Полное собрание историй о привидениях

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Полагаю, это что-то вроде чтения мыслей на расстоянии. Вчера меня навестила мисс Уилкинс и рассказала про сон, который приснился в далеком детстве ее брату. Должно быть, я вспомнила ее рассказ прошлой ночью, когда лежала без сна, слушая, как ухают те ужасные совы и хохочут в кустах те проходимцы. Кстати, стоило бы проверить, не набедокурили ли они там, да и сообщить в полицию тоже не помешает. Так или иначе, я полагаю, что мои мысли неким образом передались тебе, пока ты спал. Крайне удивительное явление, но мне жаль, что из-за него у тебя выдалась такая скверная ночь. Сегодня тебе лучше побыть на свежем воздухе.

– Мне уже намного лучше, но я и в самом деле не прочь отправиться в клуб и с кем-нибудь сыграть. Ну а ты?

– Утром у меня хватает забот. А после обеда, если ничто не помешает, я хочу закончить свой рисунок.

– Конечно. Мне не терпится его увидеть.

Как выяснилось, кустам не было причинено никакого ущерба. Мистер Анструтер с рассеянным любопытством осмотрел место будущего розария, где лежал на земле выкопанный столб, и яму, что зияла рядом. Коллинз пошел на поправку, но пока не готов был вернуться к работе. По словам жены, он выразил надежду, что, расчищая прогалину, сделал все правильно. Вдобавок миссис Коллинз пожаловалась на жителей Уэстфилда, которые любят пустословить, а хуже всех – прежние владельцы: считают себя великими знатоками только потому, что прожили здесь всю жизнь. Что именно они наговорили, осталось загадкой; было ясно лишь, что этот вздор сильно расстроил Коллинза.

Немного вздремнув после ланча, миссис Анструтер удобно устроилась на складном стульчике у дорожки, что вела через кусты к боковым воротам церковного кладбища. Больше всего миссис Анструтер любила рисовать здания и деревья, и здесь у нее была отличная возможность запечатлеть и то и другое. Она усердно взялась за работу, и к тому моменту, когда солнце скрылось за лесистыми западными холмами, рисунок был почти закончен и оказался весьма неплох. Миссис Анструтер хотела было его доделать, но из-за недостатка света решила отложить заключительные штрихи на завтра. Она встала и, прежде чем направиться к дому, немного полюбовалась чистым зеленоватым небом на западе. Потом, проходя мимо темных зарослей самшита, она еще раз остановилась на границе между дорожкой и прогалиной, окинула взглядом безмятежный вечерний пейзаж и мысленно отметила, что на горизонте, похоже, виднеется башня одной из церквей Рутинга. В кустах слева от нее что-то зашуршало – наверное, птица. Миссис Анструтер обернулась и вздрогнула, обнаружив среди ветвей нечто, напомнившее ей одну из ноябрьских масок. Она пригляделась.

Нет, то была не маска, а человеческое лицо – крупное, гладкое, розовощекое. Миссис Анструтер запомнила бисеринки пота на лбу, чисто выбритые скулы и подбородок и закрытые глаза. Также она запомнила, с невыносимой для нее ясностью, слегка приоткрытый рот и зуб, выглядывавший из-под верхней губы. Прямо у нее на глазах лицо опять скрылось в темных зарослях. Вбежав под спасительный домашний кров и захлопнув дверь, миссис Анструтер упала без чувств.

