Нувола

Вампир клацнул зубами, раскусив надвое булочку, которой Фави заткнула ему рот.

— Решила одолеть меня своей выпечкой? — злобно расхохотался Гроскипер. — Она настолько ужасна?

Затем он взорвался.

Прямо на глазах у подоспевшей к пекарне городской стражи.

— Она была с чесноком... — тоненько проронила Фави.

— Нувола, — прохрипел Фролик, едва его голосовые связки восстановились. Он продолжал с упорством указывать на карман фартука. — Скуро...

Зрачки Нуволы сузились в еле заметные точки.

— Нет...

Она метнулась к Фролику, запустила руку в карман и с трепетом раскрыла ладонь.

— Нет! — закричала она.

Кудри ведьмы встали дыбом и заискрились, воздух в пещере набух и стал липким. Взгляд ведьмы сделался диким, затем отрешённым. Банши прижала ладони к губам: опасения за жизнь Скуро смешались в ней с громким предчувствием, что фульгур вот-вот возьмёт верх над сознанием Нуволы.

«Но ей удалось излечиться от действия оборотного зелья. Этого просто не может быть. Или...»

— Нувола, — пересохшим голосом окликнула её Банши. — Ты меня слышишь? Ты здесь?

Голова ведьмы повернулась к мандрагоре так, словно её наспех приштопали к шее. Банши застыла на месте, не смея сделать вдох: из глаз ведьмы, красных, словно ягоды костяники, на неё взирала испепеляющая, стихийная непредсказуемость. Раскачавшись, словно маятник, фульгур поднялся на ноги и улыбнулся требовавшим объяснений стражникам. Стражники спешно покинули пекарню. И тактично затворили дверь.

— Замрите... — едва шевеля губами произнесла Банши. — Во имя всех богов Микоризы, не двигайтесь!

Фролика и Фави не нужно было уговаривать. Пекарня превратилась в поле для игры, правил которой не понимал даже водящий. Малейшее движение или громкий вздох — и фульгур шатко двигался к игроку, пытая его оценивающим взором. Через пару минут, которые показались всем троим бесконечностью, фульгур во второй раз склонился над Фави.

— Я сейчас чихну, — из последних сил прошептала Фави .

— Держись! — просипела Банши сквозь зубы.

— Не могу, — сдулась Фави. — Апчхи!

— Нувола...

Фульгур, не щадя шею ведьмы, уронил взгляд на Скуро, всё ещё лежащего у неё в ладонях.

— Лапка болит, — тихо произнёс мышонок и жалобно запищал.

Глаза Нуволы прояснились, но их почти сразу заволокло слезами, и ей ещё долго, очень долго не удавалось их остановить.

Глава 7. Отец Цистус

— Как тебе удалось так быстро найти нас? — поинтересовалась Банши, оттирая прилавок от крови.

— Повезло, — пожала плечами Нувола, собирая в холщовый мешок то, что осталось от Гроскипера. — Вернулась в Эверфьёр, увидела толпу убегающих прохожих и побежала ей навстречу. Как чувствовала, что этот переполох как-то связан с тобой.

— Ну и чувства у тебя ко мне, — пробурчала Банши.

— Потом я наткнулась на нескольких раненых дворфов, услышала крики... Фролик, надо полагать, когда Фави разделалась с этим ★★★★★★★, его зеркала утратили волшебную силу?

— Да, — ответил Фролик, жизнерадостно орудуя шваброй. — Они разлетелись на мелкие осколки.

— Хорошо, — утомлённо вздохнула Нувола, выставив мешок за дверь. — Больше Гроскипер никому не навредит. Хоть какой-то повод для радости.

Поводов для радости у Фролика было немало. Один из немаловажных заключался в том, что зелёные чешуйки не просто исцелили его раны — они излечили его от вампиризма. Как только дворф сделал первый вдох, время не пожелало оставаться в долгу перед своим смертным созданием и вернуло ему все непрожитые годы за считанные минуты. Окажись на его месте человек, он, в лучшем случае, обратился бы в старика. Но Фролик не почувствовал значительных перемен, кроме загадочных болей в спине и отросшей до пола бороды, о которую он теперь с гордостью спотыкался.

