В объятиях тёмного короля

Сальваторе вставляет патрон в одну из камер и раскручивает барабан, а у меня в животе все внутренние органы сжимаются. Сердце проваливается в желудок, и я ещё крепче обхватываю своё тело руками.

— Встань и сделай свой ход! — приказывает мне мой мучитель поставленным голосом истинного Дона семьи Монтальто.

Я отрицательно качаю головой, не сводя своих зареванных, красных глаз от мужского лица, на котором читается неподдельная уверенность и такое чистое безразличие.

Он подходит ко мне и, резко дёрнув за локоть, поднимает на ноги. Мои ноги дрожат, и я не понимаю, что именно вызывает этот трепет. Слабость, боль и унижения, которым он меня предаёт, или холодное дыхание смерти на моём плече?

Сальваторе наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его горячее дыхание на своих губах, словно перед поцелуем.

Но в этой истории нет места романтике…

— Ты ведь помнишь, — шепчет он мне прямо в губы, — что я не люблю повторять дважды?

Этот подонок помещает револьвер в мою руку и крепко обхватывает её своей, переплетая наши пальцы.

— Сделай это, мать твою! — недовольно рычит он, оскалив свои идеальные белоснежные зубы.

Сальваторе снова требует, чтобы я поднесла дуло револьвера к своему виску, и моё сердце болезненно сжимается, словно он в этот момент своими сильными руками разрывает мне грудь и вынимает ещё пульсирующее сердце, крепко сжимая его в своих пальцах.

Чувствую, как холодный металл касается кожи моего лба, и в этот момент страх становится подавляющим. И мне уже не понять, кто это делает — я или он.

Холодная капля пота скользит по моей спине. Вокруг меня всё окутывается белой дымкой. В ушах звучит только моё прерывистое дыхание.

— Один… — слышу я его тихий шёпот, — два… и… три…

Резко нажимаю на курок, не сводя глаз с его лица. И… ничего не происходит. Моё сердце бьётся дальше.

Неверующий может поверить в Бога только когда жизнь ставит его на колени — в моменты утраты, страха и глубоких поисков смысла. Я убедилась в этом, когда встретила Дьявола на своём пути…

— Ты выиграла, — произносит Сальваторе, разводя руки в стороны, явно довольный всем произошедшим. А я слышу, как он облегчённо выдыхает! Точно слышу! — Озвучивай своё желание, Ангелина.

— Играй! — выкрикиваю я, сама того не ожидая от себя. Я захлёбываюсь слезами, но мой голос даже не дрожит. — Твой ход! Я хочу, чтобы ты сыграл со мной! И это моё желание!

Он приподнимает бровь, удивлённо смотря на меня.

— А я думал, ты попросишь свободу.

— Ты всё равно мне её не дашь! — отвечаю я, чувствуя, как горячие слёзы стекают вниз по моим щекам, на шею и обнажённую грудь. — Лучше сыграем в эту дерьмовую игру до конца!

— Интересно, — говорит Сальваторе, и его голос становится более низким и загадочным. — Ты умнее, чем я мог думать.

Я даже среагировать не успеваю, как он берёт мою руку в свою и приставляет револьвер к своей голове. И я слышу резкий щелчок.

На его лице даже ни один мускул не дёргается.

Так просто и легко.

— Твой ход, — улыбается он мне.

Выдёргиваю своё запястье и прижимаю холодный металл снова к своему виску.

Больше мне его помощь не нужна.

И… я выигрываю.

Но я никак не могу понять, жива я или мертва. Сердце бьётся с безумной силой, как будто пытается вырваться из груди, наполняя каждую клеточку моего тела необъяснимой энергией. Меня охватывают чувства эйфории и страха.

— Ты охренительно пахнешь, — шепчет он мне, проведя кончиком носа по изгибу моей шеи. — Santa Madonna, мне голову сносит…

(ит. Святая Мадонна)

А я уже успела запомнить, что ему нравится сочетание аромата моего тела и адреналина в моей крови.

Но это же безумие! Просто изящный эпитет, не более того. Люди не способны это ощущать!

Он жадно вдыхает это сочетание ароматов, словно пытаясь запечатлеть его в своей памяти. А потом забирает из моих рук револьвер и, не отводя своих разноцветных глаз от моего лица, приставляет его к своему виску, оставляя страстный поцелуй на моей шее.

