Полное собрание историй о привидениях

Но разумеется, моей первейшей заботой было отыскать дом аббата. Для него, насколько мне известно, в монастыре не существует раз и навсегда установленного места, в отличие, скажем, от помещений капитула, которые расположены на восточной стороне клуатра, или от дормитория, имеющего выход в трансепт церкви. Я подумал, что, если начну задавать чересчур много вопросов, это может пробудить у местных обывателей дремлющие воспоминания о кладе, и посему счел разумным для начала попытаться выяснить все самостоятельно. Поиски оказались недолгими и несложными. Вскоре я обнаружил к юго-востоку от церкви треугольный дворик, окруженный развалинами строения и вымощенный камнем, сквозь который проросла трава, – то самое место, которое вы видели нынче утром. Я очень обрадовался, поняв, что здание заброшено, находится недалеко от нашей гостиницы и на него не смотрят окна ни одного жилого дома; на склонах холмов к востоку от церкви – лишь фруктовые сады да выгоны для скота. Уж поверьте мне, отполированный камень изумительно сверкал в водянисто-желтом свете заката, какой выдался в тот вторник!

Так, а что же с колодцем? Вы и сами могли убедиться, что его невозможно ни с чем спутать. Сооружение и впрямь примечательное. Сруб, насколько я могу судить, высечен из итальянского мрамора, и резьба, полагаю, тоже выполнена итальянским мастером. Возможно, вы обратили внимание, что борта колодца украшены рельефными изображениями Елиезера и Ревекки, Иакова, отваливающего камень от колодца для Рахили, и иных подобных сюжетов; правда, в данном случае аббат воздержался от своих циничных и многозначительных надписей, – видимо, чтобы не вызывать излишних подозрений.

Я, разумеется, с огромным интересом осмотрел его: квадратный оголовок с отверстием в одной из стенок; над ним арка, на ней ворот, на который наматывали веревку; все это неплохо сохранилось, ибо колодцем пользовались еще шестьдесят лет назад, а может быть, и позже, – но не в последнее время. Оставались два вопроса: насколько он глубок и как проникнуть внутрь? Мне представлялось, что глубина его составляет шестьдесят-семьдесят футов, а что до второго вопроса, создавалось впечатление, будто аббат хотел подвести золотоискателей к самым дверям своей сокровищницы, ибо, как вы могли убедиться, в кладку вставлены массивные каменные блоки, которые по спирали, наподобие винтовой лестницы, опоясывают внутренность колодца.

Все выглядело так хорошо, что даже не верилось. Я задумался, не ждет ли меня западня, – вдруг камни намеренно закреплены так, что один из них выпадет под моим весом; но я проверил ближайшие как ногой, так и тростью, – похоже, держались они надежно, да так впоследствии и оказалось. Само собой, я решил той же ночью попытать счастья на пару с Брауном.

Подготовился я на совесть. Зная заранее, какое место мне предстоит осматривать, я принес моток прочной веревки, добротные лямки, которые можно закрепить на теле, распорки, за которые я стану держаться, фонари, свечи и ломики – все это удалось уложить в один неприметный с виду саквояж. Я удостоверился, что веревка имеет достаточную длину, а ворот исправен, после чего мы отправились домой обедать.

Соблюдая необходимую осторожность, я переговорил с трактирщиком и убедился, что он не слишком удивится, если часов в девять вечера я вместе со слугой отправлюсь прогуляться, дабы (прости мне, Господи, мою ложь!) зарисовать аббатство в лунном свете. Вопросов про колодец я задавать не стал, а теперь уж и подавно не стану. Полагаю, я про него знаю побольше любого жителя Штайнфельда и… – тут Сомертон содрогнулся всем телом, – большего знать не желаю.

Вот мы и добрались до кульминации, и, хотя вспоминать ее мне мучительно, я совершенно уверен, Грегори, что следует рассказать все как было. Мы с Брауном пустились в путь около девяти, прихватив саквояж; наш уход не привлек ничьего внимания – нам удалось выскользнуть через дальний конец гостиничного двора в переулок, который ведет на окраину деревни. Через пять минут мы оказались у колодца и немного посидели на бортике, дабы убедиться, что вокруг ни души и никто за нами не наблюдает. До нас доносился один-единственный звук – невидимые лошади щипали траву где-то на восточном склоне. Великолепная полная луна заливала окрестности ярким светом, и мы смогли прочно приладить веревку к вороту. Я закрепил на себе лямки, пропустив их под мышками. Конец веревки мы надежно привязали к кольцу, вбитому в камень. Браун взял зажженный фонарь и последовал за мной; я держал в руке ломик. Мы осторожно начали спускаться, проверяя ногой каждую ступеньку, прежде чем встать на нее, и осматривая стены в поисках камня с какой-нибудь меткой.

