Том 3. Проект Данте

Венера

1Она настала раньше, чем настала.Я встречал такое несколько раз, но думал, что ошибался —однажды, когда женский голос по телефону(голос матери) сказал, что убили человека. Человек был свят, и я догадалсязажечь свечу. Тогда – так вот настала смерть.Или жизнь. Здесь что-то замкнулось во времени,перевилось, рассоединилось, как клеммы. Сияющая круговерть,встроенная в событие, его сносила в море, как морской велосипед,только бесшумно лилась золотая вода вдоль лопасти и вдоль имени.Точно так же было и с Габриэль.С некоторых душ и жизней ангелы свершеньясматываются, как локон с бигудиили по спирали магнитное поле из места паденьяметеорита, которого не найти.Их чувствуешь раньше, чем могут произойти.Так, влетая в автомобиле в бетонную стенку на повороте,уже знаешь, что будешь жить, так, качнувшиськ губам, уже знаешь, что время остановится, как вода,схваченная параллелепипедом аквариума, и всегдатам будет золото рыбок и немота.Она настала раньше, чем настала,звезда Венера. И я спросил себя(не тогда, позже), глядя в бабочку, как в трельяж:– А сам ты когда настал? Фетида – твое начало?(Входя в нее и в себя корнями дерева, протыкающего этаж).Сейчас ли я настал, иль прежде, чем настал,я был уже, и я настал вне времени?Где точка та, где я настал ужесо всем, что есть, и почему она раскиданас другими точками меня по этажам творения?И кто, их грифелем соединив, в пространстве выразил Ахилла,изъяв меня из ниши Ничегодля всех мерцающей и сложной голограммой,из каждой точки ангелом поющимприцеленной, как лоб в кусте колючек?2Он на острове к нам подошел, певец Диотимы[20].Двоясь, наезжая сам на себя, как шляпа на лоб,он был полой раковиной, розовой и необратимой,поющей в ветре на ветке тутовника, но поворотпереливал ее в человека с раковиной в руке,что вливался в раковину на ветке.Так меняют освещение в дискотеке, переменяя пробки.В нем гудел целый пчелиный рой, он сказал: «Я был счастливтам, в башне. Скелет мой стал арматурой,взращивающей один и тот же цветок – точечную богиню.Потом все свернулось в почку, выкупанную в жидком азоте.Теперь мой черед раствориться с достигнутой в точке богинейв своей океанской крови». Я поклонился ему.Бабочка порхала, как узел, завязанный на водовороте.На поляне я встретил Колумба, как парус во тьму, недоступный уму,Александра, как выстрел из духового слона в Гималаи,Геракла, выныривающего из водоворота льва,и снова Фридриха[21], и он был теперь обитаем.Я встретил всех тех, кто шел внутри воздушного рва,загнанного атмосферой в баллон, развернутый вдоль маршрута.Так аквалангист, став пузырем, буравит глубь океана,жуть атмосфер пробивает ему муравьиный ход,как пузырек внутри игольчатого стакана,положенного на бок, пробивает бетонный дот,перерастая себя, как радиус мыльницы для урана,выстреливающий в небоскреб за пустыней и видимый со звезды.По поляне ходила рысь внутри своего вертикального глаза,как топ-модель на фоне черных качелей,уменьшаясь на дне, словно росла их вазаот встречного света, и роза сияла сразу из всех расщелин.3Она настала раньше[22], чем настала,я помню раковины веерную створку —навстречу жемчугу она собой врасталав ту нишу воздуха, что все же не способнабыла ее принять вовнутрь кристаллавоздушного сознанья. Легкий бризнес деву по лазури к берегам.Внутри нее сгущались семь миров,и отраженье, словно мальчик на качелях,перевернулось лбом высоким вниз.Мой мозг, принявший образ внутрь, отпрянул,как дирижабль от золотого гелия,и выступил, вибрируя, как свет,из черепа, схвативши образ гения[23],что столько лет меня хранил и песней и числом.И в нем он успокоился, как зренье,ветвящееся в родословной, начиная с Ноя,в рогах оленя. Бабочка со мнойвошла в метаморфозу, горяча.И линза взрезала состав мгновенья.Растянута, как субмарина красная зажимами,над плотью океана встала линза(так мне казалось) и, как схема светаиз школьного учебника, капризноиз одного два вынесла предмета.Связав единым центром два водоворота,она тянула бабочку и Афродиту,перевернувшись, влиться в точку схода,в самих себя, – и сквозь затылок выбил третий глазво лбу моем Единорог, как взрыв – алмаз.И я увидел девочку в цветах,и в ней – себя. Виденье расчленилосьна все, что мир узнал о красоте.Но я вобрал лишь то, что мне открылось.И мы взлетели к огненной Звезде.