Его горячие губы начинают терзать моё тело. Он кусает меня, жадно всасывает каждый миллиметр моей кожи.

И… медленно нажимает на курок.

Он снова выигрывает.

В этот момент мир вокруг исчезает, оставляя только нас двоих и напряжение, наполняющее воздух. Сердце стучит в унисон с его дыханием, и я осознаю, что между нами возникла невидимая связь — смесь страха и притяжения.

Я ничего подобного раньше никогда не ощущала.

Это тот самый миг. Та самая точка невозврата.

Осталось два выстрела…

У каждого из нас осталось по пятьдесят процентов на жизнь.

И всё, о чём я мечтаю, — проиграть, чтобы не дать своему телу ни единой возможности добровольно сдаться в плен его объятий.

Я выхватываю у него револьвер и приставляю к своему виску. Он реагирует молниеносно.

— Достаточно, — шипит Сальваторе, резко дёрнув его назад из моих рук, но своего жадного рта от моей шеи не отрывает, продолжая целовать её.

— Мы играем до конца! — выкрикиваю я, пытаясь отобрать у него револьвер.

Я хочу, чтобы это закончилось. Я молю небо о нисхождении ко мне. Я боюсь проиграть ему в этой дерьмовой игре, которую он начал несколько дней назад…

— Позволь мне доиграть, — прошу его я.

Слышу, как Сальваторе нажимает на курок и пускает пулю прямо мне под ноги, а точнее в уже и так мёртвую голову медведя.

Я взвизгиваю от неожиданности и закрываю уши руками.

— Надеюсь, что тебе на сегодня было достаточно эмоций для того, чтобы начать писать.

Глава 9. КОРОЛЬ

«Если бы врата ада открылись, я бы без малейших колебаний назвала Сальваторе Монтальто тем самым Дьяволом, выбравшимся из пылающего подземелья в наш мир. Его разноцветные глаза искрятся тёмным огнём, а притягательная улыбка полна загадок и опасностей. Он словно сошёл с картин художников, запечатлевших самые мрачные уголки человеческой души, и каждый его жест, каждое движение напоминает о том, что за его таким неприкрытым обаянием скрывается бездна, готовая поглотить всё живое на своём пути. И он хочет поглотить мою душу. Он хочет поглотить меня…

Он стремится сделать меня частью своего мира, но я этого не желаю. Я не хочу этого, потому что невозможно добровольно оставаться рядом с монстром, каким бы прекрасным он ни был.

И я знаю, что наступит тот момент, когда моё тело перестанет чувствовать боль, как нечто сложное и неправильное, а заточение станет для меня неощутимым, и я боюсь… боюсь потерять настоящую себя рядом с ним…»

Я читаю строки, написанные её немного неразборчивым почерком, и время от времени поднимаю взгляд на спящую девушку. Ослабленная и измученная, Ангелия Вереск свернулась калачиком на полу комнаты. Её сон беспокойный — она тихо постанывает, крепко сжимая пальцы на руках и ногах, а затем расслабляет их и снова издаёт звуки, похожие на скулёж, словно маленький, беззащитный зверёк, попавший в лапы крупного хищника.

И я едва сдерживаю в себе желание разбудить её и сказать, что она снова ошиблась.

Я хочу, чтобы она знала — рядом со мной она не потеряет себя, а, наоборот, отыщет себя настоящую. Но в этот раз мне придётся сдержаться, ведь Ангелине нужен сон...

Когда чистые белые листы были заполнены с обеих сторон, она решила перейти к зеркалам. На их поверхности помадой идеального красного оттенка тоже оставлены следы её мыслей и неподдельных эмоций, которые я так долго ждал.

Страсть и боль, которыми я так щедро её одарил, создали уникальные узоры в её душе, которые она так искусно перенесла на зеркала.

«От его взгляда внутри меня возникает холодное ощущение, и кажется, что все внутренности покрываются слоем липкого, мокрого снега. И я чувствую, как зубы начинают стучать от пронизывающего холодного ветра, который завывает в моей душе».

«Он любит чувствовать власть надо мной, он любит видеть мою боль и ощущать запах страха на моём теле».