Я вполголоса считал ступени, и мы добрались уже до тридцать восьмой, когда я обратил внимание на какую-то неровность в поверхности каменной кладки. Впрочем, и там не оказалось никакого знака, и я уже начал было досадовать и гадать: а вдруг придуманная аббатом криптограмма – всего-навсего тонкая насмешка? На сорок девятой ступеньке лестница оборвалась. Совершенно обескураженный, я стал подниматься обратно и, снова оказавшись на тридцать восьмой ступеньке (Браун с фонарем стоял на одну-две выше), внимательно оглядел небольшую выбоину в камне; однако она ничем не напоминала рукотворную метку.

И тут я вдруг сообразил, что этот камень на вид чуть более гладкий, чем остальные, по крайней мере, чем-то от них отличается. Возможно, это и не камень вовсе, а цемент, подумал я и с силой ударил по нему железным ломиком. Судя по звуку, внутри была пустота, хотя, быть может, мне лишь так показалось, ведь мы находились в колодце. Но этим дело не кончилось. Солидный кусок цемента упал к моим ногам, а на камне под ним открылась отметина. Я разгадал загадку аббата, любезный мой Грегори: даже сейчас я вспоминаю об этом с определенной гордостью. Еще несколько ударов – и мне удалось полностью удалить весь цемент; я увидел каменную плиту размером примерно два на два фута, на которой был высечен крест. Новое разочарование – но совсем недолгое. Именно ты, Браун, воодушевил меня случайно брошенным замечанием. Если я правильно помню, ты сказал: «Забавный крест, как будто из многих глаз».

Я выхватил из твоей руки фонарь и с невыразимой радостью обнаружил, что крест и впрямь составлен из семи изображений глаз – четырех по вертикали и трех по горизонтали. Теперь мне открылся смысл надписи на последнем из свитков на витраже. Вот он, мой «камень с семью очами». Пока все указания аббата были точны, и, когда я подумал об этом, ко мне с новой силой вернулась тревожная мысль про «стража». Тем не менее отступать я не собирался.

Недолго думая я сбил весь цемент вокруг помеченного камня, а потом поддел его ломом с правой стороны. Камень тут же подался, и стало ясно, что плита совсем тонкая и легкая и я без труда смогу ее вынуть, а еще – что она прикрывает собой что-то вроде стенной ниши. Плиту я вытащил, не повредив, и положил на ступеньку – ведь, возможно, нам понадобилось бы вернуть ее на место. Потом выждал несколько минут, поднявшись ступенькой выше. Не знаю почему, но, пожалуй, я опасался, что из углубления в стене вырвется нечто жуткое. Однако ничего не произошло. Тогда я зажег свечу и осторожно поместил в нишу, желая проверить, не скопились ли там вредоносные газы, а еще чтобы рассмотреть, что находится внутри. Воздух и правда оказался затхлым и почти загасил пламя свечи, но вскоре оно опять выровнялось. Полость была довольно глубокой, уходила и вправо, и влево от отверстия, и я разглядел какие-то светлые округлые предметы, походившие на мешки, полные сокровищ. Выжидать не имело смысла. Я просунул голову в нишу. Поблизости ничего не было. Запустив внутрь руку, я стал аккуратно ощупывать, что находилось справа…

Принеси мне бокал коньяку, Браун. Сейчас, Грегори, минутку, я продолжу…

Итак, я протянул руку вправо, и пальцы мои коснулись чего-то округлого, на ощупь оно было… да… примерно как кожа; влажное и явно являющееся частью чего-то тяжелого и туго набитого. Опасения, надо сказать, оно не внушало. Я осмелел и, запустив обе руки как можно глубже, потянул его на себя – и оно, хоть и было тяжелым, подалось легче, чем я предполагал. Я все тащил и тащил свою находку – и, случайно задев левым локтем свечу, загасил ее. Неведомый предмет был уже совсем рядом, и я принялся извлекать его наружу. Тут Браун отрывисто вскрикнул и стремительно взбежал вверх по ступенькам, унося с собой фонарь. Почему – он сам вам сейчас расскажет. Я изумленно посмотрел ему вслед и увидел, что он простоял несколько мгновений возле колодца, а потом отошел на несколько ярдов. Затем, услышав сверху тихое: «Порядок, сэр», я в полной темноте продолжил выволакивать из ниши огромный мешок. Он на секунду завис на самом ее краю, а потом соскользнул мне на грудь и стиснул мое горло руками.