Солнце

1В черном кубе без ребер ходят, словно часы, эти живые звезды.Держатся за руки, переговариваются, некоторых я уже виделв детстве, но думал, что это дети, что это веслаторчат из неба над огородом на склоне,и гребок завивался во льва в короне.Мы летели вдоль черного ствола, я оглянулся —внизу под нами сияла Земля, как синий зрачок.Я увидел, как в нем отразилсяАхилл и бабочка у вытянутого мизинца,как в зеркальце обратного вида зажигалки щелчок.Я становился другим – что-то случилось со сборкой.Так вместо паспорта на груди находишь иллюминатор.Или сидишь в Барселоне, пьешь брудершафт с Колумбоми не помнишь по имени ни одной точки прибоя,но знаешь, что благодать их связала в свитер.У зеркала и объектива кто-то всегда умирает:не может быть двух равных улиток – удвоение вынимаетодну из другой, черпая, как ведром, слайд за слайдом с глади колодца,разнося ее по иным точкам,пока спираль – улитки? волос? – обессилев, не разовьется.Я пролетал внутри подброшенных Вавилонских баранок —начаток, моллюск, сгусток слизи и мысли – внутрисобственного скелета, разошедшегося по швам во все стороны света.Это и была та смерть, когда в зеркало заводи заныривает подранок,распределяясь по зазеркальным бильярдным шарам воды. —Когда пуля, зависнув между охотником и фазаном,втягивает в себя ружье, охотника и пейзаж,как улитка рулетки свой же язык, или – стакан с нарзаномзагоняет в любой пузырек звезду, карусель, гаражи тебя самого, разбросанного по тысячам колбочек пустоты океаном.В эту секунду Смерти не я позвал Афродиту, а ты.Ахилл без имени был змеей, обнимая богиню.Только это и есть объятье по всей длине —образуя тоннель внутри и свитый цилиндр вовне,и спираль, и скважина осязают яблоко красоты как живую глину.2Сквозь этот лабиринт внутри змеи пройдя,мы вышли в музыку, сломивши некий лед.Мы были в центре мира, если тот,разбросанный по капелькам дождя,сложить в гармонию и колесу дать ход.Играл с ребенком лев. В бок дирижаблястучался лавр. Мы были в центре Солнца,и бабочка, как солнечная капля,застыла в нем, горя огнем,совпав, мигая, с розой и крестом.Здесь Аполлон царит и Вечный Вакх. К нам близкотот подошел, кто созидал Светило, как и все,кто были здесь. Он походил на винограда кисть[24],когда она разбросано парити собирается то в Филоктета, то в прибой Итаки,и в каждой ягоде цел Ад и Рай. И тот,кто запустил их, как часы развинченные —он, распадаясь, был внутри пустот:внутри и вне, словно военный флотво время битвы – трюмом, дымом, парусом.Он все уравновесил и стоял внутривсех солнечных дорог. И над ручьем был Бахсреди детей и ангелов и Смерти,с лицом, возвышенным верховною звездой,и исчезающей, когда его касалась.Я видел автора «Зангези»[25]и того,кто вырастил над головой не волосы, а Гамлета[26];в щель заглянувшего кириллицы фуганкаи стружкой завиваясь, словно кровью,танцующего в Царском среди парка[27].Тут будет тот, кто целовал морскую,звезду – учитель, нас расколдовавший[28],и тот, в холмы, словно в верблюда легший,в зрачка ушко́ поющий луч поймавший[29].3И тек Гомер ручьем с тенистым берегом,глубок и мелок, и сказал, что внутрь глазногообвода, как в прозрачный шар пятеркою,уперся человек – миров и дней основа;что между раной и звездой – длина меча в руке.