Они с мужем провели неделю или больше в Брайтоне, приходя в себя после этих потрясений, а затем получили из Археологического общества Эссекса письмо с вопросом, нет ли в их поместье некоторых исторических изображений, которые было бы желательно воспроизвести в книге об эссекских портретах, готовящейся к печати при содействии упомянутого Общества. К этому письму было приложено другое, от секретаря организации, содержавшее следующий пассаж:

«В особенности нас интересует подлинник гравюры, фотокопию которой я прилагаю к письму. На гравюре изображен сэр ***, лорд главный судья времен царствования Карла II; оказавшись в опале, он, как вам, несомненно, известно, уехал в Уэстфилд и там, как принято считать, умер, терзаемый муками совести. Возможно, вас заинтересует запись, обнаруженная недавно в приходских книгах не Уэстфилда, а приорства Рутинг. Там говорится, что после смерти сэра *** в приходе начали твориться совершенно невообразимые вещи и настоятель был вынужден заручиться помощью служителей со всего Рутинга, дабы его похоронить. Заканчивается эта запись так: „Столб стоит в поле, к западу от церковного кладбища Уэстфилда“. Возможно, в вашем приходе сохранились какие-то предания, связанные с этой историей».

Приложенная к письму фотокопия вызвала у миссис Анструтер воспоминания, которые повергли ее в глубокое потрясение. Было решено, что зиму ей стоит провести за границей.

Когда мистер Анструтер вернулся в Уэстфилд, чтобы приготовиться к отъезду, он, само собой, рассказал обо всем случившемся приходскому священнику, престарелому джентльмену, который, выслушав его, не слишком удивился.

– Я и сам, надо сказать, догадывался о чем-то подобном. Кое-что узнал от стариков, а кое-что подметил у вас в поместье. Ведь и мы в известной мере от этого пострадали. Да, поначалу было страшно: то упомянутое вами уханье сов, то чьи-то голоса. В иную ночь – здесь, в этом саду, в другую – возле некоторых домов. Но это происходит все реже, и со временем, я думаю, неприятности сойдут на нет. В наших приходских книгах не значится ничего, кроме даты погребения и фразы, которую я долго принимал за надпись на фамильном гербе; но совсем недавно я присмотрелся и обнаружил, что она добавлена позже и подписана инициалами одного из наших настоятелей, жившего в самом конце семнадцатого века: А. К. – Августин Кромптон. Вот, взгляните: «Quiēta non movēre»[39]. Я думаю… Впрочем, я сам не знаю, что́ я думаю.

Трактат Миддот

Осенний день клонился к вечеру. Пожилой джентльмен с худощавым лицом и пышными седыми бакенбардами, толкнув распашную дверь, вошел в вестибюль одной знаменитой библиотеки и, обратившись к дежурному, сказал, что хотел бы воспользоваться своим правом взять книгу навынос. Да, конечно, – если его имя значится в списке лиц, обладающих этой привилегией. Он протянул свою визитную карточку: «Мистер Джон Элдред». Имя сверили с упомянутым списком, и разрешение было получено.

– Спасибо, только знаете что, – сказал посетитель, – я давно не был здесь, боюсь заплутать в ваших коридорах. К тому же до закрытия остается мало времени, а бегать вверх-вниз по лестнице мне здоровье не позволяет. Вот тут записано название книги. Нельзя ли попросить кого-нибудь из сотрудников сходить за ней?

Дежурный на секунду задумался и подозвал проходившего мимо молодого человека.

– Мистер Гарретт, у вас не найдется свободной минутки помочь этому джентльмену?

– С удовольствием помогу, – ответил мистер Гарретт, забирая листок с названием. – Кажется, я даже знаю, где искать: месяц или два назад я проводил переучет в том отделе. Но на всякий случай посмотрю в каталоге. Как я понимаю, сэр, вас интересует именно это издание?

– Да, будьте любезны, это – и никакое другое, – подтвердил мистер Элдред. – Вы меня очень обяжете.

– Ну что вы, сэр, какие пустяки! – И мистер Гарретт поспешно удалился.

– Так я и думал, – сказал он сам себе, когда его палец, скользивший по страницам каталога, остановился на нужной записи. – «Талмуд: трактат Миддот, с комментариями Нахманида. Амстердам, 1707. 11.3.34». Отдел гебраистики, разумеется. Найти не составит труда.