Любезный мой Грегори, я рассказываю вам истинную правду. Полагаю, что я на собственном опыте познал всю глубину ужаса и отвращения, какие способен испытать человек, не лишившись при этом рассудка. Я могу лишь в самых общих чертах передать, что я испытал. Меня окутал омерзительный запах плесени, чья-то холодная физиономия прижалась к моему лицу и начала медленно о него тереться, а потом несколько – сколько именно, не знаю, – ног, рук или щупалец приникли к моему телу. По словам Брауна, я вскрикнул, как дикий зверь, отшатнулся, соскользнул со ступеньки, на которой стоял, и это жуткое создание, как я понимаю, последовало за мною. По счастью, лямки с веревкой держались крепко, а Браун не потерял головы и ему хватило сил проворно вытащить меня наверх и перевалить через край колодца. Каким образом ему это удалось, сказать не могу, боюсь, он и сам вряд ли сумеет припомнить все подробности. Судя по всему, он ухитрился припрятать наши инструменты в одном из заброшенных строений неподалеку и с превеликим трудом дотащил меня до гостиницы. Я был не в том состоянии, чтобы кому-то что-то объяснять, а Браун не знает немецкого; однако на следующее утро я измыслил какую-то байку о том, что неудачно упал среди развалин аббатства, и, кажется, мне поверили. Ну а теперь, прежде чем продолжить, я хочу, чтобы вы выслушали Брауна – что он успел пережить за те несколько минут. Браун, расскажи настоятелю то, что уже рассказал мне.

– Ну, это, сэр, – начал Браун тихим подрагивающим голосом, – оно вот как было. Хозяин там возился перед этой дыркой, а я фонарь держал да смотрел что и как, и тут слышу – сверху что-то в воду шлепнулось, или оно мне так показалось. Поднимаю голову – а там на нас сверху какая-то голова вылупилась. Я вроде как что-то крикнул, фонарь поднял повыше да побежал наверх – свет прямо этому в рожу ударил. Ну и рожа, сэр, не приведи господи! Сам ветхий, физиономия будто бы внутрь провалилось, да еще лыбится – так мне показалось. Это я говорю долго, а по ступенькам-то я взбежал резво, сами понимаете, и как на землю выпрыгнул, гляжу – никого рядом нет. Убежать бы он не успел, тем более если старый такой, а я, понятное дело, проверил, не схоронился ли он где за колодцем, – но нет, ничего. Тут слышу – хозяин кричит не своим голосом; я вниз глянул, а он висит там на веревке, ну а потом, как он вам уже сказал, я его вытащил наверх, а как, не сумею вам сказать.

– Вы слышали, Грегори? – спросил мистер Сомертон. – Можете предложить какое-то объяснение?

– Все это настолько жутко и противоестественно, что, признаться, я просто теряюсь в догадках; тем не менее мне в голову пришла мысль, что… ну, что тот, кто устроил эту западню, пришел взглянуть, удался ли его план.

