Полная версия
Полное собрание историй о привидениях
– Придется, видимо, перевести, – пробормотал себе под нос антиквар, закончив переписывать приведенные выше строки из весьма древней и чрезвычайно пространной книги «Sertum Steinfeldense Norbertinum»[23]. – Что ж, нет смысла откладывать.
В результате довольно скоро из-под его пера появилось следующее:
«До сего дня среди каноников ходят упорные слухи про некое спрятанное сокровище оного аббата Томаса, каковое долгое время усердно, однако безрезультатно искали в Штайнфельде. Рассказывают, что Томас, будучи еще в расцвете лет, спрятал где-то в монастыре огромный запас золота; и сколько бы его ни спрашивали, где оно находится, он неизменно отвечал с улыбкой: „Иов, Иоанн и Захария поведают вам либо вашим преемникам“, иногда добавляя к этому, что не будет держать зла на тех, кому случится сокровище обнаружить. Среди прочих деяний этого аббата особо упомяну, что именно при нем большое окно в восточном конце южного придела было украшено фигурами, искусно выписанными по стеклу, о чем свидетельствуют его образ и гербы, также запечатленные на этом окне. Он же чуть ли не полностью перестроил покои настоятеля, повелел выкопать во дворе оных колодец и отделать мрамором, покрытым превосходной резьбой. Скончался он, смертью настигнутый внезапно, на семьдесят втором году жизни, A. D.[24] 1529».
Перед антикваром стояла задача выяснить нынешнее местонахождение витражей из церкви упраздненного аббатства в Штайнфельде. Вскоре после революции многие витражи из распущенных немецких и бельгийских обителей были переправлены в нашу страну и теперь украшают наши приходские церкви, соборы и домашние часовни. Штайнфельдское аббатство стало одним из крупнейших подневольных жертвователей в нашу сокровищницу произведений искусства (здесь я цитирую несколько тяжеловесное предисловие к книге, написанной нашим антикваром), и бо́льшую часть витражей из этой обители нетрудно опознать либо по многочисленным надписям, в которых она упоминается, либо по образам оконных росписей, в которых легко угадывается ряд хорошо известных сюжетов или повествовательных циклов.
Пассаж, с которого начинается моя история, породил в голове у антиквара еще одну цепочку ассоциаций. В одной домашней часовне – где именно, не важно – он как-то раз видел три большие фигуры, каждая из которых занимала целую створку окна, и все три были, безусловно, написаны одним художником. Стиль исполнения ясно говорил о том, что художник – немец, живший в XVI веке; однако до сего момента определить место их создания никому не удавалось. На них были изображены – вас, полагаю, это не удивит? – Job Patriarcha, Johannes Evangelista, Zacharias Prophena[25], причем каждый держал в руке книгу или свиток с начертанными на них фразами из их писаний. Антиквар, разумеется, подметил эту деталь, и его поразили странные отличия этих надписей от всех известных ему текстов Вульгаты. Так, на свитке в руках Иова значилось: «Auro est locus in quo absconditur»[26] (вместо «conflatur»)[27]; на книге в руке у Иоанна: «Habent in vestimentis suis scripturam quam nemo novit»[28] (вместо «in vestimento scriptum»[29], часть слов взята из другого стиха), и только на свитке Захарии был помещен неискаженный текст: «Super lapidem unum septem oculi sunt»[30].
Изыскатель наш в свое время не на шутку озадачился вопросом, почему эти три персонажа оказались помещены вместе в одном окне. Между ним не было никакой связи – ни исторической, ни символической, ни доктринальной, и ему оставалось лишь предположить, что раньше они составляли часть обширной галереи пророков и апостолов, располагавшихся, скажем, в окнах клеристория какого-то большого храма. Объяснение сыскалось на страницах «Sertum»: выяснилось, что имена персонажей с витража, находящегося ныне в часовне лорда Д***, непрестанно поминались настоятелем Штайнфельдской обители Томасом фон Эшенхаузеном и что именно он установил, году примерно в 1520-м, витражное окно в южном приделе своей церкви. Сам собой напрашивался логичный вывод, что эти три фигуры – часть отделки, выполненной некогда по распоряжению аббата Томаса; однако подтвердить или опровергнуть его можно было, только изучив витраж еще раз, более скрупулезно. А поскольку свободного времени у мистера Сомертона было в избытке, он недолго думая отправился в паломничество к названной домашней часовне. Его догадка полностью подтвердилась. По стилю и технике исполнения витраж полностью соответствовал предполагаемому времени и месту, вдобавок в другом окне часовни Сомертон увидел витражное стекло, приобретенное, как ему сообщили, вместе с первым, – и на нем красовался герб аббата Томаса фон Эшенхаузена.
