн, поднимаясь с земли.

Корн легко коснулся сознания Элеврима. В нем он почувствовал какое-то отвращение и недоверие, похожее на мутную серую воду реки в предрассветное утро. Глаза Элеврима расширились, уши ушли назад, как у хищного животного во время нападения. В несколько больших шагов он оказался рядом, схватил Корна за грудки и прижал к дереву.

— Ты в голову мне лезть решил? — спросил он, приближаясь.

Его лицо было так близко, что Корн почувствовал запах табака и мяса у него изо рта. Вблизи кожа на его лице выглядела грубее, повсюду были рубцы. Веснушки расходились пятнами и крапинками по его носу и щекам. Корн смотрел на него, изучая, будто его лицо было чем-то удивительным. Он никогда не видел лунар так близко, и эта мысль показалась ему открытием. Корн и забыл про вопрос Элеврима.

— Ты что, спишь? — спросил он, тряхнув его за ворот еще раз. — Я к тебе обращаюсь! — Я не…

— Слушай внимательно, — процедил Элеврим и силой толкнул его в дерево так, что его голова ударилась о ствол.

Корн прижал ладонью затылок, чтобы унять боль.

— Эта печать для Норы имеет очень большое значение и я не позволю ее подвести. Будешь ее слушать, делать, что она скажет. Будешь отставать, тормозить нас, мешать нам делать свою работу или ослушаешься Нору хотя раз, и я убью тебя несмотря на последствия, ты меня понял?

Невольно Корн кивнул. Внутри прорастало чувство несправедливости. Хотелось исчезнуть и просто не быть. Корн смотрел ему в глаза не отрываясь. Через печать он слышал слабые голоса, прикрытые шелестом дождя.

— И не смей лезть мне в голову, если я этого не позволю!

Элеврим отпустил его и поднял веревку. Затем он снял с плеча небольшую кожаную сумку и бросил Корну под ноги.

— Твое скудное барахло, — бросил он и зашагал к тропе. — Не отставай.

Корн поправил меховой воротник и только сейчас понял, что одежда на нем совсем другая. На нем был длинный теплый кафтан с меховым воротником, снизу украшенный бахромой. Большой меховой капюшон тяжестью лежал за спиной. Рукава были больше, чем нужно, но это было хорошо, потому что в них можно прятать руки от холода.

Корн подхватил сумку и, стараясь не напрягать ногу, последовал за Элевримом. Он и забыл про существование его имущества. Корн заглянул в свою охотничью сумку, которую носил всегда с собой, когда они еще охотились с Эгиллом.

«Видимо я неосознанно взял ее с собой», — подумал Корн.