«Он — монстр. А монстра невозможно исправить или изменить. Ты либо влюбляешься в каждую его ужасную черту и играешь по его правилам, либо… В любом случае, тебе придётся играть по его правилам, если ты уже оказалась в его объятиях».

«Он — чёртов дьявол. Люцифер в человеческом обличии».

Не смог сдержать своей улыбки. Люцифер… Король ада, тёмный король. Слишком помпезно, но мне нравится!

«Но не стоит забывать, что даже Люцифер когда-то был ангелом, сыном своего безгрешного отца. Вот только был ли его отец на самом деле так безгрешен? Разве его грех не заключался в том, что он позволил столь прекрасному существу стать демоном?»

От этих слов у меня перехватывает дыхание, и я не могу отвести взгляд от женщины, которая их написала. Эти строки, выведенные красной помадой на зеркале, вызывают у меня раздражение. В гневе я начинаю стирать пигмент, словно пытаясь избавиться от неприятных воспоминаний, которые они навевают.

По моим венам течёт желание разбудить её и показать ей, насколько я не прекрасный! Но вместо этого я снимаю с себя чёрную рубашку, которую так и не успел застегнуть, и бережно укрываю это хрупкое создание. Ангелине нужно восстановить свои силы, а всё остальное подождёт до завтра.

Что это? Забота? А может быть, защита? Нет! Мне просто пришёлся по вкусу её текст, не более того…

Я ощущаю, как дрожь пробегает по моему телу. Она провела со мной всего несколько дней, но уже успела заставить мои колени трястись.

Никогда не следует судить женщин по их внешности, ведь нет ничего более прекрасного, чем умная женщина. Ангелина и умна, и проницательна, и по-настоящему красива. Мать его! Таких женщин нужно обходить стороной, они по-настоящему могут быть опасны…

Я уже хочу тихо покинуть эту комнату, желая не потревожить её сон, но, кажется, моё дыхание было слишком шумным рядом с ней. И она резко открывает глаза.

— Нет! — выкрикивает Ангелина, увидев моё лицо перед своими глазами. — Нет, не прикасайся ко мне! Не смей!

Не отвечаю ей и нежно провожу подушечками пальцев по её скуле, от чего её губы становятся синими. Этот цвет мне не нравится, и я быстро размазываю красный пигмент со своих пальцев по её приоткрытым губам.

Но её реакция мне нравится. Она искренняя, без прикрас и фальши. Без отвратительной розовой краски.

— Я действительно похож на Люцифера? — с трудом выдыхаю я, чувствуя, как сердце предательски быстро начинает колотиться в груди.

— Ты ещё хуже, — шепчет она с неприкрытой ненавистью в голосе.

— Быть хуже короля тьмы — это, пожалуй, самый лучший комплимент, который мне когда-либо делали, — отвечаю я, не в силах сдержать улыбку. — Мне понравились твои строки, и я хотел бы кое-что подарить тебе. — Крепко сжимаю пальцами её челюсть и силой заставляю посмотреть мне в глаза.

Она противится мне, но я жажду увидеть этот дьявольский огонь в её тёмных глазах. Я хочу увидеть, как от радужки её глаз останется лишь тоненькая полоска и их поглотит тьма ненависти. И неожиданно для самого себя подмечаю, что когда она недовольна, её губы непроизвольно вытягиваются и складываются бантиком.

Теперь я хочу ещё большего — я хочу узнать, какие её губы на вкус, когда она зла. Терпко-сладкие или пикантно-жгучие?

Мать твою! О чём я думаю… Надеюсь, что Ангелия Вереск не умеет читать мысли!

— Ты знаешь, в чём была особенность Люцифера от всех своих братьев? — выдыхаю прямо в её приоткрытые губы, но она не отвечает мне. А я с трепетным волнением в груди продолжаю: — Он исполнял любые желания, даже самые тёмные и порочные. И я сделаю то же самое для тебя.

— Он — корыстная сволочь! — выкрикивает она мне в ответ, резко откинув мою руку от своего лица. — Он делал это только в обмен на душу!

А как же? За всё нужно платить, а за запретное — вдвойне, а то и втройне! За её похищение я выложил почти тридцать миллионов! Да, я мог бы обойтись и без неё, но те запретные эмоции, которые она пробуждает во мне, стоят каждой потраченной копейки. Я готов заплатить вдвое, а то и втрое больше за этот огонь, что сжигает мою душу.