В ходе своих изысканий мистер Сомертон то и дело мысленно возвращался к слухам о спрятанном сокровище и чем дольше думал, тем сильнее убеждался: если в загадочном ответе аббата и скрыт какой-либо смысл, он так или иначе связан с изображениями на витражном окне его церкви. Более того, было совершенно очевидно, что первый из трех причудливых текстов на свитках содержит намек на тайный клад.
Мистер Сомертон с исключительным тщанием записал все приметы, которые могли пролить свет на загадку, несомненно оставленную аббатом будущим поколениям, и, вернувшись к себе в поместье в Беркшире, сжег в полуночные часы не одну пинту масла, корпя над схемами и рисунками. Минуло две-три недели, и наконец настал день, когда мистер Сомертон наказал своему слуге уложить вещи, свои и хозяйские, с тем чтобы отправиться в короткую поездку за границу, – куда мы за ними пока не последуем.
2Осеннее утро выдалось погожим, и мистер Грегори, настоятель прихода Парсбери, надумал прогуляться перед завтраком до самых ворот, от которых начиналась подъездная дорожка, – встретить почтальона и подышать свежим воздухом. Оба его намерения удались. Он еще не успел ответить на добрый десяток самых разных вопросов, заданных его простодушными юными отпрысками, которые вышли с ним за компанию, как завидел почтальона; среди утренней корреспонденции настоятеля оказалось письмо с иностранной маркой и штемпелем (за право обладать этой маркой юные Грегори тут же вступили в жаркую перепалку), адрес же был написан рукой человека малограмотного, но, вне всяких сомнений, англичанина.
Вскрыв письмо и первым делом глянув на подпись, настоятель выяснил, что отправитель – доверенный слуга его друга и лендлорда Парсбери мистера Сомертона. Вот что он прочитал:
«Поштенный Сэр, пишу потому как очень мне беспокойно за Хозяина и Вас сэр прошу милостью вмешатся. Хозяину случилось Ужасное Потресение и он после того слегши. Я таким его не разу еще не видал но чему тут удевлятся и помочь некому кроме Вас Сэр. Хозяин велит поминуть что короче всего к нам ехать до Кобблинса а там двухколкой. Старался все разыснить понятно но я сам весь в растройстве потому неврничаю и ночей не сплю. Умоляю Сэр дайте мне такое щастье увидать Чесное Британское Лицо среди всех этих иносраных физономий.
Остаюсь Сэр
Ваш покор. слуга
Уильям БраунP. S. А деревушку эту в какую из Города ехать кличут Штанфелт».
Предоставлю читателю самому вообразить во всех подробностях изумление, смятение и поспешные сборы, каковые воспоследовали за прибытием сего послания в тихий домик беркширского настоятеля в лето Господне 1859 года. Сообщу лишь, что в тот же день мистер Грегори сел в поезд, шедший до города, где смог заказать каюту на пароходе до Антверпена и место в поезде на Кобленц. Из этого крупного города он без помех и проволочек добрался до Штайнфельда.
Тут я как повествователь начинаю испытывать серьезные затруднения, поскольку сам в Штайнфельде никогда не бывал, от основных же участников событий (а все мои сведения почерпнуты именно у них) мне удалось получить лишь самые общие представления о нем как о месте довольно неприглядном. Насколько я понял, деревушка невелика, в ней имеется большая церковь, лишившаяся своего старинного убранства, ее окружают несколько внушительных, но вконец обветшавших зданий, относящихся в основном к XVII веку, когда аббатство, как и многие другие на континенте, было перестроено его насельниками по тогдашней роскошной моде. Я счел нецелесообразными изрядные расходы, которых потребовало бы посещение этого места: хотя оно, вероятно, куда привлекательнее, чем кажется мистеру Сомертону или мистеру Грегори, все же первостатейных достопримечательностей там мало, а то и нет вовсе – за вычетом одной, видеть которую я отнюдь не стремлюсь.