Мистер Элдред, расположившись в глубоком кресле, с нетерпением ожидал в вестибюле своего гонца, и, когда тот сбежал вниз по лестнице с пустыми руками, лицо его разочарованно вытянулось.

– Сожалею, что вынужден огорчить вас, сэр, – сказал молодой человек, – но книга сейчас у другого читателя.

– О господи! – воскликнул мистер Элдред. – Неужели? Вы уверены? Тут не может быть ошибки?

– Вряд ли, сэр. Но если вы еще немного подождете, то, вероятно, встретите джентльмена, который взял ее. Он должен вскоре покинуть библиотеку. Я почти уверен, что видел, как он снял с полки эту самую книгу.

– Что вы говорите! Случайно, не знаете, кто он? Какой-нибудь профессор – или студент?

– Не думаю. Определенно не профессор, иначе я узнал бы его. Правда, вечером в той части библиотеки неважное освещение, а лица его я не видел. Невысокий, в летах… возможно, священник, судя по облачению. Это все, что я могу сказать. Если дождетесь его, я спрошу, не уступит ли он вам эту книгу. Может быть, она не так уж срочно нужна ему.

– Нет-нет, – воспротивился мистер Элдред, – я не… Я не могу здесь задерживаться. Спасибо, но… нет. Мне надо идти. Загляну опять завтра утром. Надеюсь, вам удастся выяснить, кто взял книгу.

– Непременно выясню, сэр. Книга будет ждать вас, если мы с ним…

Но мистер Элдред уже выскочил за дверь, хотя излишняя торопливость, по его же словам, грозила навредить его здоровью.

У Гарретта оставалось немного времени до конца рабочего дня, и он подумал: «Вернусь-ка в отдел и поговорю со стариком. Скорее всего, он сможет на день-другой расстаться с книгой. Чутье подсказывает, что второй претендент не будет долго держать ее у себя». И он снова поднялся в отдел гебраистики. Однако внутри никого не было, а том с индексом 11.3.34 стоял на своем месте на полке. Выходит, он напрасно обманул ожидания клиента. Гарретту стало досадно: в каком-то смысле это задевало его профессиональную честь. Будь его воля – не уважай он библиотечные правила, – он тут же отнес бы книгу в вестибюль, чтобы наутро ее вручили мистеру Элдреду. Впрочем, мистер Элдред наверняка попросит вызвать его. Перед уходом мистер Гарретт сказал вахтеру-дежурному, чтобы тот немедля послал за ним, как только появится мистер Элдред. Однако утром он сам столкнулся с мистером Элдредом в вестибюле – через несколько минут после открытия библиотеки, когда там еще никого, кроме штатных сотрудников, не было.

– Прошу меня простить, – сказал он, – обычно я не допускаю таких глупых ошибок. Понимаете, сэр, тот старый джентльмен при мне снял том с полки, но не раскрыл его – так поступают, когда хотят забрать книгу с собой, а не просто свериться с каким-то местом в тексте, и я был совершенно уверен… Не важно, я мигом сбегаю наверх и уж на этот раз вручу ее вам.

Потянулись минуты. Мистер Элдред прохаживался взад-вперед по вестибюлю, читал объявления, поглядывал на часы, садился, устремив взгляд на лестницу, – словом, делал все, что способен проделать за двадцать минут человек, снедаемый нетерпением. Наконец он не выдержал и спросил дежурного, очень ли далеко находится тот отдел, куда удалился мистер Гарретт.

– Я и сам удивляюсь, сэр, вообще-то он шустрый малый. Должно быть, его затребовал к себе старший библиотекарь, но все равно это странно: он сказал бы начальству, что вы ждете его внизу. Сейчас свяжусь с ним по переговорной трубе и выясню, в чем загвоздка.

