Том 3. Проект Данте

Марс

1Как птицы боги летели, поднявшаяся стая.На блоках скользили невидимых – слышишь напев мелодичный троса?над каналами и ручьями? с бегущими под мост водоворотами —положи яблоко – совпадет и завертится; над мостами – как осы,разбрызгивающие искры, переполненные высотойбоги летят – собирается где-то свадьба или сраженье.Отражаются лица в заливах. Троя и Фермопилы,Сталинград или Ватерлоо. Над заводью как снегопада скольженье —у богов прикоснуться к самим себе не хватает силы,для того-то и нужен им человек – взять отраженье.Взять его как яблоко и отдать Гере иль Афродите.Боги перед одним бессильны – умереть своей собственной смертью.Тянутся от бледных подмышечных впадин звенящие зеленые нити,рисующие, ослабевая, – созвездия, завитки волос в зеркалах,                                                            водоросли, отливающие медьюв медленной реке, доносящей чашу моря до днищ кораблей.Вселенная кончается, век клоунов настал, puella!Я иду по белой дороге, танцую в пыли фанданго,я знаю – как, меня научил один барселонец в баре.Я умру вместо какого-нибудь бога, чтобы ты жила, девочка.Я не очень хочу умирать. Смотри, у фонтанаразбрызгивается пудель и взлетает голубь.И все кончается, и ты летишь внутрипрозрачной капли через плотный мрак.Ты только совокупность рук и ног,заложенная в меньшее, чем пуля.И не пробить пятой, рукой не взять —лишь капля с точкой в дым жужжащая в июлеот черной кляксы не тебя до черной кляксы неба.Одиночество, ничтожней мушиного – вот чего хочет бог,прежде, чем смерть заберет у паршивой осы прах.Каплю тебя. Пулю тебя. Нуль.Марс хочет крови тебя, перелито́й в нуль.Тебя, убитого каждой из пылких мух,прислугу тебя одуванчика, рассчитанного в прах и вслух.Puella, я сделаю это, отразясь лицом в зеленой воде.2Над побережьем бабочка, вычерчивая ломкую траекториюоктаэдра, брошенного как кость,пачкающегося четырехкрыло с одной из граней.Синева звенит кнопкой звонка, как напряженный гость,не выдержав, сгущается в васильки, волны, герани.Битва завязывается из точки невесомости, как собориз точки замко́вого камня. Она распространяе территориюпо всем направлениям, как если бы шахматы перпендикулярнооси продольного хода росли фигурами, выпрастываясь собойв куст – бесконечный, в цейтнотах и регулярный.Битва раcтет в невесомости, как Sagrada Familia[80],вспучивая пространство завитком и дельфином,разбрасывая центры-гвозди, за которые схватится                                                           ее быстрорастущий плющпо количеству зрящих голов, – ровно столько тут крутится                                                                      дантовых дисков —в другую сторону крутится торчащий из сердца,                                           расходящийся в небо ключ.