Гостиница, где остановились английский джентльмен и его слуга, считается – или считалась в ту пору – единственной «сносной» в деревне. Кучер сразу же отвез мистера Грегори именно туда, и тот обнаружил, что мистер Браун дожидается его у порога. В беркширском поместье мистер Браун с его невозмутимым, обрамленным бакенбардами лицом всегда выглядел образцовым камердинером, здесь же он явно был не в своей тарелке: в светлом твидовом костюме, взволнованный, едва ли не взвинченный и явно утративший всякий контроль над ситуацией. При виде «честного британского лица» настоятеля он испытал глубочайшее облегчение, хотя и не нашел слов, чтобы выразить свои чувства, и сказал только:
– Уж какой я благодарный, сэр, что вы приехали. Да и хозяин премного благодарный будет, сэр.
– А как себя чувствует твой хозяин, Браун? – нетерпеливо осведомился мистер Грегори.
– Да вроде как получше, сэр, благодарствуйте; но он пережил нелегкие деньки; надеюсь, заснул маленько, однако…
– Да что тут у вас приключилось? Из твоего письма я ничего не разобрал. Какой-то несчастный случай?
– Ох, сэр, уж и не знаю, говорить чего или нет. Хозяин твердо наказал, чтобы я молчком, он сам все расскажет. Кости-то все целы – хоть за это можно поблагодарить…
– Что сказал врач? – прервал его мистер Грегори.
Тем временем они успели дойти до дверей спальни мистера Сомертона и потому понизили голос. Мистер Грегори, шедший впереди, принялся нащупывать дверную ручку и случайно стукнул пальцами по деревянным панелям. Прежде чем Браун успел ответить, из спальни долетел душераздирающий крик.
– Кто там, Господи Твоя воля? – сумели разобрать они. – Вы, Браун?
– Да, сэр, я самый, сэр, а со мной мистер Грегори, – поспешно ответил Браун, и из комнаты донесся облегченный вздох.
Они вошли – шторы были опущены, чтобы больного не беспокоили лучи полуденного солнца, – и у мистера Грегори дух занялся от жалости, когда он увидел осунувшееся, покрытое от страха потом лицо друга; от его привычной невозмутимости не осталось и следа; он сидел на кровати под балдахином и дрожащей рукой подзывал гостя к себе.
– Увидел вас, дорогой Грегори, и сразу лучше стало, – ответил он на первый вопрос настоятеля, и его слова прозвучали предельно искренне.
Они минут пять поговорили, и мистер Сомертон (как впоследствии доложил Браун) стал больше походить на самого себя, чем в последние дни. Он осилил довольно плотный ужин и уверенно заявил, что в течение суток оправится достаточно, чтобы выдержать дорогу до Кобленца.
– Впрочем, есть одна вещь, – заметил он, снова, к огорчению мистера Грегори, начиная волноваться, – и я вынужден просить вас, дорогой Грегори, оказать мне услугу. Только… – тут он накрыл ладонь друга своей, не давая ему себя перебить, – только не спрашивайте, в чем суть дела и почему я хочу с ним покончить. Я пока не могу ничего объяснить – из страха воротиться в то состояние, из которого вы вытащили меня своим приездом. Скажу лишь одно: соглашаясь, вы ничем не рискуете, а Браун завтра вам покажет, что да как. Нужно просто положить на место… вернуть… одну вещь… нет, я покуда не в силах говорить об этом. Позовите, пожалуйста, Брауна.
– Будет вам, Сомертон, – отвечал мистер Грегори, направляясь к двери, – я не стану просить никаких объяснений, пока вы сами не сочтете нужным их дать. А если услуга столь необременительна, как следует из ваших слов, я с радостью выполню ее завтра же поутру.
– Ах, я и не сомневался в вас, дорогой Грегори; я был абсолютно уверен, что могу на вас положиться. Благодарности моей не будет предела. А, вот и Браун. Браун, позволь сказать тебе пару слов.
– Мне лучше уйти? – уточнил мистер Грегори.
