Том 3. Проект Данте

Перводвигатель. Эмпирей

1Херувим прошел, как смерть стекла,смерч с лицом орла и человека,быка и льва. Он плакал и пылали, повалившись, побежал аркадой —скелетом утки в тяге и переменчивой дорожкой домино.Тогда во мне зажегся Первый Свет.Был бел ягненок райского холма —моток движений дирижерской палочки,в глазах глухого раскаленной до бела,и он грозил, как золотом корма.Он в Точке был, откуда вышел Свет.Он превышал ее, но был внутри,вне лодки времени, вне устрицы пространства.К нему всходила устрица планет,и он, ей восходя, спускался.Он был в подвижном неподвижный свет.И я собрал свой дух, как бритвы в горсть,и побежал, как пролитое молоко,рисуя Моби Дика нерв и кость,и я собой разросся высоко.Старое танго виснет, дребезжа,и пахнет морем и дюшесом, и «Москвой» —над морем дождь, как в лузе гроздь ежа,и Эва у зеркал, прическу вороша,с ландшафтом Моны Лизы за спиной.Когда виском стоял я у Венца[45],тогда? сейчас? – я был завит в одно,в конце сверла раскрытое окно,в спиралях восходил я в Эмпирей,и там как продолжение лицаувидел я синиц и снегирей —Франциска[46], Александра[47]и Луку[48],и вновь Терезу[49], Павла[50], Серафима[51].Шел лось. И на рогах держал Луну.Не знаю как. И непроизносимо.2Нас рассасывает земля, но небо накапливает нас.Я иду в блестящем плаще, глаза коромыслом, брючину рвет собака[52].Я таю костью во времени, я вкладываю весв небо мыслей, запуская свои самолеты любви – бабочки нас.Я перебрасываюсь туда, где меня нет, чтоб сильнее быть здесь.Я стою у начала движенья, в точке покоя,вознесенный в лифте молитвы бабочкой благодати.Я вглядываюсь в нее – история за спиной,как термитник шевелится – я могу ее изменить.Мускул глаза меняет ход миллионнолетнего фильма.Я стою на зеленой поляне, овальное зеркало блещет(у прабабки было такое) в моей руке.Оно – точка схождения водоворота вещи,сжимая ее психею до Имени в кулаке.Мир закручен в Него и отжат бельем классической речи.В этом овале – роща, Единорог,Человек у Галилейского моря с первой звездой —человек человеком идущий, чтоб стать человеком, как тот человек,который есть Бог. Человек, заступивший порог,танцующий на песке меж галатеей и высотой.Влетев вместе с бабочкой в зеркало, откуда – мир,я становлюсь бабочкой, она – Ахиллом.Мелькнув коленями яблок белей, не весит в руках ничего.Я, как нож осиянный, парю внутри воздушной могилы,рождаю галатею из сердца – финкой, рукояткой ее.Инцест для бабочки, любовник крыльев– она обливается девственностью, как румянцем —внутри нее стоит заколка неба, глазурь, солнцеловка, коралл.Мы переключены на небо, над которым богам не смеяться.Его колеблет Нарвал.Нас с тобой выбьет любая капляна асфальте, реке, на яхте, идущей в ночь,как медаль, от которой отделена ее держащая в клюве цапля,стоящая, как собор над рекой, с уходящим прочьбуксиром. И слизывает с этой каплей Бога юдоли дочь.3Я думал, что догнал, но ты обогнала мизинец.В мускульном небе с перехваченным бицепсом скрипки-твердитвоим дюймом можно соединить встречу Сикстинских перстовв воздухе Бога, в облаке человека. Мы летели в сияющей круговерти.И звезды из-за спины – смотрели в мое лицо.Девять сфер, что мы миновали,вставали в зеркале кометой над асканийской каменной бабой,расширяясь водоворотом, направленным взрывомна тебя, вырванного драгойсо дна, перелитого в золото новых ребер, и ты был ямой.И я пошел наклонной башней вдоль степис остатками городов, черепков, самолетов, мельниц,я был ступней в колготах фиалковой любви,как голубь неба среди нервных колокольцев,но черный шел водоворот в крови.Как сталагмит на роликах, я былпод новым небом в жажде сталактита.Я был, как лес, настроенный на дымв глазу кота, что цвел в зрачке Хариты,и тот, ворвавшись в глаз быка, застыл.Как гений роликов с балансом над мизинцем,под небом отраженья с золотойя плыл монеткой в свечку вросшим принцем,растущий жестом, как нарвалом китобой,и Бог из бездны говорил со мной.И Имя мне ощупало язык.И я рванулся вверх. И мой двойниктянул свой палец к моему вниз головой,меж двух перстов горел огонь двойной —двух бабочек крутящийся родник.И путь, что я прошел, меня разжал дугой,и, застонав, словно гимнаст с трамплина,воронкой нижней я взошел к другой —небесной. Бабочки совпали, словно имялюбви. И в нем я слился сам с собой.

