Не чувствуй ко мне любовь

Я сбежала от всего этого, хоть и через боль и риск. Но я пережила все и стала другой. Стала Мартой Побединской. Я выковала из себя броню, научилась говорить «нет», кричать, дерзить, быть неудобной. Я обжилась в роли, где нужность — это только мой выбор. Где я сама решаю, кого пустить ближе, а кого — нет.

Алексей... Он сбивает этот порядок своей сутью и своим молчанием. Особенно молчанием. В его взгляде нет снисхождения или попытки перевоспитать. Но я виже в нём эту силу. Ту, которая может подхватить, защитить, наверное, и обнять — прижать так, что ты впервые за годы не почувствуешь, что держишься в одиночку.

Это пугает.

Потому что если я позволю — если сделаю шаг навстречу и захочу проверить — вдруг он тоже решит, что может мной распоряжаться? Что может указывать, что мне делать, куда идти, когда просить помощи? Я не верю больше в безусловную заботу. У нее всегда есть цена. Сначала мягкая, потом ощутимая и в конце — удушающая.

Я не готова. Я не умею быть слабой, даже когда боюсь.

Ужас и шок прошли, но внутри все подрагивало от напряжения, которое нельзя сбросить. Я смотрела в потолок и пыталась уговорить себя, что всё под контролем, что эти двое исключение из правил, что Алексей ошибается. Меня же не могли вычислить. Всё это мелочь. Обычное происшествие. Уличные хулиганы.

Но внутри я прекрасно понимала, что лгу сама себе. Вся эта маска «я в порядке» трещала. И если бы он снова оказался рядом, если бы сейчас посмотрел так, как смотрел сегодня… я, может быть, впервые не смогла бы отвернуться. Именно поэтому он не должен видеть меня слабой. Никогда.

Даже если внутри всё давно в руинах.

Алексей

Арсен вызывает меня в кабинет. Прохладный рассеянный свет падает под острым углом, словно намеренно разрезает пространство. Он стоит у окна, руки в карманах, выпрямлен, будто собран из стали, всё как обычно. Я вхожу, чувствуя, как воздух между нами становится плотным. Вчера я отправил ему короткий отчет о происшествии. Марта может считать сколько угодно, что все в порядке и это не имеет отношения к делу, но я уверен, что это следствие ее нынешней работы.

Он поворачивается ко мне без лишних прелюдий, глядит в упор, но не подавляет силой.

— Алексей. Спасибо, что сообщил. Я думаю, ты должен продолжить заниматься Мартой.

Я не сразу понимаю, или, может, просто не хочу понимать. Веки опускаются чуть медленнее, чем нужно. Где-то внутри поднимается что-то острое, скребущее.

— Охранять её, — уточняет он, и мне кажется, я заметил блеснувший огонь в его глазах. Его предложение сбивает с мысли. — Ане я уже нашел, лишним не будет, раз у нас тут провокация и открытая война с ее придурковатым бывшим, и теперь, как видишь, возникла необходимость оберегать и Марту. Думаю, Холаевы способны перейти черту. Они вложили слишком много в этот конфликт, чтобы уйти ни с чем. А Марта лезет глубже, чем им удобно. — Он резко замолкает, будто выдал что-то лишнее, но маска уверенности возвращается на лицо быстро. — И раз уж ты начал…

Я даже не удивлен. Молчание тянется, как струна. Я не отвечаю сразу, просто ощущаю, как напрягается челюсть. И вдруг, словно кто-то срывает предохранитель, голос сам выходит и звучит грубее, чем надо:

— Почему только Марту? Не доверяешь Ану? Или сомневаешься в моём профессионализме? Ты же видел личное дело и знаешь, с чем я имел дело.

Он не моргает, не колеблется, смотрит прямо в глаза. Цепкий взгляд за секунду проникающий в голову, интересно, знает ли он, как его гетерохромия может влиять на людей. Но его голос звучит спокойно, но в нём есть та тяжесть, которую понимаешь только на собственном опыте.

— Считай это мужской солидарностью. Я не идиот, Алексей. Вижу, как ты до сих пор на неё смотришь, и знаю, что это значит — быть рядом с тем, кто уже не твой и никогда им не станет. — Тихо вздыхает, и я понимаю, что вижу его таким открытым и человечным впервые. — Это не обвинение. Я просто понимаю твою боль и поэтому говорю: лучше держись подальше, пока это не уничтожило тебя изнутри.