– Именно, Грегори, именно так. Никакого иного правдоподобного толкования я не вижу – если это слово вообще уместно в подобной истории. Полагаю, это был сам аббат… Мне же добавить почти нечего. Ночь я провел ужасно, Браун сидел рядом со мною. Следующий день оказался не лучше: я не мог встать с постели; врача в деревне нет, а если бы и был, вряд ли он смог бы мне помочь. Я попросил Брауна написать вам письмо, после чего еще одну ночь меня одолевали кошмары. И вот еще что, Грегори. Я совершенно в этом уверен, и, боюсь, это повлияло на меня сильнее, чем первое потрясение, ибо длилось дольше: кто-то или что-то всю ночь караулило в коридоре возле моей двери. Притом мне сдается, что неизвестных было двое. И дело даже не в том, что в самые глухие часы я постоянно слышал какой-то шорох, дело в запахе – отвратном запахе плесени. Я снял с себя всю одежду, что была на мне в пресловутый вечер, и велел Брауну ее уничтожить. Насколько я знаю, он сунул все в печь у себя в комнате, однако запах никуда не делся и был не слабее, чем в колодце; хуже того – он доносился из-за двери. Впрочем, с первым лучом рассвета он развеялся, а звуки стихли; это убедило меня в том, что неведомое существо или существа были порождениями тьмы, которые не выносят дневного света; вот мне и пришло в голову, что, если вернуть каменную плиту на место, они будут бессильны до тех пор, пока кто-нибудь не выворотит ее снова. Но я не мог этого сделать сам и вынужден был дожидаться вашего приезда. Разумеется, у меня и в мыслях не было послать туда Брауна одного и уж тем более довериться кому-то постороннему.

Такова моя история, и, если вы в нее не верите, я ничего не могу с этим поделать. Но мне кажется, вы верите.

– Воистину, – сказал мистер Грегори. – Мне ничего другого не остается, так что я вынужден поверить! Колодец и камень я видел собственными глазами – и мне кажется, что мельком заметил в нише мешки или что-то похожее. И скажу вам откровенно, Сомертон: сдается мне, под моей дверью прошлой ночью тоже кто-то караулил.

– Я в этом не сомневаюсь, Грегори; хвала Создателю, все это в прошлом. Кстати, вам есть что мне рассказать о вашем посещении этого жуткого места?

– Почти нечего, – ответил мистер Грегори. – Мы с Брауном без особого труда водворили плиту на место, прочно закрепили ее скобами и клиньями, купленными им по вашему распоряжению, а потом измазали поверхность грязью, чтобы плита не выделялась среди других. Кстати, среди резьбы на оголовке колодца я приметил кое-что, что вы, похоже, упустили из виду. Там изображено страховидное и уродливое существо – больше всего, пожалуй, оно похоже на жабу, а рядом табличка с надписью всего из двух слов: «Depositum custodi»[36].

Новые рассказы антиквария о привидениях

Предисловие

Несколько лет назад я пообещал выпустить второй том рассказов о привидениях, когда таких историй наберется достаточное количество. Обещанный момент настал – и вот этот том. Вероятно, было бы излишне предупреждать критиков, что, когда я сочинял эти рассказы, моим пером не водило строгое чувство авторской ответственности, которое требуется от профессионального писателя нынешнего поколения; равным образом я не стремился воплотить в них какие-либо тщательно продуманные положения «психической» теории. Разумеется, у меня есть свои представления о том, как нужно слагать историю о призраках, дабы она производила нужный эффект. На мой взгляд, в большинстве случаев антураж должен быть вполне привычным публике, а почти все персонажи и их разговоры подобны тем, что видишь и слышишь ежедневно. История о привидениях, действие которой разворачивается в двенадцатом или тринадцатом столетии, возможно, выигрывает в романтичности и поэтичности; но она никогда не заставит читателя сказать самому себе: «Если я не буду осторожен, нечто подобное может произойти и со мной!» Другое, с моей точки зрения, необходимое условие состоит в том, что призраку следует выказывать враждебность и выглядеть неприятно: симпатичные и услужливые привидения очень подходят для сказок и местных легенд, но я не вижу от них никакого проку в повествовании, относящемся к художественной литературе. Точно так же мне кажется, что специфические термины «оккультизма» при неточном их употреблении могут превратить простую историю о привидениях (меж тем как предмет моих усилий – именно она) в квазинаучный труд, каковой апеллирует не к воображению, а к совсем иным человеческим способностям. Я ясно сознаю, что мои представления об этой разновидности рассказов соответствуют скорее девятнадцатому, чем двадцатому веку; но разве лучшие образцы историй о привидениях не были созданы в шестидесятые и семидесятые годы минувшего столетия?

Впрочем, я не могу утверждать, что во время работы придерживался каких-либо жестких правил. Я писал эти рассказы (за одним-единственным исключением) к очередным рождественским праздникам. Если они развлекут некоторых читателей в предстоящее вскоре Рождество – или в любое другое время, – что ж, тогда их публикация окажется не напрасной.