То морозно дрожа перетянутым тросом, то поводя ластом,она, вибрируя, как чашка звонка, совпасть с собою не может.Вопрос зачем я его убиваю уходит параллельным лазеромк такому же, чтоб встретиться в соседней Вселенной на райском ложе —убитый моряк летит туда, всосан небесным озером.Сраженье вспучивается субмариной,уравновешенной жемчужным пирсингом языка,из центра его, как из падающего самолета, крови дымит река.В невесомости у человека не остается врага.Смерть – это то, что приходит вослед за любовью.Любовь – это то, что приходит издалека.Англия или Испания, кто победит?Человек на мачте в смотровом стаканчике взброшен, как горсть костей.Тот, кто любит, в точке разборки антигравитоном стоит[81] —вне времени и пространства средь радонежских свечей,раздет граненым стаканом битвы без окон и без дверей.Англия входит в Испанию[82], совпадая датой и днем,пулей, вошедшей в тело, а прежде выбросом клетокзавязывая сеть жизни из точки двойной невесомости.Монада откроет окна! В тумане свой лист расширяет клен,в красном чулке рукой ощупав моллюска незримости.3Под собственной тяжестью змея сраженья соскальзывает с куста,как объятье с тел, платью вослед, лишь губ две пары парят.Бабочки катаются на побережье, потрескивая в точках холода,                         проколотых ушедшей душой, как остывающий дом.Битва возобновляется в следующем измеренье.Петр рубит сплеча[83]. Меч, как рыба, кусает ухо —звезды в него втекают, кровь вытекает, как червь.Еще секунду конь слуха на мягкой своей гарцует подкове,но перепрыгивает снова на череп,и тот выбивает из недр своих мрак, словно гущу от кофе.Двенадцать легионов ангелов не послал Отец, потому чтоходящий в точке невесомости мира непостижим для защиты,но прорубает в монадах окна[84]насквозь, как стрела Улисса.Двенадцать секирных колец – одним разжатьем зажима,и все со всем совпадет, как соль зрачка с заливом Уффици[85].В спину Тебе я пла́чу, остывающий Симпл-Петр,вослед тянусь, не достав, как на бок легший фонтан.Черной вспухая мышцей, выплескиваюсь из недр.Перевернувшись, я прижимаюсь к земле – крови стакан.Свет, перевитый кровью, вот что такое Петр.С рук на руки сдал я Тебя врагам.…Небо над побережьем, как смерть белой черепахи —на мягкие квадраты панцирь разобран синью. Ты в белой рубахе[86].Породистой кости лба – воздух обратный хрящ,ты идешь, картавя собой горизонт и пляж.Вот и пусто кругом, хоть шаром покати в кегельбанную тишь.Только пляж и закат. В кружевной карусели плывешь.Сжимая подруги манжеты шанхайские, как пистолеты, кружишь,поцелуем катая жемчужину внутрь и к себе.Край жемчужницы полой удлиненной оборкой дублирует вас.Этот ваш поцелуй, размещенный туда и сюдана краю карусели, как выпуклый черный подвал,проникающий попеременно – и мед и слюда —разлипаясь, как ласты, ныряя, как в горло нарвал —А. Вертинский падает в пахоту танго, как плуга отвал.

