Полное собрание историй о привидениях

«Так, и что сказал Сэмпсон?»

«Ну, он повел себя очень странно. Прочел, вскочил, подбежал к камину и надолго застыл возле него спиной ко мне, не говоря ни слова. А затем, не поворачиваясь, тихо-тихо спросил: „Ну и что, по-твоему, это означает?“ Я сказал ему, что думал, только никак не мог вспомнить название этих дурацких деревьев; тут он стал допытываться, почему я это написал, и пришлось что-то наплести в ответ. Он сменил тему и принялся расспрашивать, давно ли я здесь учусь, где живут мои родители и все в таком духе; потом я ушел – а у него видок был немногим лучше, чем до этого разговора».

Что еще мы тогда сказали друг другу об этом странном эпизоде, я, признаться, уже запамятовал. На следующий день Маклеод слег с простудой или чем-то вроде того и вернулся в класс лишь спустя неделю, если не больше. Минул месяц, за который не случилось ничего примечательного. Если мистер Сэмпсон и впрямь был напуган, как считал Маклеод, он ничем не выдавал своего страха. Теперь-то я, конечно, совершенно уверен, что в его прошлом скрывалась какая-то крайне интригующая тайна, но, само собой, мы были в ту пору недостаточно проницательны, чтобы смекнуть о чем-то подобном.

А затем произошло другое событие – похожего толка. С того памятного дня мы несколько раз сочиняли примеры, иллюстрирующие те или иные правила, но ни разу не получали за них нагоняй – разве что когда делали ошибки. И вот однажды нам пришлось разбирать унылую штуку, именуемую условными предложениями, и Сэмпсон велел каждому придумать фразу с простым условием, которое предполагало бы следствие в будущем. Мы – хорошо ли, плохо ли – выполнили задание, сдали листочки, после чего Сэмпсон начал их просматривать. Внезапно он поднялся, издал горлом какой-то чудной звук и выскочил за дверь, находившуюся рядом с его столом. Мы посидели минуту-другую, а затем – допускаю, это было не вполне тактично – я и еще несколько учеников подошли к его столу взглянуть на разложенные там листочки. Я, разумеется, заподозрил, что один из учеников написал какую-нибудь гадость и Сэмпсон побежал жаловаться. Однако от меня не укрылось, что никаких бумаг он с собой не прихватил. Так вот, верхний листок был исписан красными чернилами (какими никто в классе не пользовался), и притом почерком, не принадлежавшим ни одному из нас. Все посмотрели на листок – Маклеод и прочие, – и каждый клятвенно заверил товарищей, что ничего похожего не писал. Тогда мне пришло в голову пересчитать листочки. Сомневаться не приходилось: их оказалось семнадцать, мальчиков же в классе было шестнадцать. Лишний листок я прихватил с собой и сберег – думаю, он сохранился у меня по сию пору. А теперь вы, конечно, захотите узнать, что там было написано. Вынужден заметить, ничего особенного – вполне простая и вполне безобидная фраза: «Si tu non veneris ad me, ego veniam ad te», – что, судя по всему, означает: «Если ты не придешь ко мне, я сам приду к тебе».

– Вы можете показать мне этот листок? – перебил рассказчика слушатель.

– Да, могу; но с ним связана еще одна странность. Когда в тот же день, ближе к вечеру, я вынул его из шкафчика – а это, несомненно, был именно тот листок, поскольку я намеренно оставил на нем отпечаток своего пальца, – никаких записей на нем не было и в помине. Как я уже сказал, я сохранил эту бумагу и с тех пор провел с нею ряд опытов, пытаясь отыскать следы симпатических чернил, но ничего не добился.

Впрочем, довольно об этом. Приблизительно через полчаса Сэмпсон вернулся, сказал, что ему сделалось дурно, и объявил урок оконченным. С опаской проследовав к своему столу, он мельком взглянул на верхний листок и, похоже, решил, что ему все почудилось; так или иначе, он не задал нам ни единого вопроса.

Тот день оказался наполовину выходным, а на следующий день Сэмпсон снова как ни в чем не бывало появился в школе. В ту же ночь произошел третий, и последний эпизод моей истории.

Мы – Маклеод и я – ночевали в дортуаре, расположенном под прямым углом к главному зданию школы, а Сэмпсон – на втором этаже этого здания. Той ночью было полнолуние. Где-то между часом и двумя пополуночи – точно сказать не могу – я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Это был Маклеод – и он выглядел изрядно взволнованным.