— И вам спокойного вечера, — бросила Фави вслед стражникам, измотанным затянувшимся допросом.

А вот Фави перенесённый ужас не опустошил — напротив, переполнил её деятельной агонией. После обстоятельной беседы с городской стражей, она бойко присоединилась к уборке, несмотря на увещевания Фролика оставить всю работу по дому на него. А когда в пекарне был наведён порядок, поспешила нарядиться в оливковый бюнад и утопить в лавовой реке залитое кровью канареечное платье. На этом Фави не остановилась — тут же вознамерилась подыскать для Нуволы что-нибудь незаурядное. Ей это удалось.

— Чудесное платье, не правда ли? — спросила Фави, сияя ярче, чем новый наряд ведьмы.

— О да, — сказала Нувола, натянув улыбку выше бездонного декольте и пригладив пышный бант на пояснице. — Оно такое... красное... А этот крупный белый горошек...

— Хорошо держишься, — ободряюще шепнула ей Банши.

— Я похожа на мухомор, — прошептала ведьма сквозь страдальческую улыбку.

— Ох, Нувола, тебе очень идёт! — Фави радостно захлопала в ладоши и принялась утыкать ведьму иглами, словно куклу вуду. — Верх платья великоват — это мы исправим. А ещё ушьём вот тут, сзади, и пришьём бантики на рукава. Нет-нет, ленты! Нужны ленты. Банши, передай вон те, алые...

Исчерпав желание прислушиваться к бормотанию Фави, Нувола сместила внимание на Скуро. Он блаженно посапывал рядом с надкусанной грушей на прилавке. Мышонок был в полном порядке. Вероятно, он был даже слишком здоров после непомерной порции животворящих чешуек, которыми Нувола напичкала его сгоряча. И всё же, глядя на него, Нуволе отчего-то очень хотелось потерзать себя чувством вины. С ней такое было впервые.

«Если бы я не оставила Скуро с Банши... пираты могли бы ему навредить».

Нет, не то.

«Если бы вчера я не забрала его с собой... его бы съела сова».

Чёрт.

— И поменяем шнуровку на лифе...

— Фави,— пробормотала Нувола. — Спасибо, что помогаешь нам.

Банши, наигрывавшая незатейливую мелодию на гитерне, взяла фальшивую ноту.

— Фави, куда ты её уколола? — ехидно изумилась мардрагора. — Нувола сказала «спасибо»! Ты только что стала свидетелем невозможного!

— Не обращай на неё внимания, — пробурчала Нувола и неловко опустила глаза. — Фави, из денег у меня только несколько фунго, но если тебе что-то нужно... Наслать кровавый понос на хозяйку кондитерской лавки в пещере напротив или подсыпать в её сахар слабительное...

— Предложение заманчивое, — поразмышляла Фави. — Но мне ничего не нужно. Правда. Вы вернули мне брата и помогли одолеть Гроскипера. Это я не знаю, как отблагодарить вас за всё, что вы для нас сделали!

— Бутылочка лучшего грибного вина из ваших семейных закромов, гора чесночных булочек и восемь часов беспробудного сна на неприкосновенных подушках вашей бабули, — загнула пальцы Банши, уклоняясь от укоризненного зырканья Нуволы.

— Не вопрос, — улыбнулась Фави.

***

Ночь словно педантичная гувернантка призывала обитателей Эверфьёра ко сну звенящей тишиной.

— Двенадцать кроликов, тринадцать кроликов, четырнадцать кроликов...

Но Банши не могла уснуть.

— Сорок пять кроликов, сорок шесть кроликов...

Необъятная подушка Банши пахла бабулей. А Нувола храпела как бабуля.

— Девяносто семь кроликов... Или девяносто шесть?

Мандрагора резко села на кровати и ударилась лбом о каменную нишу.