Дежурный подошел к переговорному устройству, задал свой вопрос и приник ухом к трубе. Выслушав ответ, он переменился в лице и снова что-то спросил. Ему коротко ответили. Он вернулся к своей конторке и, понизив голос, сказал:

– К сожалению, сэр, опять какое-то недоразумение. Кажется, мистеру Гарретту стало плохо. Начальник вызвал ему кеб к служебному входу и отправил домой. Какой-то удар, не иначе.

– Что? В самом деле? Его ударили?

– Нет, сэр, ничего такого, я говорю про удар в медицинском смысле, ну там внезапный приступ, обморок или еще что… Не больно-то крепок наш мистер Гарретт. Но если вы беспокоитесь о книге, сэр, так, может быть, вы сумеете сами найти ее. А то некрасиво получается – вы уже второй раз подряд приходите зря…

– Э-э… Даже не знаю. Я огорчен, что мистеру Гарретту стало плохо, пока он пытался оказать мне услугу. Думаю, книга подождет, сейчас будет правильнее навестить мистера Гарретта. Вы ведь дадите мне его адрес?

С этим не возникло затруднений. Взглянув на адрес, мистер Элдред понял, что молодой человек живет в меблированных комнатах неподалеку от вокзала.

– Да, и последний вопрос. Вчера, после того как я ушел, вы не заметили, выходил ли из библиотеки старый джентльмен, по виду священник, в таком… э-э… черном облачении? Я подумал, вдруг он… то есть, возможно, он еще оставался… в общем, вдруг я его знаю.

– Нет, сэр, точно нет. После вас отсюда вышли только два джентльмена, оба нестарые: мистер Картер с нотами и один профессор с парой романов. Больше никто не выходил. И я наконец сел выпить чаю… Премного благодарен, сэр.

Встревоженный оборотом событий, мистер Элдред нанял кеб и поехал к мистеру Гарретту, однако молодой человек был не в состоянии принимать посетителей. По мнению квартирной хозяйки, ему стало лучше, но он все еще не оправился от случившегося. Сославшись на доктора, она посоветовала мистеру Элдреду перенести свой визит на утро. В сумерках мистер Элдред вернулся в гостиницу, где провел, сдается мне, не самый веселый вечер.

На следующий день ему удалось-таки повидаться с мистером Гарреттом. Когда мистер Гарретт пребывал в добром здравии, это был жизнерадостный молодой человек весьма приятной наружности. Но сейчас он являл собой какое-то жалкое, бледное существо, обложенное подушками в кресле у камина; он ежеминутно вздрагивал и косился на дверь. Впрочем, если больной и опасался нежелательных визитеров, мистер Элдред был очевидно не из их числа.

– Нет, это вы примите мои извинения! Я ужасно переживал, что не знаю вашего адреса и не могу с вами объясниться. И теперь очень рад видеть вас у себя. Простите великодушно, что доставил вам столько беспокойства, но, поверьте, я никак не мог предвидеть такого… того, что случилось со мной.

– Само собой! Однако… Я в некотором роде доктор. Могу я спросить вас… Не сомневаюсь, вы уже получили необходимые рекомендации, и все же… Вы упали?

– Нет. То есть я действительно рухнул на пол… но не с высоты, не оттого что закружилась голова. Я упал от… потрясения.

– Иными словами, вас что-то напугало. Померещилось что-нибудь?

– Боюсь, не померещилось. Я на самом деле кое-что увидел. Помните тот день, когда вы в первый раз пришли в библиотеку?

– Ну конечно. Только прошу вас, не надо ничего описывать… Воспоминания не пойдут вам на пользу.

– Напротив. Думаю, мне станет легче, если я расскажу об этом кому-то вроде вас: возможно, вы сумеете найти рациональное объяснение. Едва я зашел в отдел, где хранится ваша книга…

– Не нужно, мистер Гарретт, я настаиваю. Помимо всего прочего, у меня не так много времени, я еще должен собрать вещи и успеть на поезд. Нет, ни слова больше – это расстроит вас сильнее, чем вы можете себе представить. Напоследок позвольте мне сказать… Я поневоле чувствую свою вину за ваше нездоровье и хотел бы возместить вам расходы, которые выражаются в… мм?..