Юпитер

1Я, Симпл, иду по дороге, в скобку сведен, как бритвамеж пальцев, фоня, вибрируя и зеркаля.Я иду по светящемуся дну моря, усеянному раковинами.Я похож на вспышку оскала.Я ничего не хочу вспоминать.Не хочу больше ваших кораблей, ваших домов, ваших песен.Трупы в снегу, гноящиеся глаза матери – две звезды,снег и горечь во рту, золото Рейна в зубах…Я иду по высохшему дну моря, ввинчивая пружины под каблуки.Звезды пульсируют, как языки собак.Я держу ритм, puella, вот что главное – не сбиться с ритма.Заглядывай в бельма Смерти, но только не сбейся с ритма,потому что не властна над музыкой смерть, но сама становится ею.Я не умею жить, умирать тем более, все что умею,это не сбиться с ритма для тех других, что танцуют, как в пальцах бритва.Их немного, puella. – Она стояла рядом со львом, как на огне свеча,она раскрывалась, как двери, и складывалась, горяча,лев вился вокруг тебя – лампы косой нарез.Его зелен глаз, из пасти пчелы летят —голубые дюймы могил с глазами котят.Лев клубился вокруг тебя, как с причала в водувонзается тело, если видеть из-под воды —сад золотых объемов с перевернутой в немдевой в бикини, схваченной за ноги с монгольфьера слюды.Лев стоял вертикальным дирижаблем, покачиваясь от внутренней темноты.Ты уселась рядом с ним на высоконогое кресло.Я никогда не видал твоего лица.На ретине горячий мяч выступил, как циклоп —Сим… – метаморфоза бежит внутри меня водомеркой  —…плициссимус.Я понес на руках объем, где тело твое парило,лев распадался на пустого коня и дворца горящие окна.Я обвил тебя волосами и волоком ока,шея кончалась красным, и не понять, кто из нас Леда.Свет был Ледой, он выступал из собственного скелета.2Я рождаю тебя из пальца, как свечка,ты пляшешь, окутана ноготком и сном,я гоню вдоль ствола тебя – кванты и кварцы света,я тебя никогда не увижу, ты – пронзенная речка,инцеста блик между небом и провалившимся дном.Звезды ощупывают мне язык, как теченье – моржа.Лишь с золотом в правой руке левая невесома.Ты была как свет фар, выталкивающий задом из гаражафиат, удлиняясь, вернее – место его разлома,золотая с парящей царевной внутри баржа.Лицо твое увидать – дирижаблю в себя заглянутьили дому лопнуть окном вовнутрь в тиши.Я рождаю тебя из пяты, чтоб умерить прыть,чтоб свободней рухнули внутренние этажи.Я рискую тобой, как лампочкой под набирающим вес танком.Тридевятой бабочкой я летел,мускулистой пяденицей высоты,перепорхнут, трижды убит, лилов,как пустой вертолет тень несет, словно куст немоты.Я – зарытый ров.Волчья тень, скребущая брюхом теплей к земле,не стлалась ниже меня, приближающегося к тебе.Не убить мне лица, не увидеть, не выпрыгнуть на холмежуравлем; как хворост, себя не снести к избе,я тобой топорщусь, как небом удод на прицельной резьбе.Я скажу тебе, что такое любовь —пятнистое слово, длинноногое слово – жирафбежит по зеленой траве, высоченная бровь,ныряя сверху собой, как ночной батискаф,он из трубок рогов выдут в лампы, в вольфрам в облаках.Он облеплен собой, разбросанная галактикой кость;как дерево веткой – в шагах, не быстрей, растет,и куда б ни пришел он, все равно – ты там будешь гость.Запутан в скелет, как в малины плеть луноход —он с неба сгрызает держащий там смерть гвоздь.3В тишине он наступил, Юпитер.Я сам с себя сорвался, как с качелей.Бесшумным лесом рос мой покаянный плачи плыл, как айсберг или Кёльн в Сочельник —в луну, в пещеру, где стоит пастух.Тот, кто сказал, что даже Бог не вышелюбви, был тут, и сам был как собордля детских голосов и детских взглядов,и, выстроен из них, как из лучей,он голубь кровли – Божий и ничей [87].И я стоял в столбе утраченного весаи видел Пеликана, полного сердец[88], —он был как Парфенон, переступающий земли ногами,чтобы под ними не пропал птенец,и грудь свою клевал, и их кормил кусками.Из леса выходил Единорог,скакали дальние охотники гурьбой,и я тянулся легок и стоног,и взгляд его мне стал для пальцев свечкой,чтоб небо отогреть на лучик, на вершок, —я стал бы ангелом, овчиной и овечкой,как ангел зажигал себя костер…А Бог ронял, как виноград, кровавый поти по земле ладони распростер,собою Ад пересекая вброд.В трех фонарях как три мешка со снами тяжелы[89]!Как глубока звезда из-под земли,ребро холму как ближе, а не небу!Над языком не удержаться нёбу —Единорог прибит к охотой продырявленной Земле.И Ангел вширь костер, как зонтик, распростер.Внутри Единорога человек, как плод,на лбу Его кровавый пот.Мы внутрь вошли, и нас втянуло в рог,и в глубь небес взошел его водоворот.