Он был обкатан солнцем вдольво всю длину, как колесом дорога к Дельфам.Он тек внутри и улыбался эльфам,двумя дельфинами в прыжке росли глаза,чулками вывернуты внутрь от внутреннего бега.Мне бабочка сказала: ты забыл.Но я уже запел с травою Аве,не называя имени Того,Кто создал эти небеса и травыи право дал не называть Его.Она порхала между двух зеркал.И я увидел то кафе над морем с ангелом и яхтой,что столько раз пытался выколотить, словно трубку, на бумагу,но каждый раз каспийским эмбриономоно сворачивалось и теряло влагу.И я упал в ручей. И он меня обтек.И бабочка мне села на висок.Я удлинялся жестом, словно водоросль;перебирая струи райские воды, как волосы,я рыл внутри ее все новые ходы.Я вырыл букву G и букву О,себя перебирая, словно ворох жидкого белья.Я внутрь воды вошел сознаньем Солнца,усилившем мне руки, как поля,и где тоннель входил в тоннель, там был язык,шершавый, звонкий, словно край ракушки,общепленный и красный, как стекло,с него текло, звезда сострагивала стружки,пока не вытянулась водоросль в собор,что вырос мной, как кипарис из зева пушки.

Марс

1Велосипедным насосом,выдавливающим свой объем из себя,от Солнца летит Ахилл, сопровождаемый народомахиллов, вытесненных из пространства:от Солнца до Ахилла – лишь Ахилл.Я их чеканил, множил и плодил.Любой твой вытесненный жест сохранен,когда ты вытесняешь воду Леты,наполнившей вторым потопом мир.Звук, вытеснивший воду Леты, – ты.Колючей проволокой виснет с небападение Икара в звездах жестов.Нет кроме человека ничего.Он множится, словно разбитый градусник,засеивая ртутью хор блаженства,чтоб слиться воедино. Ветерокприносит запах человека, даже еслитам, в роще, бог. Летучий Сведенборг,парик завивший в мозга патронташ,вложил в ребро Творца – Адама карандаш.Я оглянулся, как на жизнь свою,на сердце мира, средоточье света,где взгляд ловил мужской и женский лик.К нему сходились все дороги света —по форме сердца свернут был родник.Оно вдыхало мир и выдыхало мир,как средоточье внутреннего человека.И я размазался, как фосфор светлячка,вдоль всех планет, их заменив собой —ритмично-нежной глиной световой.Я дальше в космос уходил, как выворачивается чулок.но в основании не бублик – силуэт.Он уменьшался и внедрялся, словно рог,что целит острием за хор планет:был бабочкой Единорог согрет.2Я вывернулся в полость без конца,как человек-тоннель, уткнувшись осминожьим щупомтуда, где стал опять Ахиллом силы,войдя в песок обводами лица,на марсианской отмели став шлюпом.Воздушные я угадал могилынад флотом, бившимся у мыса с буквой А —приводит их Арес, как связку дирижаблей,чтоб перелить убитого, как в термос,и принимает форму тела высота.Я видел лица, прекрасные, похожие на трагические маски,забывшие о правде, но обросшие, как перламутром,радужным кустом эмоций, и воздуха нарывы – тела мышцы,что, вытеснены внутренней Лаурой[30],свиваются в Мальштрем клубков и крови.О, как любил я голубой залив без крови!И парус по нему, как бабочка на мраморе под солнцем!Я видел бой из тысяч точек зренья:солдата – раны изнутри и раны изнутри – себя,и хор планет над мачтой теплой и щелистой.Себя – смотрящего на битву раны изнутри,зашитым в мясо бриллиантом махараджи.