Его предложение было решительно отклонено. Мистер Элдред не стал тратить время на уговоры и откланялся, но, прежде чем он вышел за дверь, мистер Гарретт сунул ему в руку записку с библиотечным индексом трактата Миддот, чтобы он при желании мог самостоятельно отыскать книгу в библиотеке. Но мистер Элдред там больше не появлялся.

В тот же день Уильяма Гарретта посетил некий Джордж Эрл – его сверстник и коллега. Эрл был среди тех, кто обнаружил Гарретта лежащим без чувств на полу у выхода из так называемого отдела гебраистики – закутка с книгами на иврите, примыкавшего к центральному проходу в широкой галерее. С той минуты он не переставал тревожиться о здоровье товарища. Едва библиотека закрылась для читателей, Эрл примчался к нему.

– Послушай, старина, – сказал он (сперва потолковав о том о сем), – я понятия не имею, отчего ты вдруг почувствовал себя скверно, но у меня такое впечатление, будто скверной отравлен самый воздух нашей библиотеки. Хочешь верь, хочешь нет, но перед тем, как мы наткнулись на тебя, я шел с Дэвисом по галерее и говорил ему: «Откуда здесь этот спертый, затхлый запах? Даже не знаю, с чем сравнить его. Таким надышишься – заболеешь». На минуту представь, что кто-то долго живет в атмосфере зловония, – а ничего отвратительнее мой нос в жизни не нюхал, уверяю тебя!.. Ведь раньше или позже организм насквозь пропитается этим мерзким духом и сам начнет источать его, как ты думаешь?

Гарретт замотал головой.

– Запах запахом, но он не висит в воздухе постоянно, хотя в последние два дня я тоже замечал… что-то вроде невероятно сильного запаха трухи или тлена. Нет, не в том дело – на меня подействовало не это, а то, что я увидел. Давай я тебе расскажу. Я зашел в отдел гебраистики взять книгу для читателя, который ожидал меня в вестибюле, – ту самую, с которой я накануне допустил оплошность. Тогда я по просьбе того же человека поднялся в отдел и увидел, как старик-священник в рясе снял ее с полки. Своему клиенту я сообщил, что книга «на руках». С тем он и ушел, чтобы назавтра снова прийти за ней. А я вернулся наверх спросить у священника, нельзя ли ненадолго забрать ее у него, но священника нигде не было, а книга стояла на месте. На следующий день, то есть вчера, я опять поднялся в отдел, как уже сказал тебе, и – кто бы мог подумать! – в десять часов утра, при наилучшем освещении, какое только бывает в этих темных отделах, – я вновь вижу давешнего священника: стоит спиной ко мне и разглядывает книги на нужной мне полке, и голова у него такая страшная, лысая!.. (Шляпу он оставил на столе.) Я уставился на него, точно завороженный. На редкость уродливая лысая голова, говорю я тебе. И вид у нее был какой-то неживой, словно она вся высохла и наполовину истлела, а редкие тонкие волоски больше напоминали паутину, чем обычный человеческий волос. Я кашлянул, шаркнул ногой – словом, немного пошумел, желая привлечь его внимание. Он обернулся, и я увидел его лицо – совершенно мне незнакомое. Говорю тебе, я не мог ошибиться! Хотя нижней части лица я по какой-то причине не разглядел, зато верхнюю разглядел лучше некуда: сухая, как у мумии, с провалами глазниц, затянутыми от бровей до скул паутиной… густой паутиной! Вот отчего я лишился чувств, как принято выражаться, и больше мне сказать нечего.

Какие бы объяснения вышеописанному феномену ни предложил Эрл, нам нет до них дела, поскольку они не смогли убедить Гарретта, что он не видел того, что видел.