– Нет, отнюдь. Напротив, непременно останьтесь. Браун, завтра с утра пораньше – уж я-то знаю, Грегори, что вы встаете вместе с солнцем, – отведи, пожалуйста, настоятеля к… ну, ты сам знаешь… туда… – (Браун кивнул с видом хмурым и встревоженным), – и вы с ним положите все на место. Тревожиться не о чем: при свете дня это совершенно безопасно. Ты понимаешь, что́ я имею в виду. Оно лежит на ступеньке, ты знаешь, там, куда… куда мы его положили. – (Браун раз-другой сглотнул и, словно лишившись дара речи, молча поклонился.) – И… да, это все. Лишь одно добавлю, любезный мой Грегори. Я буду признателен вам еще больше, сумей вы удержаться и ни о чем не расспрашивать Брауна. Если дело завершится успешно, не позднее завтрашнего вечера я, вероятно, и сам смогу рассказать вам все от начала до конца. А пока желаю приятных снов. Браун останется – он спит здесь, – а на вашем месте я бы запер дверь в свою комнату. Сделайте это непременно, пожалуйста. Здешние жители именно так и поступают – и это правильно. Ну, доброй ночи, доброй ночи.
На сем они расстались; надо сказать, что раз-другой мистер Грегори просыпался в неурочный час и вроде как слышал, что кто-то шарит рукой по нижней панели его запертой двери; впрочем, если человек, ведущий размеренный образ жизни, внезапно был сорван с насиженного места и вынужден спать на чужой кровати, да еще очутился в самом сердце нераскрытой тайны, удивляться тут нечему. Тем не менее он до конца своих дней пребывал в уверенности, что между полуночью и рассветом дважды или трижды слышал непонятные звуки.
Проснулся он с первыми лучами солнца, и вскоре они с Брауном отправились в путь. Услуга, которую ему потребовалось оказать мистеру Сомертону, не содержала в себе ничего сложного или опасного, хотя и озадачила его пуще прежнего; они управились за полчаса. В чем состояла ее суть, я пока раскрывать не буду.
Ближе к полудню мистер Сомертон, почти полностью оправившийся, смог покинуть Штайнфельд; в тот же вечер то ли в Кобленце, то ли в какой-то иной промежуточной точке пути – этого я точно не знаю – он наконец-то дал другу обещанные разъяснения. При этом присутствовал и Браун, но какая часть рассказа оказалась доступна его пониманию, он так и не дал мне понять, а строить догадки на сей счет я не стану.
3Вот что поведал мистер Сомертон:
– Вам обоим в общем и целом известно, что эту поездку я предпринял с целью выяснить кое-что, связанное со старинным витражом из домашней часовни лорда Д***. Начало всей истории положил отрывок из древней первопечатной книги, который я хочу предложить вашему вниманию.
После этого мистер Сомертон осветил некоторые подробности, уже нам знакомые:
– При повторном посещении часовни моей целью было тщательно зафиксировать все, так или иначе связанное с этими фигурами, а именно: тип шрифта, насечки, сделанные алмазом на стекле, и даже случайные, на первый взгляд, царапины. Первое, с чем я решил разобраться, – это надписи на свитках. Я не сомневался, что первая, на изображении Иова: «У золота есть место, где его прячут» (с намеренной заменой одного слова), – отсылает к некоему кладу; уже с большей уверенностью в своей правоте я подступился ко второй строке, из Святого Иоанна, гласящей: «Имеют на одеждах своих надписи, которых никто не знает». Возникает естественный вопрос: есть ли надписи на одеждах фигур? Я их не видел; у каждого из троих по краю мантии идет широкая черная кайма, приметная и, скажем прямо, не слишком украшающая витраж. Признаюсь, я был разочарован, и, не улыбнись мне занятным образом удача, я наверняка забросил бы свои поиски там, где их забросили до меня штайнфельдские каноники. Однако так уж вышло, что поверхность стекла была покрыта довольно толстым слоем пыли, и лорд Д***, случайно зайдя в часовню и увидев мои почерневшие руки, любезно послал за слугою с метелкой, чтобы тот очистил окно. Метелка, видимо, попалась жесткая: во всяком случае, когда ею провели по кайме одной из мантий, я увидел, что на краске осталась длинная царапина, а из-под нее проступило некое желтое пятно. Я попросил слугу приостановиться, взбежал по стремянке и внимательно осмотрел это место. И да, я ясно увидел желтое пятно, а от стекла отскочила часть толстого слоя черного пигмента, явно наложенного кистью уже после того, как стекло обожгли; поэтому его легко можно было отскоблить, не попортив витража. Я принялся за дело, и вы ни за что не поверите… нет, я к вам несправедлив, вы наверняка уже догадались: под слоем черного пигмента, в желтом пятне на поверхности стекла, четко обозначились две или три разборчиво выведенные прописные буквы. Я, разумеется, с трудом сдерживал свой восторг.