Сатурн

1Мучительный обвод, заплаканное небо,кто пил тебя, и каплю, и глоток,кто ел твой чернозем и пористый, и клейкий,и череп зашивал дыханьем, как платок,тот брат губам и горлу – плач и флейта.Играя музыку овечью между строк,тот морю – дюйм, воде – вдова и лепта,кто землю стаптывал и синеву сберегдля кости лобовой, чей вереск и песоклишь будущих небес раствор и лепка.И тот выпрастываться небом смогв колодец звезд, украсив и украв,чья дева и сестра белеет рядом,как взбухший плачем радостным рукав,и ты в свой воздух-рог вошел ребром и взглядом.Копиркой смятой был твой синий плащ.Воронки неба нас сливали порознь,я рос, как хвощ, и замирал, как плач,я прорастал тобой, как черный хворост.Я имя выговаривал твое.И я лицо увидел и забыл —в нем Рейн бежал и плакали сады,ракушка Боттичелли в pocketbook,и Патриаршие, и все летел на звукконверта Гавриил из глины и слюды.В ничто, где были мы, есть память-забытье,оно, как вспыхнувшая, капнувшая кляксав затворе клацнувшего фотоаппарата,приподнимает черный свой костер —в нем Жанной д`Арк стоит, освещена, утрата.Она одна и есть все то, что не сгорит,подымет и споет голубо-жаркой флейтой,где червь губам не гость, а звука дюйм.Смерть красными губами говорит,а жизнь все шепчется листвой зелено-клейкой.2Планета птиц[90]. Здесь кончился язык.Остались имена и музыка. И именашли на четыре стороны, как плуг,и стягивались вновь в ребро-смычок —все, что распалось, пело здесь и было.И я расширился, не изменившись, в звездный глобус,разобран звездами, я врос и вырос сферой.Меня слова произнесли – звезда.И имя новое немого языкасебя произнесло – весло, вода.Я нижней кромкой резал хлеб могил.Глазами затекая в них, я был кротом и лезвием червя́,и пылью был стекла, где отражались мертвые, я былперстом слепым, что перебрасывает их теплона клен и на листву тактильную в прожилках.Я множил их. И я летел, как стаябесполых бабочек-строителей, что за ночь возведутсобор над Сеной и буксир виолончели.Они во мне порхали и синели,и оживляли кукол несвершенья.И я порхал, земля, к земле не прикасаясь.Они выстраивались мной то в G, то в Ch,                                     то в ветер, то в трамвай бульвара,и шли по сфере Симпла вверх, к поющим птицам,со всех сторон спускаясь в центр меня по спицам,и здесь стояли в имени моем.Косноязычьем оплетая мертвых,я знал, что так они восстанут, станут облаком и ветром,найдут свои, как звезды, имена и обрастут пыльцой.В них спали ангелы как куколки и куклы.С тех пор я ими стал, и кровь одна сквозь нас теперь бежит.И пели улицы, где воздух я согнулв себя подковой пульса, повторим.Червь тщился в ангеле над Римом умереть.Он рыл в себе ходы – конструктор синей тверди,но расширялся в ангела и Рим.3Сатурн расширился мной, как направляющий троссобакой времени, разбрасывающей следы,розой, разбросанной рок-н-роллом ниже колен в шипы,боком дельфина, отслоившимся от слюдылепестка, чтоб вернуться с водоворотом цветка на хвосте.Они пели, перебирая имена, как сердце крови длину —в круге пульсирующем серебрились птицы коленом в чулке.Она стоит у креста, Сама у Себя в плену,обвита рыданьем, как веслом кормовым в челнокегребец пополам с обвившей его рекой.Mater Dolorosa[91]стояла в себе самой,громыхал вместо ауры целлофан слюдяной,где Она растворялась локтем, щекой, луной,где Она, разломившись, стоит вертикальной рыбой немойс разорванной крестно, забывшей про все губой.«Се, сын Твой, жено. Вот Матерь твоя, ученик.» —так они пели. Я шел по земле, как кот и двойник,как нож по ножу и словно по морю плуг,я капсюлем был, свернувшимся в собственный звук —в черный и пятипалый крик.И я прыгнул с крыши, как пламенем, Сыном объят.Пели птицы в листве. В небо шли и дорога, и ров.Слышишь, тихо поют, слышишь, тише еще летят —это нимф имена, это сильфы креста, это кровь,из которой выпрыгивает левиафан, стекла мира волной серебря.К Тебе первой пришел. Слышишь, кони бегут,переулки пылью встают на пятнадцать минут,и проходят по ним те, кого никуда не зовут.Место стука – в дверях, место Бога – в тебе одном,выбеги из татуировки, не думай об остальном. —Пусть повиснут страшилища, рощи и город в сто иглнесвернувшимся куполом. Ты любил.Не перепутай трап и причал – это точно «Бигль»[92]стоит и качается, золотой,и, как Моби Дик, ты в себя перелит волной.