Прежде чем Уильям Гарретт вновь вернулся к работе, он – по настоянию старшего библиотекаря – взял недельный отпуск, дабы сменить обстановку и окончательно прийти в себя. Через несколько дней после странного происшествия молодой человек уже шел по железнодорожной платформе, высматривая подходящее купе для курящих в поезде, который должен был доставить его в прибрежный городок Бёрнстоу, где прежде Гарретт никогда не бывал. Только одно купе отвечало его желаниям, но, едва он приблизился к двери, в проеме возникла мужская фигура, так живо напомнившая мистеру Гарретту о недавнем жутком случае в библиотеке, что ему сделалось тошно и он не раздумывая рванул на себя дверь соседнего купе, лишь бы поскорее спрятаться, словно за ним по пятам гналась смерть. Поезд тронулся. Должно быть, Гарретт снова лишился чувств – очнулся он от запаха нюхательной соли, которую кто-то поднес к его лицу. Его лекарем оказалась миловидная пожилая леди; она и ее дочь были единственными пассажирами в этом вагоне.

Если бы не обморок, Гарретт навряд ли вступил бы в беседу с попутчицами. Однако при сложившихся обстоятельствах неминуемо воспоследовали изъявления благодарности, вежливые вопросы и ни к чему не обязывавший дорожный разговор. К концу пути Гарретт обзавелся не только заботливым лекарем, но и квартирной хозяйкой: миссис Симпсон сдавала в Бёрнстоу комнаты, которые, судя по их описанию, его более чем устраивали. В это время года городок был пуст, поэтому Гарретт довольно много времени проводил в обществе матери и дочери, находя его весьма приятным. На третий день своего пребывания в Бёрнстоу он уже так подружился с хозяйками, что те позвали его провести вечер в их гостиной.

В ходе вечерней беседы невзначай всплыл тот факт, что Гарретт служит в библиотеке.

– Ах, библиотеки – это чудесно! – сказала миссис Симпсон, со вздохом опустив рукоделие себе на колени. – Однако же книги сыграли со мной злую шутку… Вернее, не книги, а книга.

– Книги кормят меня, миссис Симпсон, и я не скажу о них дурного слова. Мне очень жаль, что вам они принесли несчастье.

– Возможно, мама, мистер Гарретт сумел бы помочь нам разрешить загадку, – вставила мисс Симпсон.

– Я не хочу обременять мистера Гарретта поисками, на которые может уйти вся жизнь, моя милая, не хочу докучать ему нашими неурядицами.

– Нет-нет, миссис Симпсон. Если я хоть в какой-то мере могу вам помочь, прошу вас, скажите мне, в чем заключается эта загадка. Если нужно что-либо разузнать о книге, я к вашим услугам, у меня есть и навык, и возможности.

– Да, я понимаю… Беда только в том, что мы не знаем названия книги.

– А о чем она, вы тоже не знаете?

– Увы, и этого не знаем.

– Мы знаем, мама, что, скорее всего, она не на английском… Хотя для поисков этого явно мало.

– Пожалуй, мистер Гарретт, – произнесла миссис Симпсон, которая так и не возобновила свое шитье и теперь задумчиво смотрела на огонь в камине, – я расскажу вам нашу историю. Надеюсь, вы сохраните ее в тайне? Благодарю. История такая. У меня был дядя… доктор Рант. Возможно, вы слыхали о нем. Не потому что он был человек выдающийся, а потому что для своего погребения он избрал очень странный способ.

– Кажется, я встречал это имя в каком-то путеводителе.