Первые шесть из семи рассказов, включенных в эту книгу, сочинены к Рождеству, и тот, которым она открывается («Школьная история»), написан в честь Певческой школы Кингз-колледжа. «Алтарь Барчестерского собора» был напечатан в «Контемпорари ревью»; «Мистер Хамфриз и его наследство» сочинен с целью дополнить сборник. Прототипом места, где происходят события «Школьной истории», является школа Темпл-Гров в Ист-Шин; в «Трактате Миддот» аналогичную роль выполняет Библиотека Кембриджского университета; в «Мартиновой доле» – Сэмпфорд-Кортни в Девоне. Барчестерский собор – гибрид Кентерберийского, Солсберийского и Херефордского соборов.

М. Р. Джеймс

Школьная история

Двое мужчин, расположившись в курительной комнате, предавались воспоминаниям о школьных деньках.

– В нашей школе, – сказал А., – был след ноги призрака на лестнице. Как он выглядел? О, крайне сомнительно. Просто отпечаток тупоносого башмака, если мне не изменяет память. А лестница была каменная. Никакой истории, с ним связанной, я ни разу не слышал. Если вдуматься, это странно. Почему, спрашивается, никто не придумал хотя бы одну?

– С этими мальчишками ничего нельзя утверждать наверняка. У них своя мифология. Вот вам, кстати, и готовая тема для исследования: «Фольклор частных школ».

– Пожалуй, только урожай будет довольно скудный. Подозреваю, что, если внимательно изучить истории о привидениях, которыми пугают друг друга ученики в пансионах, получится краткий пересказ прочитанных ими книжек.

– Нынче обильно черпают из «Стрэнда», «Пирсона» и так далее.

– Несомненно; но в мое время их еще не было – или их еще даже не придумали. Дайте сообразить. Интересно, смогу ли я припомнить хотя бы самые расхожие из тех, что мне доводилось слышать. Ну, во-первых, была история про дом с комнатой, в которой многие хотели провести ночь; всех их поутру находили стоящими в углу на коленях, и, едва успев произнести: «Я видел это…» – они испускали дух.

– Это, часом, не тот злополучный дом на Беркли-сквер?

– Полагаю, да. Еще был рассказ о человеке, который проснулся ночью от шума в коридоре, открыл дверь спальни и увидел, как кто-то ползет к нему на четвереньках с глазом, выкатившимся на щеку. Кроме того, была… дайте подумать… да! Была история о комнате, где обнаружили в постели мертвеца с отпечатком подковы на лбу, и такими же следами – уж не знаю почему – оказался испещрен пол под его кроватью. Наконец, была история о леди, которая, ночуя в гостях, заперла дверь отведенной ей спальни и услышала из-под складок полога тоненький голосок: «Ну вот, теперь нас до самого утра никто не побеспокоит». Ни одна из этих историй не имеет ни объяснения, ни продолжения. Интересно, в ходу ли сейчас эти байки.

– О, весьма вероятно – с добавлениями из журналов, как я уже говорил. А вам никогда не приходилось слышать о настоящем школьном привидении? Думаю, нет; никто из моих знакомых не слышал.

– Вы говорите так, будто сами-то слышали.

– Утверждать наверняка не могу, но кое-что в этом роде я помню. Это произошло в школе, где я учился, тридцать с лишним лет назад, и у меня нет никаких объяснений случившемуся.

Школа, о которой я говорю, находилась неподалеку от Лондона. Она располагалась в просторном старинном здании – величественном особняке из белого камня, откуда открывался вид на великолепие окрестных земель; в парке возле школы росли высокие кедры – обычное дело для многих старых парков в долине Темзы – и древние вязы на тех трех-четырех лужайках, где мы что ни день играли. Мне кажется, это было довольно привлекательное место, но мальчишки редко готовы признать за своей школой хоть какие-то достоинства.

Я поступил туда в сентябре, году, наверное, в семидесятом или чуть позже, и среди мальчиков, которые прибыли в один день со мной, был шотландский паренек, с которым мы вскоре сблизились; назовем его Маклеодом. Нет нужды тратить время на рассказ о нем, главное – я с ним сдружился. Не скажу, что он как-то выделялся в учебе или в играх, но мне он пришелся по душе.

Школа была большая: в ней одновременно обучалось сто двадцать – сто тридцать мальчиков, и поэтому требовался значительный штат преподавателей, которые довольно часто менялись.