— Чё-ёрт...

БАНШИ. НЕ МОГЛА. УСНУТЬ.

Покружив по пекарне, словно дезориентированный пони, Банши запнулась о люк, служивший входом в погреб. В её в большом пальце вспыхнула боль, а перед её глазами — воспоминание о том, как Фави торжественно поднялась из погреба с бутылочкой грибного вина. Это вино стало для Банши одним из лучших моментов минувшего вечера, наряду с её блистательной игрой на гитерне. Разве можно было осуждать мандрагору за то, что она решила расшевелить угли приятных впечатлений?

Вполне. Хотя бы потому, что она подошла к этой задаче по-дилетантски, непочтительно смешав в своём желудке белое сухое Cordyceps Riserva с красным игристым Hygrocybe Punicea di Superficie. Та же печальная судьба едва не постигла полусладкое Cantharellus Verde, но внезапное шуршание за стеллажом напротив отбросило на освещённую грибницей стену косматую тень, заставив Банши застопориться над горлышком бутылки и догадкой о том, кому эта тень принадлежала.

«О нет! Это гигантский подземный паук, о котором говорила Фави!» — прокричало чутьё мандрагоры.

Её чутьё было таким же нетрезвым, как она сама. Банши попыталась подняться, чтобы добраться до выхода, но попытка провалилась. Непослушные ноги привели мандрагору к печальному выводу, что её крик, которым она будет вынуждена воспользоваться, уничтожит не только паука, но и все винные запасы Нирклеров.

«На такую жертву я пойти не могу!» — подумала Банши.

Шуршание направилось в её сторону.

«Могу», — передумала Банши.

Она сделала вдох поглубже, собравшись закричать, и удивлённо икнула: тень уменьшилась до размеров Фролика.

— Ты чего это тут, Банши? — уставился на неё Фролик. — Я тебя за паука принял.

— Я это... случайно, — искренне соврала Банши, клюнув носом. — Лунатизм. Ик!

— Никогда бы не подумал, что повстречаю мандрагору-менестреля, страдающую... — Фролик недвусмысленно дрыгнул бровями. — Лунатизмом.

— Жизнь полна сюрпризов, а? — ухмыльнулась Банши. — Ты-то почему здесь полуночничаешь? Ностальгируешь по всяким красным... Ик! Жидкостям?

— Мне просто пока непривычно спать по ночам, — проворчал Фролик, усевшись рядом с ней, и выудил синюю бутылочку из отсека стеллажа у себя над головой. — Armillaria Mellea d'Autunno... — провёл он пальцем по клейму на сосуде. — То, что надо. Поможет немного успокоиться.

— Дай-ка сюда, — пробубнила мандрагора, попытавшись выхватить вино у Фролика.

— Тебе уже хватит, — отрезал Фролик, спрятав бутылку в бороде.

— Жадина, — надула губку Банши. — Мне оно нужнее. Ты видел, как Нувола вела себя весь вечер? Радовалась, что вернула свой истинный обл... Ик! Будто ничего и не произошло.

— Наверное, Нуволе пока тяжело поднимать эту тему, — сказал Фролик, словно примеряя эту догадку на себя.

— Наверное... — повесила нос Банши.

«Ох и разговор мне завтра предстоит...» — подумала она.

— Есть кое-что, о чем и мне говорить непросто, — с унынием произнёс Фролик. — Нам с Фави придётся покинуть Эверфьёр.

Банши посмотрела на дворфа с притуплённым недоумением.

— Зачем?

— Я ожил — моим зеркалам пришёл конец. Даже оборотням короля Тэннура XXXII не удастся остановить толпу разъярённых нежителей Свартбайна, жаждущих разузнать, как их изготовить.

— Но ведь вампиры знать не знают, что ты жив.