«Вставай! – произнес он. – Вставай же! В окно Сэмпсона лезет грабитель».

«Так почему бы не разбудить остальных?» – спросил я, как только очухался ото сна.

«Нет-нет, – возразил он. – Я не уверен, кто это, так что не шуми; лучше пойди и взгляни сам».

Разумеется, я пошел и взглянул, – и, разумеется, там никого не оказалось. В сердцах я готов был отругать Маклеода; и вместе с тем, сам не знаю отчего, мне показалось, что тут было что-то не так… было нечто, заставлявшее радоваться, что я в этот миг не один. Мы долго стояли возле окна, и, когда ко мне вернулся дар речи, я спросил приятеля, что именно он услышал или увидел.

«Слышать я ничего не слышал, – ответил он, – но минут за пять до того, как тебя растолкать, я выглянул из вот этого самого окна и обнаружил, что на карнизе окна спальни Сэмпсона сидит на корточках человек, заглядывает внутрь комнаты и как будто подзывает к себе».

«Что за человек?»

Маклеод поежился.

«Я не знаю, – признался он, – но скажу тебе вот что: он был страшно худой и как будто насквозь мокрый. И, – обернувшись, зашептал он, словно боялся звуков собственного голоса, – я не уверен, что он был живой».

Мы еще пошептались некоторое время, а затем крадучись вернулись в свои постели. Ни один из наших однокашников не проснулся и даже не шелохнулся. Наверное, мы еще немного поспали, но наутро чувствовали себя прескверно.

А мистер Сэмпсон на следующий день исчез: его нигде не смогли найти, и с тех самых пор о нем, полагаю, нет ни слуху ни духу. Если вдуматься, самым удивительным во всем этом мне представляется тот факт, что ни Маклеод, ни я никогда никому не рассказывали о событиях той ночи. Конечно, нас никто о них и не спрашивал, но если бы спросили, то, склонен думать, мы не сумели бы ничего ответить – даже не смогли бы заговорить об этом.

Такова моя история, – заключил рассказчик. – Единственное подобие школьной истории о привидениях, какое я знаю, но, сдается мне, всего лишь подобие.

Продолжение этой истории может показаться чересчур заурядным; однако оно существует, и я считаю своим долгом предать его огласке. Вышеприведенный рассказ слышали несколько человек, и в конце того же (а быть может, следующего) года одному из них случилось гостить в загородном доме где-то в Ирландии.

Как-то вечером хозяин дома рылся в ящике стола в курительной комнате, набитом всякой всячиной, и внезапно наткнулся на маленькую шкатулку.

– Вот, – заговорил он, – вы знаете толк в старинных вещах. Скажите мне, что это такое.

Мой приятель открыл шкатулку и обнаружил внутри золотую цепочку, к которой был прикреплен какой-то предмет. Взглянув на вещицу, гость снял очки и поднес предмет к самым глазам, чтобы разглядеть его вблизи.

– Как это к вам попало? – поинтересовался он.

– Довольно необычным образом, – ответил владелец. – Вы помните тисовые заросли, окруженные кустарником? Так вот, год или два назад мы чистили старый колодец, там, на прогалине, – и угадайте, что мы нашли на дне?

– Может быть, труп? – отчего-то занервничав, предположил гость.

– Так и есть; больше того – во всех смыслах слова больше, – мы нашли два трупа.

– Господи Боже! Два? И что, есть объяснение тому, как они туда попали? Эта вещица была при них?

– Именно так. Среди обрывков одежды на одном из тел. Что бы там ни произошло, дело прескверное. Один мертвец крепко стиснул руками другого. Должно быть, они угодили туда лет тридцать назад или даже раньше – задолго до того, как мы здесь поселились. Сами понимаете, колодец мы сразу засыпали. Вы можете разобрать, что нацарапано на этой золотой монете?

– Думаю, да, – сказал мой приятель, поднося находку к свету, хотя он уже и без того легко прочел надпись. – По-моему, здесь значится следующее: «Дж. У. С., двадцать четвертое июля тысяча восемьсот шестьдесят пятого года».

Розарий

Мистер и миссис Анструтер завтракали в гостиной Уэстфилд-холла, что в графстве Эссекс, и обсуждали планы на день.

– Джордж, – сказала миссис Анструтер, – почему бы тебе не съездить на автомобиле в Молдон и не прикупить что-нибудь из тех вязаных вещиц, про которые я говорила? Они нужны мне для благотворительной ярмарки.