Я отвожу взгляд. Я не испытываю стыда за свои чувства, просто он говорит слишком точно, прямо в тот нерв, который я годами закатывал под кожу.

— Марта меня едва выносит, — говорю, резко переводя тему. Мы с ним не друзья, чтобы раскрывать душу и делиться секретами. — Это худшее назначение из всех возможных. Мы либо поубиваем друг друга, либо сойдем с ума. Возможно, в один и тот же день. Она не примет это.

Арсен чуть усмехается, устало, почти по-дружески, но без облегчения.

— Тогда назначь кого-то из своих, — говорит он резче, но хмыкает, увидев, видимо, мою реакцию. — Эта бестия сложная, неудобная, с острым языком и тяжёлым характером,. — продолжает Арсен, — но ее не назовешь глупой. Если поймёт, что угроза реальна, не станет возражать. Особенно если ты не начнёшь ей указывать, как жить. Просто будь рядом. Как-нибудь тихо и незаметно. Ты же умеешь это, быть на передовой, но в тени. Просто всегда на шаг ближе, чем опасность. Авось и не откусит голову.

Я киваю медленно, стараясь сразу собрать мозаику. Где она бывает, как передвигается, с кем контактирует. У неё, скорее всего, нет никакого фиксированного плана — спонтанность у таких в крови. В отличие от Аны, Марта вряд ли живёт по графикам. Придётся перестроиться. Думать гибко. Чувствовать ещё острее. Я, конечно, не особо рад «переквалифицироваться» из начальника СБ в частного телохранителя, но что-то в глубине души подсказывает, что другого я на эту роль тоже бы не допустил. Слишком многое вскрылось после файлов, присланных Глебом.

— Мне нужна конкретика. Где, когда, какой режим? — спрашиваю в надежде, что мне не придется выяснять все это лично с ней.

— У неё несколько выездных встреч, пока всё в городе. Работа дома, иногда работает на выезде. Подключим доступы, передам тебе план, координаты, пусть даже примерные. Машина служебная будет, свою не свети. Оружие при тебе. Всё стандартно, но ты сам понимаешь, не все официально, поэтому больше интуиции, меньше устава.

Он делает паузу, а потом добавляет уже без тени улыбки:

— Главное, держи её в фокусе. Они захотят ударить не по слабому месту, а по самому громкому. А Марта, как ты понимаешь, никогда не говорит шёпотом. Оставь кого-то, в ком уверен, исполняющим обязанности и назначь проверку, нам нужно постараться опередить их.

— Уже. Ребята копают.

Он удовлетворенно кивает и смотрит на меня с молчаливым вопросом: есть вопросы? Вопросов нет, поэтому я выхожу из кабинета и иду по знакомому коридору. Свет здесь другой, словно стал чуть тусклее. Воздух гущe. На губах щиплет привкус несказанного. В голове всплывает её лицо. Этот ее ироничный прищур — движение, от которого становится тревожно, будто по телу пробежал электрический ток.

И почему-то появляется неуместная и дикая мысль:

А что, если она не жертва? Что, если она сама тот огонь, от которого всё давно горит?

В охранке передаю дела, документы, установки заместителю, кто будет выполнять мои обязанности, пока я примеряю шкуру личного телохранителя. Последний раз окидываю взглядом кабинет, мониторы, провожу рукой по раме картины и выхожу. Кто знает, как надолго это все затянется?

Воздух на парковке пахнет горячим асфальтом и выхлопом, небо затянуто лёгкой дымкой, будто вечер не может определиться, стемнеть ему или остаться прозрачным. Под ногами скрипит гравий, когда я останавливаюсь у машины, на секунду приникаю к металлу ладонью, просто чтобы зацепиться за реальность.

— Алексей.

Тихий голос доносится сзади. Такой знакомый, от которого сердце сжимается в старой, почти ушедшей боли. Я разворачиваюсь. Ана стоит в нескольких шагах от меня, волосы как всегда собраны, пальцы нервно сжаты в замок. В глазах плещется странная смесь вины и нежности. И... спокойного света, которого раньше не было.