— Поверь, они узнают всё, что только смогут, — мрачно покачал головой Фролик. — Вампиры терпеливы. Сначала они разберут мастерскую Гроскипера на кирпичи. Потом будут охотиться за любыми сведениями, любыми зацепками и слухами — и не важно, сколько времени это займёт: месяцы, годы, столетия... Рано или поздно поиски приведут их в Эверфьёр. Не могу не думать об этом.

— А что думает об этом Фави?

— Уехать из Эверфьёра предложила она.

— Ик! О как...

— Не хочет оставаться в месте, где всё напоминает о пережитых несчастьях. Поэтому совсем скоро мы заберём урны наших родных и обоснуемся в другом городе, под другими именами. Всё изменится, — в глазах дворфа блеснула надежда. — Но наша жизнь наконец станет прежней.

— Звучит как то-ост, — протянула Банши, копошась в его бороде.

— Даже не начина-ха-ха, щекотно же! — Фролик запунцовел. – Это не...

— Это не что?

— Не вино.

— Ик!

***

Как только шляпка покинула Эверфьёр, Банши опередила Нуволу в гонке до дивана и заняла первое место. Раззадорив внимание ведьмы покушением на её территорию, мандрагора заявила:

— Нам нужно серьёзно поговорить.

— Правда? — набычилась Нувола — О чём?

— О том, что произошло в «Булочках Фави».

— В погребе? — ехидно прищурилась Нувола.

— Нет же, — позеленела Банши. — Погоди, как ты...

— Когда вы двое выползли оттуда утром, хихикая, как контуженные гиены, то были так увлечены друг другом... — Нувола уязвлённо задрала подбородок. — Даже не заметили, что я стояла у рукомойника!

— Мир не вертится вокруг тебя, — насупилась Банши.

— А как же гитерн?

— Гитерн?

— Ты совсем не думаешь о его чувствах. Сейчас он наверняка расстроен, как никогда.

— Глупости! — воскликнула Банши и, проведя по струнам гитерна, тихо пробурчала. — Дьявол, и правда расстроен. Было бы, из-за чего. Мы просто немного переборщили с вином, — мандрагора забегала глазами. — Заболтались.

— Заболтались?

— Ничего такого не было! — позеленела Банши.

— Тогда и говорить не о чем, — дёрнула плечом Нувола, плюхнулась в кресло и закинула ногу на ногу с кричащим молчанием.

— О, не думай, что отвертишься от меня так просто, — Банши поманила к себе мышонка, игравшего с крылышком моли на столе. — Скуро, для тебя есть важное задание.

— Задание? — обрадовался Скуро, забравшись на ладонь мандрагоры. — Какое?

— Не моргай.

— Хорошо, — пискнул мышонок. — А зачем?

— Нувола, посмотри на Скуро, — велела Банши, воздев к ней руку с мышонком, колыхнувшимся на ладони, словно желе. — Всмотрись в его малюсенькие грустные глазки. Теперь скажи честно: вчера вечером фульгур овладел твоим разумом?

— Не понимаю, о чём ты, — напряглась Нувола, увязая в гудроне жалобных чёрных бусинок. — Оборотное зелье больше на меня не действует. Вчера я просто испугалась за Скуро. Я была уверена, что он погиб! Но всё обошлось, беспокоиться не о чем...

— Нувола, — Банши поднесла Скуро вплотную к лицу ведьмы. — Признай, что облажалась.

Левый глаз мышонка задёргался. Упрямство Нуволы дало трещину.

— Как я могу признать то, чего не помню?! — зажмурилась ведьма.

— Не помнишь! — восторжествовала Банши, будто помогла ей разгадать уравнение. — Скуро, моргай.

— Фух.

— Ты правда считаешь, что в этом замешан фульгур? — поникла Нувола.

Мандрагора усадила мышонка на диванную подушку и взяла в руки гитерн.

— Я менестрель, а не счетовод, — Банши с серьёзным видом настроила ноту ми. — Но я не раз видела, как фульгур управлял тобой. Творил всё, что вздумается, когда ты теряла над собой контроль. Он скрывает от тебя правду, которой ты боишься. Он подавляет твои воспоминания! Оборотное зелье тут ни при чем.