— Тебе уже нечего терять, — ухмыляюсь я в ответ. — Твоё тело моё, твоя душа моя, ты вся моя.

— П.О.Д.А.В.И.С.Ь.

Она демонстративно выделяет каждую букву, но я не обижаюсь. Мне нравится её творческий подход к ведению диалога со мной.

— Назови своё самое порочное желание, Ангелина! — поднимаю я тон своего голоса, и кажется, что даже зеркала на стенах начинают вибрировать.

Она отпрыгивает от меня и забивается в угол, словно раненый зверёк, с которым поиграли, а вот сожрать забыли. Но я обязательно это исправлю.

— Да пошёл ты! — шипит она мне, и, заметив на своём теле мою рубашку, срывает её с себя и кидает мне прямо в лицо. Но в этот раз я стерплю, ведь мне действительно понравились строки, которые она написала. — Тебя нет ни в одной моей фантазии, кроме той, где я выпускаю пулю тебе в лоб!

Лгунья…

Моя рука нежно скользит по её ноге, не дожидаясь её согласия. Мне становится интересно, от чего этот ангелочек стал таким влажным в том грёбаном лесу.

У неё повышенная чувствительность или страх приносит ей удовольствие? От мысли, что она может быть особенной, по позвонку пробегают сотни электрических зарядов.

Напряжение такое, что его не снять простым прикосновением…

Мне хочется разгадать её, чтобы понять, что именно вызывает у неё дрожь и трепет. Я жажду найти каждую эрогенную зону на её теле, словно исследователь, открывающий неизведанные территории. Я хочу выучить их наизусть!

Резким движением я хватаю её за щиколотку и притягиваю к себе.

— Убери свои руки от меня! — выпаливает она с яростью. — Вызови себе шлюх, пусть они удовлетворяют твои больные фантазии!

Стерва! Я мог бы взять её силой, но не хочу. Никогда не любил это. Слишком грязное занятие, а мне по душе что-то аморальное.

— Ты примешь душ, — говорю я спокойно, убрав пару влажных прядей со своего лица. В моём голосе нет ни угрозы, ни злобы. — Тебе выдадут одежду, и через полчаса я буду ждать тебя к ужину.

Её желание будет исполнено.

Выхожу из комнаты и прижимаюсь лбом к холодной двери, пытаясь обуздать желания, которые заполнили мои мысли. Я бы хотел другое продолжение этой ночи, но она не оставила мне выбора.

Захожу в гостиную и останавливаюсь, чтобы собраться с мыслями. Пространство окутано тишиной, которую я обычно люблю, но сейчас она меня раздражает. Сажусь на диван. Достаю баночку и высыпаю на руку несколько зелёных таблеток. Доктор рекомендовал не принимать больше двух-трёх в день. Если я выпью ещё одну, это будет уже четвёртая.

Дерьмо!

— Выкинь ты на хрен эти таблетки, — слышу за спиной знакомый голос. — Я пробовал их, и они совершенно не помогают!

— Я запрещу своим охранникам впускать тебя, — рычу я в ответ.

Натягиваю на лицо искусственную улыбку и поворачиваюсь к окну, где стоит Микеле. Этот щенок медленно потягивает мой любимый виски прямо из горлышка бутылки.

— Хочешь, дам совет? — спрашивает он с ухмылкой.

— Нет, спасибо, — отвечаю я, стараясь не выдать своего раздражения.

— Ничто не успокаивает лучше, чем хороший секс с парочкой дорогих шлюх.

— Вы все сегодня сговорились, что ли? — не могу сдержать смех, который вырывается у меня, несмотря на напряжение.

Микеле хмурит брови, а потом неожиданно спрашивает:

— Ты до сих пор не можешь спать по ночам?

— А ты? — отвечаю я с лёгкой иронией.

Мой брат не отвечает на мой вопрос, и между нами воцаряется напряжённое молчание.

— Зачем тебе эта девчонка? — продолжает он, не отступая.

На этот раз я молчу, не желая обсуждать это.

Он подходит ко мне, садится рядом и, сделав ещё один глоток, протягивает мне бутылку. Мы одновременно смотрим на то самое место на полу, где не осталось ни следа от её крови.