– Вот-вот, – отозвалась миссис Симпсон. – Он завещал – старый негодник! – похоронить себя сидящим за столом и одетым как при жизни, для чего заранее выстроил под землей, прямо в поле за домом, большой кирпичный склеп. Надо ли удивляться, что люди из окрестных деревень до сих пор уверяют, будто знакомую фигуру в черном облачении постоянно видят тут и там. Но не будем, голубчик, рассуждать о загробных делах, – продолжила миссис Симпсон. – Так или иначе, он умер, лет двадцать с лишком тому назад. Мой дядя был священник, хотя каким чудом ему удалось принять сан, ума не приложу. В последние годы жизни он совсем забросил обязанности пастора – и хорошо сделал, по правде говоря! – и жил на доходы от имения… Очаровательная усадьба, неподалеку отсюда. У него не было ни жены, ни детей; из родни – только племянница, то бишь я, да племянник, и обоих он не больно-то жаловал. Впрочем, дядюшка никого не любил, надо отдать ему справедливость. Но из нас двоих он все-таки больше благоволил к моему кузену – во многом они были под стать друг другу, чего нельзя сказать обо мне: Джон пошел в дядю и характером, и повадками, в которых, уж простите за прямоту, проявлялась его грубая и коварная натура. Возможно, мой дядя тем не менее предпочел бы меня, если бы я не вышла замуж, но я вышла, к его великому неудовольствию. Ну да ничего не поделаешь. Итак, у него было имение и куча денег, как выяснилось впоследствии, и всем своим богатством он распоряжался единолично. Предполагалось, что после его смерти мы с кузеном унаследуем его состояние в равных долях. Однажды зимой, лет двадцать назад, как я уже говорила, он сильно занедужил и послал за мной. Мой муж был тогда жив, но старик не желал и слышать о том, чтобы мы приехали вместе. Подъезжая к усадьбе, я увидела, как кузен Джон в открытой коляске отбывает в превосходном расположении духа, по крайней мере, мне так показалось. Я поселилась в дядином доме и прилежно ухаживала за больным, хотя очень скоро поняла, что он уже не поправится; да он и сам это понимал. За день до своей кончины он ни на шаг не отпускал меня от себя, и я сердцем чувствовала: дядя собирается сообщить мне что-то… скорее всего, неприятное… и до последнего откладывает – боюсь, намеренно, желая заставить меня томиться неопределенностью. Наконец час пробил.

«Мэри, – сказал он, – Мэри, я составил завещание в пользу Джона: ему достанется все, Мэри».

Что и говорить, это был удар для меня. Мы с мужем жили небогато, и, если бы муж мог позволить себе свободнее распоряжаться деньгами, это продлило бы его дни. Так я подумала, но дяде ничего или почти ничего не сказала: лишь заметила, что он вправе поступать, как ему угодно, – отчасти потому, что не находила слов, отчасти потому, что ждала продолжения. И я не ошиблась, продолжение последовало.

«Однако ж, Мэри, – сказал он, – я недолюбливаю Джона и потому написал еще одно завещание – в твою пользу. Ты можешь получить все. Только сперва тебе придется найти это завещание. Ведь я не скажу, где оно! – Он захихикал, очень довольный собой, а я молча ждала, догадываясь, что он еще не закончил. – Умница, – похвалил он меня, – наберись терпения, и я сообщу тебе ровно столько, сколько уже сообщил Джону. Но имей в виду: ты не сможешь обратиться в суд на основании моего устного заявления – тебе нечего будет предъявить, кроме своего честного слова, а Джона голыми руками не возьмешь, он на одно твое слово найдет десять таких, что хоть святых вон выноси! Ну, с этим ясно, теперь к делу. Видишь ли, мне пришла фантазия написать завещание каким-нибудь необычным способом, и я написал его в книге – в печатной книге, Мэри. А у меня в доме тысячи книг. Но – внимание! Не трать на них время, ибо той книги нет среди них. Она хранится в надежном месте – там, куда Джон мог бы запросто пойти, если бы знал, где искать, и куда тебе хода нет. Завещание выправлено как полагается, подписано и засвидетельствовано, только на свидетелей не очень рассчитывай, навряд ли ты их скоро отыщешь».