Настройка нот ре, соль и ля прошла в гнетущей тишине.

— По-твоему, фульгур спалил Гримснест дотла и скрыл это от меня? — процедила Нувола с нарастающей холодностью.

— По-моему, у него был повод утаить от тебя события того вечера, — произнесла Банши, взвешивая каждое слово. — Но тебе необязательно возвращаться в Гримснест и подвергать свою жизнь опасности, чтобы выяснить, что произошло. Достаточно заставить фульгура вернуть твои воспоминания! Бирюзовые чешуйки, конечно, пробовать небезопасно, но мы найдём способ...

Нувола, слушавшая мандрагору несколько отстранённо, резко стукнула кулаками по подлокотникам кресла. Её кудри всколыхнулись от искр. Скуро юркнул под подушку, а Банши прикрылась гитерном, словно щитом.

— Я облажалась, — ведьма уронила голову на колени. — Фульгур меня сделал.

— Ты наконец-то честна с собой, — сказала Банши, с опаской выглянув из-за гитерна. — Это обнадёживает.

— Обнадёживает? — простонала Нувола. — Это пугает!

— Моя матушка говорила, что испытывать страх — не всегда плохо,— пропищал Скуро под подушкой.

— Страх — это вопрос. Страх — это ответ, — едва шевеля языком сказала Нувола.

— Поэтичненько, — одобрительно кивнула Банши и спросила: — Ну, так... как насчёт недельки-другой в Шарк-эль-Шане? Чтобы всё как следует обдумать?

Попытав мандрагору молчанием несколько секунд, ведьма приподняла голову и приложила пальцы к ноющим вискам.

— Я долго размышляла над тем, почему оборотное зелье превратило меня в кролика, — сказала она вполголоса. — С досадой думала о том, что зелье могло превратить меня в кого угодно, если бы я разглядела бирку с его названием и сделала выбор... Но теперь мне кажется, что, даже будь у меня выбор, я бы его не сделала. Каждый раз, когда мне было тяжело и страшно, я не хотела выбирать. Я хотела, чтобы всё это было не со мной. Я пряталась.

— Так, похоже в Шарк-эль-Шан мы не летим, — со смиренным протестом поджала губы Банши.

— Отныне я прятаться не буду, — твёрдо сказала Нувола.

***

После таинственного исчезновения Вилли Зудсторма никто из жителей Гримснеста не осмеливался приближаться домику Нуволы. Все знали, что Вилли был обречён с того момента, когда по своей детской наивности вызвался дождаться ведьмы в её домике и выкопать для неё «самую-самую глубокую яму». Однако жертва этого простачка всех вполне устраивала, так как стала удобным предлогом проигнорировать все последующие призывы отца Цистуса повторить подвиг землекопа.

Предлог стал ещё удобнее на следующий день после исчезновения Вилли. У одного старого дровосека пропала жена. Он утверждал, что в её исчезновении был виноват призрак Вилли, которого пожилая пара встретила утром в лесу. Призрак молча копал яму, и дровосек побоялся приблизиться к нему. В отличие от его супруги, поплатившейся за свою отвагу. Как только она подошла к землекопу и окликнула его по имени, Вилли взглянул на неё ужасными, светящимися глазами и провалился сквозь землю вместе со старушкой. Сколько бы дровосек ни звал свою жёнушку, как ни пытался раскопать землю топором, всё было тщетно... Деревенские жители нашли историю испуганного старика не слишком убедительной. Но пересмотрели свою точку зрения, когда дровосек провалился сквозь землю сразу после своего рассказа. И уверились в том, что по вине ведьмы Вилли погиб страшной смертью, а его душа так и не обрела покой.

Не обнаружив землекопа в домике, Нувола понадеялась, что бедолага очнулся и ушёл восвояси. Стараясь не замечать кавардак, она обратила мысли к своему отражению в большом треснувшем зеркале и подумала о том, что наведаться в Гримснест было бы проще, останься она кроликом.