— Ты получил ответ от Романо? — спрашиваю я, ощущая, как в груди что-то болезненно сжимается.

Яркие образы мелькают перед глазами, и снова в ушах звучит детский крик. Прошло столько лет… Микеле давно вырос, но его крик всё ещё резонирует в моём сознании, как будто это произошло только вчера.

— Он молчит, — отвечает Микеле.

— Хреново.

— Очень хреново.

Восемнадцать лет назад…

Моё лицо в крови, мои руки в крови. Она липкая, а на вкус сладковато-солёная. И меня бы стошнило, но это кровь моего врага и… я ещё ничего не пробовал изысканнее на вкус. Моя белая футболка пропитана ею настолько, что её можно выжать, как губку.

Мне не сосчитать, сколько ударов я нанёс.

Первый пришёлся в сонную артерию, поэтому он даже пискнуть не успел. Ему понадобилось всего десять секунд, чтобы умереть. Остальные удары я наносил в состоянии ярости, словно в безумном танце, шепча лишь одно слово. Я шептал её имя.

Клара… Светлый луч в этом тёмном мире. И её имя на моих губах лишь придавало мне силы продолжать. И каждый последующий удар ножа был как освобождение, но в то же время — как проклятие. Клара…

Я не помню, как выскользнул из дома Романо, не помню, как добрался до своего, но я уверен, что никогда не забуду, как сердце замерло, когда я подошёл к порогу родительского дома. И не потому, что я боялся наказания, а потому, что её больше там не было…

Её больше там нет!

Холодный ветер проник в меня, обжигая душу, напоминая о том, что пустота, оставшаяся после её ухода, никогда не заполнится.

Этот дом станет для меня местом, где каждое воспоминание о ней превратится в нож, вонзающийся прямо в сердце…

Я стою на пороге и боюсь открывать эту чёртову дверь, боюсь увидеть, что всё осталось так же, как и прежде, но без неё. Боюсь ощутить холод пустоты. И всё же, несмотря на страх, я знаю, что должен вернуться. Вернуться, чтобы ещё раз взглянуть в глаза этому ублюдку, из-за которого всё это и случилось.

Медленно подхожу к тому месту, где лежало её бездыханное тело, но вместо матери вижу своего брата. Он сидит там, в том же самом углу. У него на коленях сидит и Луиза.

— Где ты был? — слышу я хриплый, полный боли голос Микеле, его глаза горят красным от слёз. — Сальваторе… Это… это кровь?

Я не отвечаю. Слова застревают в горле, словно камни, и я не могу найти в себе сил объяснить, что произошло. Вместо этого я поднимаю Луизу на руки, ощущая, как её маленькие ручки обвивают мою шею, и несу её в детскую комнату.

Каждый шаг даётся с трудом, как будто я пробираюсь сквозь густой туман, наполненный горем и страхом. В голове крутятся мысли о том, как наше детство быстро рухнуло. Всего в одно мгновение.

Аккуратно открываю дверь детской комнаты. К моему большому удивлению, здесь всё по-старому. Игрушки разбросаны по полу, а на стенах висят рисунки, которые Луиза рисовала для нашей матери. Но теперь это место, которое должно было быть безопасным, кажется лишь напоминанием о том, что мы потеряли. Я опускаю Луизу на кровать и, обняв её, пытаюсь найти в себе силы, чтобы стать тем, кем я стал.

А я стал чудовищем.

Луиза хнычет, и я начинаю нежно гладить её по золотистым завиткам, тихо напевая строки колыбельной, которую ей всегда пела наша мать.

Ninna nanna, ninna oh,

Questo bimbo a chi lo do?

Lo darò alla Befana,

Che lo tenga una settimana…

(ит. Баю-баюшки-баю,

Этого малыша кому я отдаю?

Если отдам его Бефане,

Она позаботится о нём…)

И как только Луиза начинает тихо посапывать, дверь в её комнату с грохотом открывается. На пороге стоит Джорджо и ещё пара верных людей моего отца.

— Если вы её разбудите, я перережу вам глотки, — шиплю я, заботливо прикрыв ушко Луизе.

Джорджо ухмыляется в ответ и ещё шире открывает дверь, любезно приглашая меня покинуть детскую.