– Конечно, Мэри, съезжу, если хочешь. Хотя я собирался поиграть утром в гольф с Джеффри Уильямсоном. Ярмарка ведь только в следующий четверг, разве нет?

– При чем тут это, Джордж? А если не получится ничего достать в Молдоне, что прикажешь делать? Мне придется написать во все окрестные лавки, а они сначала наверняка пришлют самый низкопробный или дешевый товар. Если ты назначил встречу с мистером Уильямсоном, то не стоит нарушать свои планы; но вообще-то, ты мог бы меня предупредить.

– Нет-нет, у нас с ним не было уговора. Я понимаю, что ты имеешь в виду, и съезжу куда пожелаешь. А ты чем займешься?

– Сперва закончу с работой по дому, а потом примусь за розарий. И еще, прежде чем ехать в Молдон, будь так любезен, покажи Коллинзу уголок, который я выбрала для цветника. Ты, конечно, знаешь это место.

– Боюсь, что не знаю, Мэри. В дальнем конце парка, со стороны деревни?

– Бог мой, да нет же, дорогой Джордж! Я ведь тебе объясняла. Нет, я присмотрела уголок рядом с дорожкой, что ведет мимо кустарника к церкви.

– Ах да, мы с тобой решили, что там, должно быть, когда-то стояла беседка. От нее остались деревянные скамейки и столб. Но не слишком ли это тенистое место для роз?

– Джордж, дорогой, не считай меня совсем уж несмышленой и не приписывай мне своих фантазий насчет беседки. Если избавиться от нескольких кустов самшита, света будет вполне достаточно. Я знаю, что ты сейчас скажешь, и я, как и ты, вовсе не хочу выкорчевывать все подчистую. Пусть Коллинз уберет старые скамейки и столб, только и всего. Я подойду через час. Надеюсь, ты быстро обернешься. После ланча я, пожалуй, вернусь к своему наброску церкви. Ну а ты, если пожелаешь, можешь отправиться на поле для гольфа или же…

– Ах, прекрасная идея, прекрасная! Да, Мэри, ты заканчивай набросок, а я с удовольствием сыграю раунд.

– Я хотела сказать – ты можешь навестить епископа. Но думаю, тебе бесполезно что-либо предлагать. Как бы то ни было, поторопись, а то пол-утра пройдет впустую.

Помрачневший было мистер Анструтер вновь воспрянул духом и поспешно вышел из комнаты; вскоре из коридора донесся его голос, отдававший необходимые распоряжения. Миссис Анструтер, величавая дама лет пятидесяти, бегло просмотрела утреннюю корреспонденцию и принялась за домашние дела.

Через несколько минут мистер Анструтер отыскал Коллинза в оранжерее, и они вместе направились к участку, где планировалось разбить розарий. Должен признаться, я не большой знаток того, какие условия являются наилучшими для устройства подобного цветника, но склоняюсь к мысли, что миссис Анструтер хотя и мнила себя «великим садоводом», выбрала для своего начинания не самое подходящее место. То была тесная, сырая прогалина, огражденная с одной стороны дорожкой, а с другой – зарослями самшита, лавра и других вечнозеленых кустарников. На черной земле почти не росло травы, а посреди этого невзрачного участка высился старый, растрескавшийся дубовый столб, окруженный полусгнившими садовыми скамейками, из-за чего мистер Анструтер и предположил, что тут когда-то находилась беседка.

Коллинз, как выяснилось, был не в курсе планов хозяйки насчет этого места, а, узнав о них от мистера Анструтера, не выказал энтузиазма.

– Скамейки-то я легко уберу, – сказал он. – Очень уж они неприглядные, мистер Анструтер, да и прогнили насквозь. Взгляните, сэр, – он отломил крупный кусок доски, – да, совсем трухлявые. Я их отсюда уберу, можете не сомневаться.

– И столб, – добавил мистер Анструтер. – От него тоже нужно избавиться.

Коллинз подошел ближе и потряс столб обеими руками, после чего почесал подбородок.

– Крепко засел, – заметил он. – Сдается мне, он тут уже много лет, мистер Анструтер. С ним будет не так просто управиться, как со скамейками.

– Твоя хозяйка хочет, чтобы через час этого столба тут не было, – уточнил мистер Анструтер.

Коллинз улыбнулся и медленно покачал головой.