Я замечаю это сразу. Она изменилась, стала мягче — не слабее, нет. Просто... будто перестала бороться с миром, будто кто-то наконец обнял её так, что она поверила. И в этом её выражении лица, в этих глазах я вдруг вижу Арсена. Что-то сжимается в груди.

— Можем поговорить? — спрашивает она, делая шаг ближе.

Я молча киваю. Она мнётся, долго подбирает слова, будто каждое из них — лезвие, которое может порезать.

— Прости. Я должна была сказать всё раньше. Не тянуть и не давать надежду. И уж точно не убегать. Просто… тогда всё навалилось, всё завертелось. Ты мне правда нравился. Честно. Я не собиралась играть или держать тебя «на всякий случай». Я просто… не знала, чего хочу и хочу ли, а когда поняла, оказалось слишком поздно.

Я слушаю, как её голос дрожит, но не ломается. Она говорит искренне, без оправданий, без просьбы о прощении, просто делится тем, что, вероятно, сжималось у неё внутри. И чем дольше она говорит, тем яснее становится: она любит его. По-настоящему. Тихо, глубоко, без страха.

И это всё, что мне нужно знать.

— Ты счастлива? — спрашиваю я, не дав договорить, просто и прямо, глядя ей в глаза.

Она медленно кивает, будто боится, что я не выдержу ответа. Между нами повисает несколько секунд молчания. Я должен бы кивнуть, отпустить, уйти, но что-то внутри не даёт. Наверное, всё-таки хочу, чтобы она знала.

— Я... — начинаю, чувствуя, как пересыхает горло. — Знаешь, я ведь немного злился, может, даже ревновал. Не знаю, я был уверен, что влюблен. Без всего этого пафоса, просто тихо и где-то глубоко внутри. В какой-то момент мне просто вдруг стало ясно: вот она — та, с кем я бы мог построить дом. Не в смысле стены, посуда и диван, — неожиданно для себя усмехаюсь. — А… что ты — мой дом. Хотелось верить, что дождусь, что однажды всё сложится, что пустота внутри меня наконец заполнится теплом, согреет…

Она смотрит на меня долго, я вижу в ее глазах отголосок боли, но одновременно там есть и мягкость. Она смотрит с сочувствием, которое не унижает, а делает сильнее.

— Алексей...

— Я знаю, — поднимаю ладонь, показывая, что не закончил. — Прости, я не буду давить и напоминать, я принял твой выбор и счастлив, что вы… — дальше мне не удается продолжить.

Она делает шаг ближе и говорит уже тише, с каким-то надрывом:

— Тогда... просто подумай. Может, ты влюблён был не в меня, а в идею дома? Вдруг я стала просто символом твоей мечты о доме, о семье, о месте, где всё спокойно, где тебя ждут. Может, я напомнила тебе образ той, кто мог бы стать частью этого? Потому что ты никогда не говорил это вслух, но это всегда было в тебе. Видно в каждом твоём взгляде.

С этими словами она отступает. Она не убегает и не отворачивается, просто спокойно уходит, без драмы. А я стою, смотрю ей вслед, и чувствую, как что-то внутри перестаёт болеть. Или, может, просто немеет. Символ, образ… В голове всплывает забытый, спрятанный на задворках памяти образ светловолосой и хрупкой девушки, которую я когда-то спас. Прикосновение которой я могу вспомнить даже спустя три года. Она держала меня за руку, а я чувствовал… я снова мог чувствовать. Но образ стирается и рассеивается, исчезает как вспышка. Осознание пронзает слишком остро. Может, Ана права и в ней я видел не ее, а хотел вернуть то мгновение, когда впервые смог снова чувствовать хоть что-то? Когда впервые осознал, от чего я бежал и что искал?

Дома встречает тишина. Слишком знакомая, чтобы ранить и доставлять дискомфорт, но всё ещё неуютная. Я прохожу вглубь, бросаю ключи, снимаю куртку. Взгляд падает на фотографию отца, которую я так и не снял со стены. Он стоит на крыльце, в той самой военной куртке, которую я потом носил. Рядом я ещё ребёнок. Слишком серьёзный, чтобы быть юным, слишком наивный, чтобы быть солдатом.