Ведьма щёлкнула пальцами и на миг утонула в сияющем рое искр. Когда искры рассеялись, её кудри стали медно-рыжими, а мухоморовое платье — песочно-серым.

— Выглядишь, как Випера Орсини, — хихикнула Банши.

— Ещё нет, — пробухтела Нувола и, наколдовав себе лицо Виперы Орсини из Литлпита, повернулась к шляпке.

Та покрылась катышками.

— Больно не будет, — вкрадчиво пообещала шляпке Нувола, медленно приближаясь к ней.

— Ты не почувствуешь ни... одной... искры!

Всполох искр окрасил кресло из ивовой лозы в чёрный цвет. Шляпка появилась на подоконнике.

— Ну же, шляпка, иначе нельзя, ты слишком заметная! — Нувола щёлкнула пальцами снова и раскрасила в траур шторы.

За ними последовали камин, разбитый шкаф и Скуро.

— Хорошо, хорошо, поняла, — ведьма сделала вид, что выдохлась. — Это выше твоих сил... Эй, откуда здесь ночной чепчик Ликви?!

Щёлк!

— Попалась.

Надев шляпку из чёрного рами, ведьма подняла виноватый взгляд на её понурые поля.

— Обещаю, это не навсегда.

Каждый шаг по направлению к деревне наступал ведьме на горло, и, когда за живым, пропитанным тёплой осенней затхлостью лесом показались испепелённые столетние деревья, у Нуволы перехватило дыхание.

Вскоре за горельником выросло и кладбище печей, ещё недавно гревших ютившиеся у околицы дома. Обугленные раны Гримснеста всё ещё разъедали воздух горькими запахами гари и гнили. Жители, запятнанные сажей и ожогами, казалось, их уже не замечали, как не замечали они рыданий и стонов, раздававшихся то тут, то там на улочках деревни, обречённой вымереть к грядущей зиме.

— Боги, — прошептала Нувола, сквозь слёзы наблюдая за безумной женщиной, сидевшей посреди пепелища своего дома и баюкавшей осиротевшую куклу.

Мандрагора взяла ведьму за руку.

Нуволу всё ещё трясло, когда Банши довела её до таверны на рыночной площади. Если бы ведьма оторвала потухший взгляд от мостовой, вид «Ноздри орка» принёс бы ей небольшое утешение: таверна осталась единственным уцелевшим зданием в деревне.

— Чего мы ждём? — нетерпеливо спросила Банши. — В таверне наверняка получится узнать что-нибудь важное.

— Доверяю это тебе, — бросила Нувола и развернулась к почерневшим от копоти медным шляпкам микорианского храма, возвышавшимся над восточной околицей.

— Как пожелаете, Принцесса Зефирка, — поддразнила её Банши, размашисто поклонившись. — Осмелюсь спросить, Ваше Королевское Высочество, что вы задумали?

— Сейчас не до твоих шуток, Банши, — выжато сказала Нувола. — Я не могу появиться в «Ноздре», там меня сразу узнают, чары преображения мне не помогут. К тому же, есть ещё одно место, где я должна побывать. Там меня тоже сразу узнают...

— Звучит донельзя логично, — сложила руки на животе Банши.

— Отец Цистус знает меня с детства. Он всегда относился ко мне хорошо, — сказала Нувола, словно убеждая себя в этом. — Я уверена, что он меня выслушает, и когда я объяснюсь с ним, тоже не станет скрывать от меня то, что ему известно.

— Раз мы снова разделимся, — протянула Банши, приняв неизбежное, — не хочешь оставить Скуро со мной?

— Ну уж нет, — поёжилась Нувола. — Я ещё не забыла, чем это закончилось в прошлый раз.

— Банши не виновата, Нувола, — пропищал Скуро из шляпки. — Она не могла знать, что на нас нападёт вампир.

— Я вовсе не виню её, — поправила шляпку ведьма.

— Не винит она, как же, — надулась Банши.