Я видел сам себя из кровяных телец, из стебля ландыша,что цвел на берегу. И стрекозы Кумранглаз выдувал над боем воспаленной гландой.Глаз краба видит глаз. И человек с галеры человекас галеры. Битва топчется на месте на точечных восьминогах, смещаясь вправо, влево целиком.И зрение мое, как разветвленье рек,мелеющих от взятого горстьми.И трещина, бесшумно, словно ужас,бежит, надламывая воздух с парусами, лицами и веслами —землетрясенья пропастью по площади, надламывая воздуха стекло,и битвы плоть раскалывается, и, пронизанная осами,уходит вверх и вниз, а между – черный ветер.3Я иду по саду с вросшими в небо белыми парусами.Остовы кораблей, превращенные в усадебные конюшни,пускают корни и выпрастывают ветви в ветер.Никого на липовой аллее, никого под солнечными часами —ныряльщик и его отраженье съели друг друга.Листья шуршат под ногой, загнутые удержатьнебо в ладони, как раковина шум моря.Павлиноглазка светится четырьмя глазами, дрожит, как печатьво влажном глазу. Раскрытая поравоздуха поднимает к нему на лифте статую Афродиты.Воздух колок рисунком матросов, падающих, кричащих,танцующих, тонких, как ленточка, топких, как зренье.Листья летят, как души сухие чашек,матросы играют с листьями в озаренье.Хрустнет лист в тишине – и Ганг на ступню мелеет.Террасы, пруды, заросшие ряской, пионерский лагерьв бурьяне – фундамент для будущих башен Стерна.Церковь Троицы – органика без Гауди.Листья хранят, как сжатый снег, отпечатки зренья —то, что в пригоршню раковины уложилось, что разжалось в груди.Ни души – туман над шлагбаумом, словно с размаху ломом по гипсу.Тихо яблоки падают – все, что осталось здесь от гнедого,конюшен, колонн, галерей, от всего остального.Где-то муха жужжит, зажатая воздухом в клипсу.Все – внутри мышцы Марса, прозрачного и безмерного.Нет у силы границ, океан – аквариум без ребра.Вдоль дорожки в листьях, к океану смещаясь, Бунин Иван танцует аллеей.В воздухе медь оркестра, развевается вальс из беседки.Во фраке, с бородкой, задевая манжетой воздушные шахматы, клетки.Бунин Иван в петлях вальса в снегу тает вместе с аллеей.Распускается воздуха мулине.Человек, превращенный в вальс, превращает петлив звенья выдохов, в дирижабли, скорлупы, кочующие во снек ангельской гранд-опера. Пахнет платок во сне.Бунин Иван танцует вальс в собственной глубине.

Юпитер

1Здесь, на этой звезде, в ручьяхя разошелся сам, как звезда, разбросав по протокамотраженья: мертвого солдата в мертвых лучахпожара, водолаза, вошедшего в кокон,сваи в ракушках, голубя между окон.Я усадил бабочку в кресло с витыми ножками,она раскрыла себя – две палитры в разводах сразу,с двумя отверстиями для большого,как тазовая кость прозрачной Галатеи.Я ждал, что плоть ее созреет, словно яблоко.Оса пронзила два кольца – мигнула девой бабочка.Грохнула перекидная рельса стрелкой времени.В глазу моем ты полоскалась – фотографическая карточка, пачкаумершей балерины – ночь тебя обдувала, как вентилятор.Вместе с тобой пятном дыханья я сходил со зрачка.Но в мой зрачок уже вплелось лицовоздушной нежной раковиной, виноградоми детским торжествующим участьем,лицо, лицо, я имя позабыл.