– Вы уж простите, сэр, но попробуйте сами сдвинуть его с места. Нет, сэр, как ни старайся, а выше головы не прыгнешь, правда ведь, сэр? Тут придется долго копать, сэр, к вечернему чаю, может быть, и закончим. Я скажу напрямик, сэр, уж не взыщите: сначала нам с мальчишкой нужно будет взрыхлить землю вокруг столба, а с этим быстро не управиться. Ну а скамейки… – Коллинз, кажется, хотел продемонстрировать сметливость, – скамейки убрать – пара пустяков, нужна лишь тележка. И часа не понадобится, только слово скажите. Но…

– Что – «но», Коллинз?

– Ну, мне негоже противиться приказанию, как и вам… и всякому другому, – прибавил он несколько торопливо, – но, уж простите, сэр, не лучшее это место для роз. Вы только поглядите на эти кусты самшита да калины – сюда же свет совсем не пробивается…

– Ах да, некоторые кусты, само собой, придется срубить.

– Ну да, срубить! Конечно, как же иначе. Вот только… Прошу простить, мистер Анструтер…

– Извини, Коллинз, мне пора. Я слышу, что автомобиль уже у ворот. Хозяйка тебе все объяснит. Я ей передам, что скамьи ты уберешь сейчас, а столб – ближе к вечеру. Всего хорошего.

И Коллинз остался на прогалине один, задумчиво почесывая подбородок. Миссис Анструтер выслушала доклад с некоторой досадой, но смирилась с неизбежным.

К четырем часам дня она отпустила мужа поиграть в гольф, дала необходимые указания Коллинзу, покончила с делами по дому и распорядилась поставить в нужном месте складной стул и зонтик от солнца. Едва она уселась, чтобы поработать над наброском церкви, видневшейся из-за кустов, как к ней торопливо приблизилась служанка и сообщила о визите мисс Уилкинс.

Мисс Уилкинс была среди немногих еще остававшихся в округе членов семьи, у которой Анструтеры несколько лет назад купили Уэстфилд-холл. Теперь она готовилась к переезду, и, по всей видимости, это был ее прощальный визит в поместье.

– Пригласи ее, пожалуйста, сюда, – велела миссис Анструтер, и вскоре перед ней появилась мисс Уилкинс, дама зрелых лет.

– Да, завтра я покидаю Ясени. С удовольствием расскажу брату, как преобразилась усадьба благодаря вам. Ему, конечно, немного жаль старого дома, как и мне, – но сад выглядит просто чудесно.

– Мне очень приятно это слышать. Но не думайте, что все новшества уже позади. Взгляните, где я решила посадить розы. Здесь недалеко.

И миссис Анструтер принялась многословно излагать свои планы, однако мисс Уилкинс, кажется, слушала ее вполуха.

– Очаровательно, – ответила она наконец рассеянным тоном. – Но знаете, миссис Анструтер, боюсь, я задумалась о былом. Я очень рада, что мне довелось напоследок узреть это место в его первозданном виде. Мы с Фрэнком однажды пережили здесь небольшое приключение.

– Вот как? – Миссис Анструтер улыбнулась. – Прошу вас, расскажите. Наверняка что-то необычное и прелестное.