— Просто мне будет спокойнее, если Скуро будет рядом, — объяснила Нувола. — В Храме на Ведьмином Кольце... безопасно.

«В таких безопасных местах наши злоключения и начинаются», — подумал Скуро.

***

Микорианство на протяжении веков являлось господствующей религией Фарпитсгейта. Соперничало оно разве что со спорианством, приумножавшим своих последователей неудобными вопросами к микорианским догматам. Нувола к религиям была равнодушна, но не могла избавиться от тоски по ощущению причастности к чему-то большему, чем она сама, канувшему в прошлое вместе с приютом «Грустный мотылёк» при Xраме Плеуротуса.

Эта тоска и привела её в Гримснест после того, как Центелла выгнала её из замка. Благодаря сведениям, которые Нуволе порой удавалось выуживать у грёзной, ведьма знала, что после пожара отец Цистус был переведён в эту деревеньку на севере Сэдрутшира, всего в шестидесяти милях от долины Байнемит. Поселившись в лесном домике неподалёку от деревни, она нередко навещала старика в Храме на Ведьмином Кольце или в укрывавшемся в тени храма приюте «Минотавр». Но привязанность Нуволы к отцу Цистусу походила на привязанность молнии к самому высокому дереву в лесу: она была односторонней.

За шесть лет жизни Нуволы в «Грустном мотыльке» отец Цистус ни разу не заговаривал с ней о Центелле. Он не делал для неё ни исключений, ни поблажек. Он относился к ней так же, как и к другим сиротам. Но в ином отношении к себе Нувола и не нуждалась. Особенно, когда её способности впервые дали о себе знать.

С четырёх лет Нувола стала помогать птичнице, миссис Квил, и особенно полюбилась чёрной несушке Молли. Курочка неслась к Нуволе на всех парах, едва завидев её на птичьем дворе, и принималась громко кудахтать до тех пор, пока Нувола не брала её на руки. Эта милая дружба не ускользнула от внимания птичницы, и она часто разрешала Нуволе задержаться в курятнике, чтобы поиграть с Молли. Но как-то раз, в закатный час, миссис Квил прибежала в кабинет отца Цистуса. Лицо её было белым, как мел. Сквозь истеричные восклицания птичница сообщила настоятелю о том, что её маленькая помощница ни с того ни с сего заискрилась и разразилась молниями, погубив нескольких птиц и едва не спалив курятник.

Когда отец Цистус явился на птичий двор, Нувола сидела на пороге курятника, прижимая к себе тушку Молли и роняя на неё горькие слёзы.

— Меня клюнул петух, — проронила она, не смея взглянуть на отца Цистуса. — Он просто клюнул меня, и я... — Нувола зажмурилась и замотала головой. — Я не хотела, чтобы птичкам было больно, не хотела, чтобы Молли умерла!

Девочка пришибленно сгорбилась, ожидая сурового наказания или неприятного выговора. Отец Цистус присел подле неё и погладил Молли по опалённому крылу.

— Знаю, Нувола, — сказал он без упрёка. — И Молли тоже знает.

— Молли не знает, — шмыгнула носом Нувола. — Она мертва.

— Я уверен, что прямо сейчас Молли наблюдает за тобой из гиф Высшего Мицелия и не хочет, чтобы ты грустила, — отец Цистус позволил Нуволе уткнуть заплаканное лицо в свою ярко-зелёную рясу. — Ведь боги ещё не раз даруют её душе возможность переродиться и вновь полюбоваться их величайшим творением — нашим миром.

— Но Молли уже не будет курочкой. Она станет рыбкой. Или мышкой. Мы больше не будем играть вместе, — всхлипнула Нувола, — потому что она умерла из-за меня.

— Дитя моё, её погубила не ты, а твоя магия, — с сочувствием произнёс отец Цистус. — Ниспосланный природой дар, что дремал в тебе много лет.

— Пусть природа заберёт свой дар обратно, — Нувола сердито посмотрела на Цистуса. — Он мне не нравится.