Небо звезд

1Как из ландшафта вырезанный силуэт,та, что утратил я, была, и в этот контур,как будто вынутый из ветра, я вошел,совпал, и, опрокинувшись на спину, как купальщик,лежал, запаян в зеркало, как в свет.И, выступив из двух сторон, я видел Землю —планеты шли внизу, как яблоки, попадавшие из кадыка:Венера, Марс, Меркурий, Зевс, Сатурнстояли словно в радуге фонтана.Я в сфере звезд качался водомеркой.Вибрируя на пленке натяженья,я видел берег тот, где пустоту над холкой быкзаполнил девой; иберийскую звезду,обкатанную морем – каждый бликзубаст, как волк, за кораблем Улисса.Кихота на медузе воздуха, Ясонасреди зубов дракона – все они землейспеклись в зрачке в соцветие и карту,и яблоко любви стучало о зрачок,и в черепе вращалось невесомо.Я тысячами вытеснял пространствапо форме девы той, что я утратил.Себя я выгреб в новый Геркуланум,и шел собой, и воздух девой ранил —упавшим телом корку наста.Я обхватил ее туловищем, как пригоршню бритв,я был разрезан воздухом, как пальмой.Она врастала ветвью в Гавриила,обветренная окарина лета —звук корнем шел на дно и шевелил могилы.Я оглянулся на поток из света,где я сражался с богом из стекла —дым шел наверх, как лебедь без весла,и, втиснут там в дым хвостовых лебяжьих,я в клюве здесь стоял, как в ампуле игла.2Ростральный Зевс щупает новизнукак она есть, перебирая синькойгла́за синьку небес, волну,брызг гуттаперчевую блесну,оснащенную жалом, освеженную линькой.Я, Симпл, вошел, как был, в простор неподвижных звезд —снастью и барком, парусом озаренья,пчелой, гудящей на 40-мильной высоте над Манхэттеном.Я вновь родился, завершая моствоздушных мышц, и плавал без движенья, —не тростником – в него гудящим атомом,недосягаем в воздухе захватанном.И череп лопнул мой Афиной, как стекловитрины, отраженное прикладом.Она рождалась, как веретено,наматывая на себя Адама-паука.Она лежала – звезд река. И девочка росла издалека.Осталось только то, что остаетсяот скакуна – лишь бег без глаз,и от лагуны – бриз да горсть гребка.И нежный череп цвел, как дирижабль в ночи иллюминатором,я начинал себя, как родники Валдая,в себя плодясь, с собой не совпадая,выравниваясь, множась и впадаяв свои движенья, волосы, шагии в руку с чашкой кофе на Тверской.Я заливался, словно в спутанный чулокнога, танцующая на поляне рок,и выбивался из своих могил,сцепляясь в скрепы черепа и жил.Тебя, как солью океан, прохватывает Словонасквозь, и ты садишься в «джип», чтоб слушать Баха,паря в салоне без ветвей и страха,без горсти света – пригоршнею праха.Puella, я есть ты без остального.3Крест стоит на горе, как дельфин на хвосте,вырвавший выпуклость из глубин.Все разошлись, а он тело еще излучал.Погребальная маска себя он венеция маски был,лицо го́ндолы, впененное в серебро гребка.Он сенбернар землей оброс ошейник,лепясь как ласточки гнездо со всех сторон,тем садом, что на линзе лег в очешник,он шел, вылепливая время, как гончар,назад, как рак, впадающий в себя.О заново дающийся объеми лиц, и лодок! Серебро, серебро со всех сторон.Напряжение Аталанты передается зеркалуприводным ремнем впадающей в яблоко мышцы —лев, перелившийся в москита.Река лепилась берегом. Охотникс собакой шел меж сосен и держал, перевернувшись,следами землю как атлант,и вился виноград струей подводной,развязывая лица нимф.Смерть с красной бабочкой вновь соберет «тойоту»,возобновит любовника и руль.Загустевал июль в из глаза контрабаса вынутую ноту —она текла квадратно, как пчела поленниц.Шел дождь и папоротник расщеплялся на слюдяные звездочки и сланец.Стучали фортки. Мельницы крутились.Кленовый лист сгущался из ладоней.И муравейник был замедленным прыжком дельфина.И пузырился в черной розе выстрела нарзанный Вертер.Шел караван по кончику травинки и кричал.Бежит осока, позвоночником сверкая,все взрывы мышц распределив поштучно,вбегая в воздух, без ребра графин —земля продавлена горошиной глазной. Ломоть Голгофы,ее надкусывает в воздухе дельфин.