И вновь я Гектора гоню вдоль стен,переливаясь сразу в двух дельфинов,глядящих из соленых двух могил,играя в мяч отрывистого бега,где створкой красной грецкого орехаполуоткрыт, растет, как парус, нежный мозги затопляет землю Илионавоздушной плотью и стеклянным плачем,расплавленным, встающим на колени между звезд.И хор светил, как богомол зеленый,берет на руки слог, что все мы прячем.Какие имена ему открылись?С тех пор как умерли они – мучительное косноязычьеодно способно вещи ощутить,подобно мавру зрения Гомеру,идущему перстом сквозь лабиринт медузы.2Как апельсиновый разрез она летела —то колесом в лучах, то дольками дельфинов,то солнцем и монетой, то ределаи в завиток закручивалась львиный,дрожащий, словно прорези альта.Сюда дошедших приманила высотазвезды, чье имя Хэсед[31], состраданье.Здесь Бёме[32]вновь постиг свои сияньяи стал сияньем сам. Тереза[33], Сан-Хуан[34]и Юлия из Нордвича[35], Клайв Льюис[36]и мать Мария[37]– я их узнавал.Но шел, словно медведь через туман,мой взгляд – клубился он и буксовал,как выпадающий из тела пульсиль винт моторки, вздернутый волной.Я со святыней рядом – был чужой.Свой мрак с собой приносишь, как рюкзак,и мимо арки золотойидешь по Лондону в туманах и тузахв глазах плывущих черных черепах.Я бегу золотым пляжем, Ахилл, догоняющий черепаху,в которой, словно в кордовой модели, играющей на тросе,все, что любил, гудит, творится и блестит со страху —то сам ты, вынесенный из себя отросток,Несс[38]в эту розу закатал свою рубаху.Кальмар вытягивает щупальце с зеркальцем —с черепахой, в которой бьется твое пересаженное сердце.Я иду на охоту с карабином на буйвола и антилопу,я бегу с вытянутой рукой за шаровым облачком перца,я всасываюсь сквозняком в убегающую Каллиопу[39].Ахилл, догоняющий бабочку, бежит по пляжу.Меня изменяет бег, а ей глаза удлиняет.Я, словно солнечный конь, зажимаю сердечную нишу.Она, как пятак, в золотой разрез залетает,и я разбиваю черепаху-копилку с солнцем внутри и вижу —3Она сидела в голубом и алом —ракушка на возвышенном штативе,и волосы с горящим в них коралломЗефир, как золотое сердце, развевал,и паутина тишины от мочки шла до солнца[40].Я был окутан белизной, я врос в кристалл,что лопнул, передав свою прозрачностьлучам, в которых я купался и сиял.Ахилл-единорог, ахилл-Христос,я вплыл в свой рог, как в челн, ища заречность.А за лопатками таился Вифлеем,шмель Иерусалима, тополь Трои,пожар Александрии, скрип трирем,и все тянулось в рог, чтоб быть тобою,чтоб стать тобой и мной, не частью – всем.Лазурь татуировки на боках,от херувимов огненные скобы,я был убит, и я ушел из гроба,и я к тебе пришел, весь в облаках,я завершен тобой, как рощей глобус.Он опустился на колени – ты,не двигаясь, смещаешься, как глобус,сменяешь, не меняясь, все черты,ты, дева-бабочка, двоясь, как лопасть,и роют света лабиринт кроты.Как дирижабль, в себе рождаешь рог.Вращаешься вокруг – в тебе стоят планеты.И карий глаз на пляж из ситца лег.Ты розой, вложенной в себя, в глазу согрета,я, как москит над Прагой, одинок.Я в этой точке внутренней иглойнесу весь мир, кружа его собой,как компас, яблоко, играющий алмаз.Я у колен из снега – гобелен: Единорог, тобой в последний разв звезды колодец брошенный из глаз.