Я сообщил лорду Д***, что обнаружил надпись, которая может представлять большой интерес, и выпросил у него разрешение раскрыть ее целиком. Он был совершенно не против и предоставил мне полную свободу действий, после чего, поскольку его ждали в другом месте, покинул меня – должен признаться, к немалому моему облегчению. Я тут же взялся за расчистку, каковая оказалась совсем несложной. Пигмент, предсказуемо разрушенный временем, едва не крошился под пальцами, и за какую-то пару часов я смог удалить черную кайму со всех трех изображений. Воистину, в соответствии с надписью каждый из святых «имел на одежде своей надпись, которой никто не знает».
Нужно ли говорить, что это открытие окончательно утвердило меня в правильности моих догадок? Но что именно гласила надпись? В ходе расчистки я намеренно воздерживался от прочтения, приберегая это удовольствие до того момента, когда взору предстанет все целиком. А когда оно предстало, любезный мой Грегори, уж вы мне поверьте, я чуть не разрыдался от досады. Передо мной была полнейшая бессмыслица – как будто буквы накидали в шляпу, а потом встряхнули. Вот что я увидел:
Иов
DREVICIOPEDMOOMSMVIVLISLCAVIBASBATAOVT
Святой Иоанн
RDIIEAMRLESIPVSPODSEEIRSETTAAESGIAVNNR
Захария
FТEEAILNQDPVAIVMTLEEATTOHIOONVMСAAT.H.Q.E.
Недоумение, которое я испытал в первые минуты, несомненно, читалось у меня на лице; однако разочарование длилось недолго: я почти сразу понял, что передо мной шифр или криптограмма, и сообразил, что, скорее всего, устроена она, в силу ее древности, довольно просто. Я с величайшей скрупулезностью скопировал все буквы. По ходу дела выяснилась одна подробность, только укрепившая меня в мысли, что передо мною шифр. Переписав буквы с облачения Иова, я пересчитал их, дабы убедиться, что нигде не ошибся. Их оказалось тридцать восемь, и, закончив подсчет, я заметил надпись, нацарапанную чем-то острым с краю каймы. То были римские цифры, составлявшие число тридцать восемь. Аналогичные пометки – не знаю, как их еще назвать, – обнаружились и на двух других секциях витража; мне стало ясно, что художник делал эти надписи, следуя четким указаниям аббата Томаса, и потому решил лишний раз убедиться, что все выполнил правильно.
Как вы понимаете, обнаружив это, я тщательнейшим образом осмотрел всю поверхность стекла в поисках новых подсказок. Не пренебрег я, разумеется, и начертанным на свитке Захарии: «На этом одном камне семь очей», но быстро пришел к выводу, что речь идет о некой отметине на некоем камне, обнаружить который я смогу только in situ[31], там, где спрятан клад. Короче говоря, я все обстоятельно записал, срисовал и измерил, а потом вернулся в Парсбери, чтобы неспешно заняться разгадкой шифра. Ах, скольких мучений мне это стоило! Поначалу я счел себя очень умным: я не сомневался, что найду ключ в одной из старинных книг по тайнописи. «Steganographia»[32] Иоганна Тритемия, старшего современника аббата Томаса, представлялась мне особенно многообещающей; я обзавелся ею, равно как и «Cryptographia»[33] Селениуса, «De Augmеntis Scientiarium»[34] Бэкона и некоторыми другими трудами. Но разгадки в них не оказалось. Я применил принцип «наиболее часто употребимой буквы», взяв за основу сперва латынь, а потом немецкий. Этот прием тоже не помог – уж не знаю почему. А потом я мысленно вернулся к самому витражу и перечитал свои заметки в вящей надежде на то, что, оставив шифр, аббат припрятал где-то и ключ к нему. Ни цвет, ни покрой одежд ничего мне не раскрыли. На витражах не было ни пейзажа, ни фона, откуда можно бы почерпнуть дополнительные детали; пологи над фигурами тоже не содержали ничего примечательного. Единственное, на что оставалось уповать, – это сами позы фигур. «Иов, – прочитал я свои заметки, – свиток в левой руке, указательный палец правой воздет к небесам. Иоанн: держит в левой руке книгу с надписью; правой благословляет, двумя перстами. Захария: свиток в левой руке, правая воздета, как у Иова, но вверх указуют три перста». Иными словами, я отметил, что у Иова воздет один палец, у Иоанна – два, у Захарии – три. А что, если в этом содержится некий числовой ключ? Любезный мой Грегори, – произнес мистер Сомертон, кладя ладонь другу на колено, – это и оказался ключ. Он подошел не сразу, но после двух-трех попыток я понял, в чем дело. После первой буквы надписи нужно пропустить одну, после следующей – две, после нее – три. А теперь посмотрите, что у меня вышло. Я подчеркнул буквы, образующие слова:
DREVICIOPEDMOOMSMVIVLISLCAVIBASBATAOVT
RDIIEAMRLESIPVSPODSEEIRSETTAAESGIAVNNR
FТEEAILNQDPVAIVMTLEEATTOHIOONVMCAAT.H.Q.E.