Перводвигатель. Эмпирей

1Я иду, дурак, в колючем небе, я рву о забор штанину,над собой я стою и вижу свою середину —как сверкающий еж раскрутился, в колючки лицом вбежав,дрожу из сотни зеркал, на любой восхожу этаж,срываюсь не расплескавшейся розой вослед дельфину.Навстречу Вселенной шуты – звезды, Юпитер, бог,архангелы, муравьи, на сломанной ветке краб.Я бегу, как морская звезда – там-там! – в том месте, где дышит бык —он цел в перекрестье пяти дороги разнесен в меня на девяти ветрах.Я стою на конце веера, ты – на другом,как, расширившись следом, катер нас развел по реке.Нами небо себя сгребет, зарываясь лицомв имена причалов, в письмена воды, в уключину на чердаке,в мускул, завитый в белую розу гребком.Разнесен и сжат, я пульс твой считаю, шут.Херувим стоит, читая мою ладонь.Завивается небо в висок, как в ракушку шум,и от грифа ее я пошел струной на огонь,сияющий, как река в том месте, где пьет ее конь.Симплициссимус, я восходил к Огню —Он творил траву и никого не спас.Я был дождь и нуль, и я восходил к нулю.Я проваливался ступней в ангела у реки,и волосы мои несли в огонь мотыльки.Шум колеса я слышал там, за холмом,он отстоял от неба меня, как перстот бабочки. И между нами и ним в круговомдвижении Точки возвысился первый Крест —мы в этой ране стояли как пара звезд.Puella, я танцую, вскидывая рукинад пылью тела твоего – дорогой,из глаз и раковин ты смотришь, глубока.Шум Колеса растет, как вдох упругий,и, набежав, нас понесла река.2Времена единорогов и драконов миновали —часть леса они, часть тебя, Царства часть и рисунок буквы,не часть клоунады. Здесь, вдоль лазурной рекитекло их время. Серебряная кожа русалоквспыхивала, как зажигалка, брошенная в тростники.Здесь были они частью меня, это я их сюда принес.Они входили и выходили вместе с ударом сердца и возвращались назад;они вынимали ребро и расширялись за пляж, за плес;они стояли по берегам реки, сошедшие линиями руки.Они были беззвучные имена, которые я принес.Это они меня сюда привели, как заводит в поля стопа,где ветер прицельный перебирает с любовниками стога.Я выступаю дриадой в тиши, всплеском смеха, завитком и плечом из ствола.От меня шли колодцы света, как от пластинки платиновая река.В серебре мы летели рядом над рекою чудищ, над серебром богинь.Лепестки миндаля на синем. Уснувшая на суку сова.Боги, летящие в голубом между этажерками аэропланов;медленно заплывали в «боинги» боги, словно планктон.Русалка играет луной на 80-м этаже «Эмпайер-билдинг»,лепестки миндаля летят на купол, отраженный в воде. —От них тянутся сложные нити, их взглядом поймать —                                      как рукой траекторию светляка.с Дио́нисом-мальчиком сияет корабль среди моря, мачты лозой обвиты,матросы дельфинами прыгают, аквамарин всплывает, как субмарина,                                                               шевели́тся листвазелеными мембранами. Вспыхивающие траектории прядутнеразрушающиеся зеркала, нераспадающиеся облака.Ветвь миндаля, суженная Бога рука, неустанна, словно поэт ильгоршечник;ветра порыв, мерцая, бежит по нитям от лепестков, —балансировка пляжей и рощ возобновляется в другой точке,и мир играет волнами и родниками, отзываясьогнем сражений, зеленью глаз в ветвях.И никто никогда не владеет никем здесь, в воздухе серебристом.Я видел тебя без метафор – ты сама была превращенье,твое тело было тем безымянным, что ищешь в чащобе фонтанов                                                                       и вдруг находишь,я видел лицо твое, вырванное из глубин, как слюда,в синем кристалле я проходил, как цикада, сбалансированная морем,                                                                 возникшая из имени твоего.3И я повис между четырех раковин, я был всплеск,откуда они расходились, забирая виткомрастущий радиус, гуд перламутра и долготу небес.Я был йотой мира, его глотком,человекообразным моллюском расчетверенных слез.Их гул сходился в меня, и я лежалсобой от пят до виска на виске в четырех мирах,объятых метелью, как рассыпчатой буквой, скрижаль,и хлопья были архангелами в завитках,города их росли в снежинках, как числа в горах.Божья шла, расходясь от меня, метельна четыре конуса, снег таял, рождая блескрельсов, проросших дроком меж рыжих шпал,со станцией, куда поезд не приходил.Я видел кладбище времени в прибое могил,занавеску в окне на море, лайнер сквозь плющ,в солнце стену с аполлоном в разводах крыл.Расчетверен, я расходился в четырех набиравших звукпосейдоновых ртах, разбрызгивающих луч.Я был каплей дождя, сжатой тисками в хрящ.Кончилась жизнь. И я глаза перевелна ту, что стояла рядом, и встретил взгляд,и в нем была Мельница, загребающая облака, как мел,и родник на дне этих лазурных клятвказался Лицом, и я в черный зрачок вошел.Я пошел к Лицу, что всплывало ко мне в зрачке.Как яблоками, обрастая водоворотом мышц,я извивался, как Енисей на крючке,три Ангела Мельницы меня заключали в мысль.И я был чашей, стоящей, как ось – внутри.И в час, когда меня обвили немые сады, отзвучавших бабочек рой,и я корчился в темноте, как китобой языка,в роще смерти, поющей на языке цикад,в час угасания звезд – звездам, как буквой живой,губы Любви – «свершилось!»[93]проговорили мной.