В один из семестров (вероятно, третий или четвертый с момента моего поступления) у нас в классе появился новый учитель по фамилии Сэмпсон – высокий полноватый бледный мужчина с черной бородой. Насколько я помню, он нам понравился: заядлый путешественник, он успел повидать мир и во время общих прогулок рассказывал нам увлекательные истории, так что между нами даже возникало своего рода соперничество за право шагать подле него. Помню также – боже правый, с той поры это впервые пришло мне на ум! – что у него имелся брелок на цепочке от часов, который однажды привлек мое внимание, и Сэмпсон позволил мне рассмотреть его вблизи. Это была, как я теперь понимаю, византийская золотая монета; на одной ее стороне красовался портрет какого-то смешного императора, а на другой – почти начисто стертой – владелец несколько варварски нацарапал собственные инициалы, Дж. У. С., и дату: двадцать четвертое июля тысяча восемьсот шестьдесят пятого года. Да, эта монета и сейчас как будто лежит передо мной; учитель сказал, что приобрел ее в Константинополе. Размером она была с флорин, возможно чуть меньше.

Так вот, вскоре произошло первое странное событие. Сэмпсон обучал нас латинской грамматике. Один из его любимых преподавательских методов – вероятно, и вправду хороший – заключался в том, что он заставлял нас самостоятельно составлять предложения, иллюстрирующие те правила, которые нам следовало усвоить. Конечно, для глупого мальчишки это отличная возможность сочинить какую-нибудь пакость: школьных историй про то, как это бывает, предостаточно, – или, во всяком случае, такое несложно себе представить. Однако Сэмпсон был поборником строгой дисциплины, и никому из нас даже в голову не пришло бы отчебучить нечто подобное. В тот раз он объяснял нам, как выразить на латыни запоминание, и велел каждому составить предложение с глаголом «memini» («я помню»). Ну, почти все сочинили расхожие фразы вроде «Я помню своего отца», «Он помнит свою книгу» и тому подобную банальщину; скорее всего, большинство так и написало: «memino librum meum»[37]; мальчик же, о котором я упоминал, Маклеод, явно обдумывал что-то более замысловатое. Остальным хотелось поскорее сдать свои примеры и заняться чем-нибудь другим, поэтому сосед сзади пнул Маклеода под партой, а я, сидевший рядом, ткнул его локтем и шепотом призвал поторапливаться. Но он, похоже, продолжал витать в облаках. Я заглянул в его листок и обнаружил, что там нет ни слова. Тогда я толкнул его посильнее и сердито бросил, что он всех нас задерживает. Это произвело некоторый эффект. Маклеод вздрогнул, как будто очнувшись, а затем очень быстро нацарапал на листке пару строк и сдал вместе с товарищами. Поскольку он оказался последним или предпоследним, а у Сэмпсона было что сообщить ученикам, написавшим «meminiscimus patri meo»[38] и тому подобное, то прежде, чем учитель добрался до Маклеода, часы пробили полдень и опоздавшему пришлось задержаться в классе, пока его задание не проверят. Я вышел из школы, но, не найдя там ничего интересного, решил подождать своего приятеля. Когда он наконец появился, то ступал так медленно, что я тотчас догадался: что-то случилось.

«Ну, – спросил я, – и сколько ты получил?»

«О, не знаю, – отозвался Маклеод, – не много; но мне показалось, я сильно огорчил Сэмпсона».

«Чем же? Ты что, подсунул ему какую-то ересь?»

«Вряд ли, – сказал он. – По-моему, там все было правильно. „Memento“ совершенно точно означает «помни» и предполагает далее родительный падеж, ну я написал: „Memento putei inter quatuor taxos“».

«Ну и чушь! – воскликнул я. – С фига ты это накатал? Что это значит?»

«Смешнее всего, – признался Маклеод, – что мне и самому это невдомек. Помню лишь, что это просто пришло мне в голову, вот я и нацарапал. Но я знаю, что́ я тогда об этом подумал, – потому что перед тем, как я это написал, у меня в уме возникло что-то вроде картинки. Мне кажется, это значит: „Помни колодец между четырьмя…“ А как называются эти темные деревья с красными ягодами?»

«Ты, наверное, говоришь о рябинах», – предположил я.

«Никогда о них не слышал, – возразил Маклеод. – Нет, сейчас сам вспомню… вот – тисы».