Видите? «Decem millia auri reposita sunt in puteo in at…» («Десять тысяч [слитков] золота помещены в колодец в…»), а далее – незавершенное слово, начинающееся с «at». Неплохо. Я попробовал проделать то же самое с оставшимися буквами, однако это не сработало, после чего я предположил, что точки, которые стоят после трех последних букв, говорят о том, что к ним нужно применить иной метод. И тут я подумал: «А ведь в книге „Sertum“, в рассказе про аббата Томаса, кажется, упомянут некий колодец, верно?» Да, действительно, он построил «puteus in atrio» (колодец во дворе). Вот же оно, мое слово: atrio! Следующим шагом было переписать оставшиеся буквы, выпустив уже использованные; в результате получилось то, что вы видите на этом листочке:
RVIIOPDOOSMVVISCAVBSBTAOTDIEAMLSIVSPDEERSETAEGIANRFEEAL QDVAIMLEATTHOOVMCA.H.Q.E.
Я знал заранее, какие три буквы мне нужны, чтобы собрать слово «atrio»: rio, – и, как видите, они обнаружились среди первых пяти. В первый момент меня слегка сбило с толку наличие двух «i» подряд, но вскоре я понял, что соседние буквы нужно использовать в оставшейся части текста. Можете и сами проделать этот опыт: продолжаем с того места, где закончили в первом «раунде», и получаем: – rio domus abbatialis de Steinfeld a me, Thoma, qui posui custodem super ea. Gare à qui la touche.
Итак, тайна была раскрыта: «Десять тысяч слитков золота помещены в колодец во дворе аббатских покоев в Штайнфельде мною, Томасом, который поставил над ними стража. Gare à qui la touche»[35].
Должен сказать, что последние слова представляют собой девиз аббата Томаса. Он украшает его герб на еще одном витраже в часовне лорда Д***, и этот же девиз, хотя он и не вполне подходит с точки зрения грамматики, аббат полностью включил в свой шифр.
Посудите сами, любезный мой Грегори, какое искушение испытал бы любой человек, окажись он на моем месте. Неужто он не поехал бы, как и я, в Штайнфельд и не попытался бы проследить эту тайну до самого ее источника – то бишь до колодца? Едва ли. Я, по крайней мере, не смог противиться соблазну, и вот – вам об этом можно и не рассказывать – оказался в Штайнфельде со всей мыслимой поспешностью, какую способны обеспечить плоды цивилизации, и снял номер в гостинице, в котором вы побывали. Должен сказать, что определенные дурные предчувствия меня все же посещали, – я боялся и неудачи, и опасности. Существовала вероятность, что колодец аббата Томаса срыт с лица земли или что некто, знать не знавший ни о какой тайнописи, совершенно случайно наткнулся на клад раньше меня. А кроме того… – Тут голос Сомертона явственно дрогнул, – не скрою, слова о страже клада вызывали у меня легкий трепет. Если вы не против, я не стану входить в подробности, пока… пока в том не возникнет необходимости.
При первой же возможности мы с Брауном принялись осматривать окрестности. Я, разумеется, выдал себя за любителя старины, которого интересуют развалины аббатства, и нам волей-неволей пришлось наведаться в церковь, хотя меня тянуло совсем в другое место. Тем не менее мне было любопытно взглянуть на оконные проемы, где когда-то находились витражи, особенно на восточную часть южного придела. В свете, лившемся в узкое окно, я с изумлением увидел, что фрагменты витража – включая герб аббата Томаса – целы и поныне, а рядом с ним изображена фигурка со свитком, на котором выведено: «Oculos habent, et non videbunt» («Имея очи, не увидят»), – судя по всему, эту стрелу аббат выпустил в своих каноников.