– Не сказать чтобы прелестное, но довольно любопытное. В детстве мы никогда не приходили на это место поодиночке, да и сейчас мне порой делается не по себе при мысли о нем. Знаете, бывают такие чувства, которые сложно выразить словами – по крайней мере мне, – а если и пытаешься кое-как объяснить, то звучит это донельзя нелепо. Но я расскажу вам, как смогу, почему этот закуток вызывал у нас ужас, когда мы были одни. Однажды душным осенним вечером Фрэнк куда-то запропастился, и я пошла искать его, чтобы позвать к чаю. Внезапно, идя по дорожке, я заметила его – он не прятался в кустах, как я предполагала, а сидел на скамейке в деревянной беседке, что стояла здесь раньше, в самом уголке. Фрэнк спал, и на лице его застыло такое жуткое выражение – я подумала, что он, верно, заболел или даже умер. Я подбежала, окликнула его и потрясла за плечи, чтобы разбудить. Он проснулся с воплем. Уверяю вас, бедняжка был вне себя от страха. Он потащил меня в дом и потом всю ночь не мог сомкнуть глаз. Помнится, кому-то пришлось сидеть у его постели. Вскоре он пришел в себя, но еще несколько дней не мог рассказать мне, что же его так напугало. Потом все же выяснилось, что он задремал в беседке и увидел очень странный, бессвязный сон. В этом сне Фрэнк мало что мог увидеть, но очень многое ощутил – и притом весьма явственно. Поначалу он оказался в просторной зале, наполненной людьми, и напротив него был некто «очень властный». Ему задавали вопросы, крайне важные вопросы, но кто-то – то ли человек напротив, то ли кто-то еще – превратно истолковывал каждый его ответ и обращал его слова против него самого. Голоса доносились как будто издалека, однако Фрэнк запомнил кое-какие обрывки: «Где вы были девятнадцатого октября?», «Ваш ли это почерк?» и тому подобное. Теперь-то я понимаю, что ему приснилось заседание некоего суда, но в детстве нам не дозволяли читать газет. Никак не возьму в толк, откуда восьмилетний мальчишка мог так ясно представлять себе, что происходит в судебном зале. Во сне Фрэнк ощущал всепоглощающее отчаяние, страх и подавленность (хотя, думаю, он выразил это другими словами). Потом наступил перерыв, в течение которого он не находил себе места от беспокойства и тоски. А дальше последовала новая сцена: мрачным промозглым утром Фрэнка вывели наружу. Шел легкий снег. Он стоял на улице, по крайней мере, вокруг него были дома, и повсюду толпились люди. По скрипучим деревянным ступеням его потащили наверх, на какой-то помост, но все, что он видел, – это небольшой костер, разведенный где-то подле него. Человек, державший Фрэнка за локоть, отпустил его и направился к костру; и тогда, рассказывал брат, он испытал ни с чем не сравнимый ужас, гораздо более сильный, чем прежде. Он не знал, что с ним сталось бы, если б я его не разбудила. Чудной сон для ребенка, вы не находите? Впрочем, довольно о том дне. Той же осенью, несколько позже, мы с Фрэнком как-то коротали время в том месте; я сидела в беседке. Начало смеркаться, и я послала его в дом спросить, готов ли чай, а сама осталась дочитывать главу в какой-то книге. Фрэнк долго не возвращался, а сумерки сгущались так быстро, что мне пришлось склониться к самым страницам, чтобы различать буквы. И вдруг я услышала чей-то шепот, раздавшийся прямо в беседке. Я почти ничего не смогла разобрать, только пару слов: «Тяни, тяни. Я подтолкну, а ты тяни».

Я в страхе вскочила. Голос – чуть громче шепота – был крайне хриплым и сердитым, но при этом звучал словно издалека, совсем как те голоса, которые брат слышал во сне. Несмотря на страх, мне хватило смелости оглядеться по сторонам, дабы понять, откуда он исходит. И – только не смейтесь, я клянусь, что это сущая правда, – громче всего он зазвучал, когда я прижалась ухом к старому деревянному столбу, служившему опорой скамьи. Я была совершенно в этом уверена и, помнится, даже достала ножницы из корзинки с рукоделием, чтобы сделать на столбе несколько надрезов, – сама не знаю для чего. Интересно, не тот ли самый это столб… Да, на нем виднеются какие-то царапины… впрочем, я не уверена. Как бы то ни было, он похож на тот столб. Отец прознал, что нас обоих здесь что-то сильно напугало, и как-то вечером сам наведался в беседку, после чего ее очень скоро снесли. Я случайно подслушала разговор отца со стариком, которому случилось тогда работать в усадьбе, и тот сказал: «Не извольте беспокоиться, сэр, он надежно заперт и сам нипочем не сможет выбраться». Когда я спросила, о ком они ведут речь, отец ничего толком не ответил. Возможно, родители и рассказали бы мне, что к чему, когда я подросла; но, как вы знаете, мы с Фрэнком рано осиротели. Должна признаться, эта история еще долго не давала мне покоя и я не раз принималась расспрашивать деревенских стариков и старух об этом месте; однако они либо ничего не знали, либо не хотели мне говорить. Ах, я совсем утомила вас своими детскими воспоминаниями! Но эта беседка и впрямь долго будоражила наши с Фрэнком мысли. Можете сами вообразить, каких историй мы про нее насочиняли! Что ж, любезная миссис Анструтер, я вынуждена вас покинуть. Мы наверняка повидаемся зимой в городе, не так ли?

И после еще нескольких прощальных фраз разговор завершился.

К вечеру на лужайке не осталось ни скамеек, ни столба. Как известно, на исходе лета погода часто бывает изменчива, и простывший на ветру Коллинз во время ужина послал супругу попросить у хозяев немного бренди, опасаясь, что на следующий день не сможет работать.

Наутро миссис Анструтер пребывала не в лучшем расположении духа. Она была уверена, что ночью в поместье пробрались какие-то бродяги.