Сатурн

1И мы взошли на золотой Сатурн.Он спал в моем мизинце до сих пори обнимал теперь, как краб, семь остальныхпланет и сфер и, миновав подушечки узор,с самим собой он слился, как костер.Как мух в щели́, я бился в шкуре цикады.Я видел скрипача, выросшего, как свеча,качнувшегося надо мной огненной головой, —его четыре плеча подпирали скрипку, и он ходил, как живойводоворот на четыре стороны света передо мной, —чтоб мог я созерцать то, что могло открыться,тем грубым духом, полным нефти и буксиров,каналов Амстердама, Петербурга,всех в серебре почти животных случек,когда рука, как лампа, серебритсяи повисает жест ее, как птица,над нефтью, и каналом, и мостом,срывается и вдаль летит, покинув,как перстень… грубым духом, что так плакал,Патрокла хороня, огня считая волны.Тем духом, что повис из снежных окон,как ангел жестяной над ртутной водкой,над рыжей головой, как нимб иль кокон,кружась в снегу, как шаткий дирижабль,и позже, над коленями серебряными……Мне словно диски вырвали из жабр.Ахилл, перевернувшись, как форель,пошел к Земле. Но тот, кто оставалсяздесь, рядом с бабочкой, дыханьем прикасалсяк Звезде, откуда новый дух дышал.И, как с разгона выскочит на мельмоторка, задирая нос, кренясь,и бьет ее волна – возник Вергилий.Он был в волне Земли, но протянулсямеж урной и звездой – гирляндой лилий.2Ее несли четыре льва крылатыхи ласточка[41]. Она была, как дирижабль в насечках,завернута и выкупана в солнце.Они несли ее в сплошном сейчас.В сплошном везде – есть яблоко такое.Внутри него рука становится золотой.Разбегаясь, оно сжимает тебя до точки,откуда ангел говорит с тобой,внедряя в ухо звездочки и колечки.И ты расширяешься в кокон, вибрирующей струной.Она лежала, словно карта мира,из золота рожденная Кибела,распространяя волны наготы,в равноапостольные заключая силуэтыи жизнь, и изумрудно-женственную Еву.И я, Ахилл, в лесах ловивший львов,богиней вскормленный и углядевший в небе,как в карте свернутой, тот мыс, где я родился,куда уйду, присутствовавший на массовых расстрелахникогда не со стороны залпа; нищенствующий и подающий,я созерцал ее достойно, словно собственную душув миг мужественной смерти. Я узналее лицо – она меня не выше.Но и не ниже – мать не ниже сына,но в зеркале растает, как кристалл.Не ты ль, Ахилл, идешь аллеей кипарисов,от тела уходя, что держит в левой зеркало,а в правой – шприц? таблетки? пистолет?Душа блестит, как выпавшая линза, —какой вместит, тот и захватишь свет.Она была разнесена по карте.Она меня дразнила наготой.Она была, как лев, но переброшенный в изображенье лебедя.Она была расколота по кнопкам,в ней голубь трепетал и Дух пребыл Святой.3Небо звезд мы разнесли, как пчелы,узором на подушечках тактильных —вот золотая пролетит в метро, вот в супермаркете.Так тысяча слепцов слона, облитого из шланга,разносят по Москве нательнои испаряют с пальцев. Кто их сложит?Я атлас звездный разношу на пальцах,на колбочках глазных, как бабочкину пыль,его развозят спины львов и лошадь,и в череп врос, как свет в метро, ковыль.Но небо – целокупно, хоть и разбрелось по человекам.Оно и сложится, и побежит как куполи небо мысли – по плечам, по векам,соединяясь в ласточкины швы,раскрошенные в райское блаженство.Его б – собрать, не мучаясь, сейчас,каких бы птиц мы на ладонь сманили!Уж те, с которыми вчера играл трамвай,сегодня не поют, и небо, как медуза,все тычется в глаза и обжигает их.Я спарываю с пальцев деньги и чужие двери.Я оставляю им лишь неба осязанье.Как пчелы, мы летим вокруг Москвы-Кибелы,Земли-Кибелы и в одно касаньепередаем друг другу жар потери.Здесь, на Сатурне, вырыт холм воздушный,он отражается внизу, как черепаха.Кто прикоснется пальцем, тот узнает,какая неба часть сегодня плачет здесь,рождая из груди весь небосвод от страха.Я, Ахиллес, я вижу световую нить,что тянут мириады ангелов из глаз,чтоб Крест и женское лицо соединить,сквозь лопасть Татлина оно глядит на Крест, на всех из нас,и небу плыть в ее глазах, и небу плыть.