Я наклоняюсь и целую сонную Луизу в лоб, ощущая, как её тепло уходит от меня. Где-то глубоко в сердце я понимаю, что, возможно, больше никогда не увижу её.

Меня ведут по коридору в кабинет отца, окружив со всех сторон. Они боятся, что я сбегу, но я и не планировал этого. Я не боюсь получить то наказание, которое заслужил.

Я вхожу в кабинет отца и чувствую, как холодок пробегает по спине. Стены, когда-то казавшиеся защитой, теперь давят на меня своим молчанием. Взгляд падает на большое кожаное кресло, в котором сидит Дон семьи Монтальто.

По мне скользит тяжёлый взгляд, и, остановившись на моей окровавленной футболке, он усмехается.

— Как тебе удалось пройти мимо охраны? — спрашивает меня отец с лёгкой иронией.

— Как учили — тенью, — отвечаю я, стараясь сохранить спокойствие, несмотря на напряжение в воздухе.

— А как ты попал в его спальню? — продолжает он, не отводя глаз.

— Как учили — тенью, — повторяю я и слышу за своей спиной смешок, который выпустил из своего рта Джорджо.

Ещё бы он не радовался! Именно он меня всему этому и обучал!

— И как ты справился с парнем, который на пять лет старше тебя? — голос моего отца становится более настойчивым.

— У меня дерьмовая наследственность, но был хороший учитель, — отвечаю я с ухмылкой.

Чувствую, как на моё плечо опускается тяжёлая рука. Джорджо одобрительно хлопает меня по плечу. Только если ты сын мафиози, тебя могут хвалить за убийство.

— Похвально, — спокойным голосом произносит мне мой отец, но тут же недовольно морщится. — Но… ты не спросил моего разрешения, и, несмотря на то, что ты мой сын, мне придётся применить к тебе то же самое наказание, которое я даю всем, кто ослушивается меня.

Я нервно сглатываю.

— Джорджо, — глухо произносит мой отец, и его верный помощник быстро передаёт ему курносый револьвер.

— Нет ничего более унизительного для нас, чем ослушаться своего Дона. Это не просто нарушение правил — это предательство. В нашем мире уважение и послушание — это основа. И мне стыдно от того, что мой старший сын до сих пор этого не знает.

Отец медленно берёт револьвер и с сосредоточенным выражением лица открывает барабан. Он аккуратно вставляет одну пулю в одно из гнёзд, словно тщательно подбирая момент, когда его решение станет окончательным. Затем, с характерным щелчком, закрывает барабан и начинает медленно раскручивать его.

— В твоём возрасте я знал все правила наизусть, и я знал, что за нарушение каждого из них последует наказание. А твоя никчёмная мать ничему тебя не научила!

— Не смей так называть её, — шиплю я ему в ответ сквозь крепко стиснутые зубы.

Дон семьи Монтальто ухмыляется и кладёт револьвер на стол прямо напротив моего лица, так что я не могу отвести взгляд от холодного металла. В этот момент тишина становится почти невыносимой, и каждый удар моего сердца кажется громче, чем прежде. Сосредоточенные ядовито-зелёные глаза смотрят на меня, и в его взгляде читается не только строгость, но и нечто большее — предостережение о том, что последствия ослушания могут быть непредсказуемыми.

— У тебя всего один выстрел, — произносит он, медленно раскуривая свою любимую сигару.

Внезапно, не раздумывая, я хватаю револьвер, подношу его к виску и нажимаю на спусковой крючок. В этот миг время вокруг замирает вместе с моим сердцем. Я ничего не вижу — у меня перед глазами стоит бледное лицо моей матери, и я буду благодарен небесам, если через пару секунд я снова увижу её. Я хочу думать о ней, но мои мысли начинают путаться в хаосе. И вместо ожидаемого звука выстрела раздаётся лишь щелчок пустого барабана.

И я чувствую, как по моему лицу начинают стекать тёплые слёзы. Отец отстраняется, его выражение лица искажает смесь удивления и гнева. А Джорджо, стоящий за его спиной, вздыхает с облегчением.

— Ты покинешь нашу семью. Таким, как ты, нет места в ней! Это моё окончательное решение, — произносит он с ледяным спокойствием, выпуская серые клубы дыма из своего рта.