– И еще, Джордж, как только Коллинз поправится, вели ему прогнать этих ужасных сов. Я никогда не слышала такого уханья. Одна из них, я уверена, сидела прямо у нас за окном – очень крупная, судя по голосу. Я с ума бы сошла, если б она залетела в спальню. Неужто ты не слышал? Нет, конечно нет, ты крепко спал, как и всегда. Впрочем, не могу не заметить, Джордж, выглядишь ты неважно.

– Дорогая, еще одна ночь вроде этой – и я буду вконец разбит. Ты не представляешь, какие сны мне снились. После пробуждения мне не хотелось их даже вспоминать, да и сейчас я не решился бы заговорить, не будь у нас в столовой так светло и солнечно.

– Послушай, Джордж, это совсем на тебя не похоже. Наверное, ты съел что-то не то… Хотя вчера мы ужинали вместе. Разве что ты решил перекусить в этом своем несносном клубе.

– Нет-нет, я всего лишь выпил там чаю и съел кусок хлеба с маслом. Хотелось бы мне знать, чем навеян этот сон, – ведь обычно наши сны складываются из обрывков увиденного или прочитанного. Я расскажу тебе, Мэри… надеюсь, ты не заскучаешь…

– Мне будет интересно послушать, Джордж. А если я заскучаю, то прерву тебя.

– Что ж, хорошо. Позволь заверить, что это был не обычный ночной кошмар. Я не видел никого, кто говорил бы со мной или дотрагивался до меня, и тем не менее я пребывал в жуткой уверенности, что все это происходит наяву. Мне привиделось, будто я сижу… или нет, хожу взад-вперед… по какой-то старинной комнате, обшитой панелями. В камине догорала кипа бумаг, а я чувствовал себя крайне обеспокоенным. В комнате был еще кто-то, вероятно слуга, и я велел ему: «Лошадей, да поскорее!» Потом, спустя некоторое время, я услышал, что по лестнице поднимаются несколько человек, царапая шпорами дощатые ступени. Дверь распахнулась, и случилось то, чего я боялся.

– Но что именно?

– В том-то и дело, что я не знаю; я испытал потрясение, от которого либо просыпаешься, либо проваливаешься в черноту. Со мной случилось второе. Потом я очутился в просторной мрачной зале, тоже обшитой панелями. Там было много людей, и меня, очевидно…

– Полагаю, тебя судили, Джордж.

– Боже! Так и есть, Мэри. Неужели тебе приснился такой же сон? Как странно!

– Нет-нет. Я почти не спала и не видела снов. Продолжай, Джордж, я объясню тебе позже.

– Ты права; меня судили и, судя по моему ужасу, хотели приговорить к казни. Никто не выступал в мою защиту, и где-то вдалеке… на скамье… сидел ужаснейший человек – он был предвзят, извращал смысл моих слов, задавал отвратительные вопросы…

– Что за вопросы?

– В какие дни я бывал там-то и там-то, какие письма я якобы писал, почему сжег такие-то бумаги. Я помню, как он смеялся над моими ответами, вконец сбивая меня с толку. Знаю, в этом вроде бы нет ничего страшного, но, Мэри, во сне я испытывал полное отчаяние. Я отчего-то уверен, что этот человек в самом деле когда-то жил на земле и был отъявленным злодеем. Он говорил мне такие вещи…

– Достаточно, я не хочу знать, что он говорил. Я могу в любой день послушать чужую брань, придя на поле для гольфа. Какой приговор тебе вынесли?

– Обвинительный, можешь не сомневаться. Он об этом позаботился. Мэри, если б я только мог объяснить тебе, в каком чудовищном напряжении я пребывал после суда! Я несколько дней ждал чего-то, писал письма, крайне для меня важные, но не получал на них ответа. Потом меня вывели на улицу…

– Ах!

– Что такое? Ты знаешь, что я увидел?

– Стоял холодный, пасмурный день, шел снег, и неподалеку был разведен костер?

– Боже мой, да! Тебе приснился тот же кошмар! Нет? Ты уверена? Как странно! Да, я убежден, что это была казнь за государственную измену. Я помню солому, на которую меня бросили, и жуткую тряску. Потом меня повели вверх по ступеням, и кто-то крепко держал меня за руку. Я мельком увидел лестницу и услышал гомон огромной толпы. Боюсь, теперь я не смогу находиться в толпе людей и слышать гул их голосов. Одно хорошо – я не досмотрел сон до конца. Он прервался, оставив лишь оглушительный шум у меня в голове. Но Мэри…