Небо звезд

1Они горели неподвижно, словно все,кого любил хоть раз, стояли здесь,как порт в иллюминаторах. В голубизнеони стояли, заключив тебя в глаза,как прежде ты их заключал, ты, мальчик из стекла.И собранный внутри тебя корабльс живыми плавниками и парусом морозным, колким,развернутый по сфере изнутри,разреженностью вынутый, как створка, – загустели плыл вовне средь звезд, как рой из игл.Он внешний был теперь скелет Тристану,и как колодцем из лучей тот им оброс вокруг,Изольдой в этом коконе рождаясь,Изольдой-розой, что росла из игл,их проходя, как свет чулок, без крови.И в этих схватках из родильных игл он плавал в звездах,блаженный он, Тристан, блаженный.Ты выпил зелье то, что начинает мир и завершает.Он был, как воздухбогов, передающих все дыханье в поцелуе.И мы вступили в Рай, войдя за ним,что разнесен был на звезду за городомсветлее жгущегося из плюща плеча —и Грецию ветвистую над воротомкрылатого, как пение, плаща. —И Грецию, которой был Ахилл,что море все ощупал в синеве,оставив в нем ладони растопыренные,большие, малые, которыми искалк ней входа сквозь стекло, свой полуостров грея.Он разнесен был на осенний глаз Фетидыи рот аквамариновый, на Диониса,фарфор и ласточку – по разным стенкам зала,но разнесенности ему недоставало,и он сгустился в конус кипариса.2Здесь первое рождается озарение,как шар золотой в ознобе;плывет лодка с землей по воздуху,из нее лепится то, чего не было:губы, скула, финифть век, ветер набережной.То, что потом ты встретишь,ты вылепливаешь это здесь, став богом однаждывнутри бога, и не понять, чье сердцебьется в вас, кто больше благоговеет, свят,кто из кого лепит, кто из какой жаждырождает колодец, стакан воды в кафе над рекой.В кого погружаешь руки, и он превращается в голубяс россыпью капилляров, а ты, как хилер слепой[42],ходишь на четыре стороны, от зрения золотой,с подковами слов под языком, с виноградом свирели за веком?Ты знал это на Земле, когда сгущалсяиз собственных с Богом усилий, как выдох – в часы.Когда мир говорил с тобой на языке цикад,а дыханье узилось, выдувая бесшумную рифму во всю длину строчки,ты в небе загустевал синим панцирем океанаи снова перекидывался в верхнюю колбу песчаных часов.А первый человек – сам из себя он рос,как сводчатый собор из точки приложенья взгляда.В глазах его кусты вселенных, все в колибри,он легче, чем младенец до зачатья.Адам блаженной полноты[43],меж рук летают цеппелины и планеты,у ног трава шумит – в ней спят поэтыи трубадуры, и драконы, и сады,и руки, как кроты, ломают света яблоки под глиной.Он был невидим. Мир его обнаруживал,как айсберг трещину, становясь двумя.Он был внутри всего, его клевал фазан и шмель обезоруживал,им тешился Парис, Елену ставя в позу Пасифаи.Он был Христос. И он был я.3Как стекло второпях срывается с лампы,хрустит осколками под ногой, когда зажигаешь фитильи ставишь новый – и видишь в каждом осколке, равно —удалена, сияет лампа, что ты разбил, цела,пристегнута и внедрена любым фрагментом стекла, —так лес Ахиллов пристегнут к Адаму небес,к Ахиллу небес – разотри Ахилла дотла,выбрось глаза и жабры и вырви вес,раскидай, как Ганди, пеплом выше орла —человек распадается только на человека.Лишь умножаясь, горит небесный Адам!И йота пепла и капля Гангазаключают махатму[44], восставшего теменем к Богу.Я вижу на пляже Ахилла-подранканогой на песке и виском к небесам.Звезды в черепе, как лед в фужере, я протянут оттуда —лыжник – от осечки в висок до костра и до домалыжней-позвонком, разбросавшим попарно грудывоздушных рук себя вокруг. Я совпал. Я омут,в котором светится небо и ломается бабочка.Внизу берега и прибой. Бирюза и лазурь.Я танцую на пляже, головой прислоненный к Богу,невесом в магнитных рогатках надо лбами косуль.Я вынут из обихода.Я белое зеркало вознесшегося кашалота.Мухой на кончике сверхзвукового хлыстая разрываюсь в прозрачность и тишину.Я иду оглушительным щелчком от лицадо пяты, упершейся в раненую волну.Я пью себя из пяты Галатеи.Дурак-Ахилл, ведом фантомом Рая —перемещающейся башней, чья длиназеркальна и песчанна, и, вбираябыка, орла, льва, человека, замираяво мне, ведет меня постигнуть Имена.