Книга третья

Sanctus[94]

Земля

1Венецианская игрушка у тебя в руках – театр со снегом.Переверни – блеснет, соберутся под купол хлопья:ангелы и дельфины – старинная рифма просится в руки.Все, что было, в том числе твои плечи, – становится слепком.Истончаясь, лоб обхватывает пространство и ловитдельфина пленкой вакуумной упаковки; Sanctusвладеет исчезновением ангела и дельфина.Пленка держится дольше, но тоже уходит в август,как сон рядом с тающим льдом, чья серединанеуловима, если внутри оттаивает ундина.Sanctus владеет собой – единорогом, ничем не владеет он,                                                                      кроме Земли Святых.Матовые слепки – снежки пятипалого лбав теплом воздухе обрастают подробностями – хвостом или нимбом,крестом и костром для девы, прозрачным лимбом,который есть твое тело не вдалеке столба.Чашка кофе в баре. В руках игрушка со снегом.Бывший горком напротив с восковой Троицей у Мамре.Авраам – нелеп. Ты стоишь в костре —самолете, Жанна[95], балансируя, двигаешься ко мне —твой одноколесен конь, он завит в ракушку.Тебе Бог говорит простые вещи.Размотав сфинкса, найдешь под подушкой катушку,сквозь нее увидишь ангела, из ниток сошьешь рубашку.Время мне тягостно, как беременной, – говоришь солдатам.Я бы взял тебя в дирижабль, несущий распятие ждущей руке.Я сижу в баре с той, о которой мечтал трижды.Четыре стихии слепили ее, как раковину моллюск.Я Sanctus, и я плачу у костра,что вежды возносит к небу на ветке вишни,вросшей в череп Адама. И даль клубится, быстра.Господи, в этой рубашке я, Хи́рон,вымирал до девы, освещающей небо льдинам.Ров вырыт в ангеле дельфином,выпрыгивающем из его бутыли —сгущенья мест, где мы любили.2В муху падая, как в колодец, сгущается небо,прежде, чем сдаться, принимает формы медведя, волка и антилопы,но все кончается небом внутри изумрудной твари —Аттикой с парусами среди раздевшейся Каллиопыполета, разбежавшегося вдоль наклеенных полушарийнеба. И весит она теперь, как пуля,в которую впрессована жизнь роты.Тихий бриз колышет вьюнок на колонне – пусты Фермопилы.Чтобы то, чем пишется строчка, двойником заходило в гроты,вылей на голову золотые чернила.Бриз над холмами. Мрамор скамьипульсирует, как рысь в мешке, как девав перекрученном платье, обозначив коленку.Солнечные зайчики облепили колонну.Сядешь на мрамор – уйдешь под воду.Юность Европы галлов! Яйцо событий!Руки ее сквозят в аллее, как окнами поезд,она – вазелин, влитый в незримый эйдос[96].Раковина губ нестерпима, как сильный полюсмагнита, стягивающего в дугу солнечный хруст пейзажа.Рысь вьется флагом. Ангелы с инструментами —виола, мандолина, чембало, клавикордыне выявлены дешифровальной сеткой взгляда —кажутся фрагментами виллы, разрытой синью.В квадратах зренья – взвешенный сын Гермеса[97].Глаз – точка сборки. В нем золото Солнца                                    с переводной программой.Птицы щебечут – сойки, зяблики, воробьи.