Книга вторая

Passion[53]

Земля

1Река роняет в себя бархатные глаза —когда нет над ней никого, она смотрит сама.Утреннее солнце, как сразу все точки воздуха накрывшая стрекоза,сажает округу на воздух у подножья холма,где Симплициссимус[54]вонзил колено в гальку.В дорогу он вдет, как муха в восьмерку вибраций.С ангелом схватку найти, пузырящий ее истоквозможно лишь спицам жестов, разошедшихся небом, —сходясь, они вяжут внизу бицепсы, пальцы, висок,мышцы бедер, кольца волос, красное нёбо, кожумотоциклетной куртки, «Дукатти», бороздящий асфальт,Симплициссимуса, забывшего про стон блаженства,забывшего про тенор мельниц, про альтручьев, забывшего про все, кроме расколотого жеста.Симплициссимус борется со стеклянным ангелом на каменистой косе.Подвешен за волосы к воздуху дирижаблями,он нападает, не прикасаясь к росе пятой,ступни болтаются, как у повешенного над свечой.Он вламывается в стекло отраженьем цапли,одевает двойника на себя, как речку, рывком.В кафе под Адлером я, Симпл, рядом с девой, пахнущей Kenzo,уткнувшись лбом в прозрачную пластмассу,следя за пузырящимся нарзаном,где в каждом пузырьке мое лицобежит наверх, чтоб, лопнув, влиться в пусторебрый воздух.Мы дышим – лицами. Я дерево, разросшееся, как атлетна берегу реки, – на каждой ветке шелестит цветок из Симпла.Но если их вложить в глазницу Бога, как матрешку,то, может быть, взойдет то древо-человек,просвеченный рассветным взглядом Бога.Он есть во мне, меня он окружает,как Иова синее ущелье-крокодил,и фас его затылок созерцаетс подковы глобуса – небесных Фермопил,и ось, пройдя меня насквозь, пронзает втулку мира.2Я стою на земле, где владыка – гном,где ундины играют в снежки и дают напиться,саламандра спирт зажигает и пляшет в нем,где эльф подставляет стеклянную рельсу под птицу, —и все подсвечено, как бег Аталанты, огнем.Задуй свечку-бабочку в фундаменте башни – твореньеоткатится колесом сломавшейся тачки, ли́цаметнутся от ног твоих, вошедших в ручей.…Это край мельниц, похожих на бутсу хавбека,на руку над сеткой, вместе – на homo ludens[55].Птицы поют из всех скважин, из всех свечей.Я иду, на себя охотник, со змеей, заряженной в копчик,целюсь оком в звезду – в след затекает жижа.Я состою из лестниц и путей,и землю я леплю ногами, как мартышка.Прозрачной осенью расколотых, как звук ореха, листьевиз черепа в тиши и сини выходит дева и идет в пяту —ее сквозь собственную вижу наготу,и смерти я учусь у мизерных подземных голубей,что из-за глаза выманил Орфей, как крыс.…Навстречу мне он в мельничном краю[56]шел, словно поезд, повторявшийся вагоном.Он прорывал собой все новые ходы,буравя воздух плотностью и пяткой,и тот рос горками, как будто от крота.Он был пружиною в избытке, и витокхотелось вжать в виток, чтоб стало меньше,чтоб только ободок остался вещис бегущей стрелкой. «Я не дал напитьсяТому, кто нес свой брус на Гору Скорби», —сказал мне Вечный жид. – «Я на бегувсе грежу маткой и гнездом, зародыш,и след ступни наполню, перегнувшись,и в пятипалую утробу затеку —удар гвоздя запечатлеет вкладыш».3Я плыву по воздуху в нарзанной бутылке, Симплициссимус,ветвлюсь ручьем каменистой косы, гомункулус,протыкаю реторту мачтами рук и ног,завязываюсь в почки пороховыми клубами дыма,разлетаюсь ядрами зрения из теплых темниц черепа.Я витающий мозг, выращенная мысль.Через соломинку себя я выдувал, сражающегося на берегу,я был там яблоком на черном и плоском снегу,выстрелом колбы в мозг Левиафана,играющего уключиной с расплющенным лбом океана.Я в про́клятой роще рук иду, льняных, горящих,царапающих небо, мыслью собственной одет,мой каждый жест завинчен раковиной утри разлетается, упав, на перламутр,и в пять пустот уходит, как кастет.Я рожаю буквы из-под языка – они движутся за глаза,как рыбки аквариума, и не заплыть вовне,я полон мгновенным золотом, как гроза.Где та, что сложит в слово однажды буквы во мне? —Тепло ее рук парит в вертолетах на белой Луне.Я стою на берегу океана, вглядываюсь в зеркальце, зажатое в кулаке —вижу свой же затылок, свечку, зеркальце, свечку, затылок —мягкий термос, щупальца серебряных удвоений —зонд, крышу мира проткнувший, упирается в хлам чулана,разбрызгавшись человечками в танго утреннего тумана.И та, которую утратил,сказала мне: «Взойди туда, где повестьо нас нетленна, меж Луной и мидией, —в конце пути найдешь себя как завязь».Шел самолет в закат сквозь бритвы прорезь.

Луна

1И та, которую утратил(ее я различал как эллипс,омытый золотистым светом,сходящий сам с себя – так, целясь,зияет ствол, но с рукоятки пистолетауже сбегает в линиях тепло).Та, что утратил я, сказала(я помню, в этот миг сначаласошел рисунок, вслед за ним тепло —оно кружилось в капельке винта,в которую упала, завита,жемчужина в дали аэродрома.Оно стояло, словно пустотастоит в том мраке посреди из альбома,где был дагерротип). Она сказала:«Утратившему верь. Для ниши целый мир —одежда, гипс, который держит форму.И от звезды до бабочки она,кружась смерчом и скрипнув половицей,изъятому, как явному, верна.Бог сохраняет все: гортань и звук,оленя с пулей, выкрик низкой чайки —они всецелы здесь, а не отчасти —одно в другом, и локон, и лицо.Дай руку мне, тебя зовет Луна».Конь, как на пулю, на меня нарос —в кентавра кожу вплыли дирижабли,и я расширился, как каплей трос,и ты была внутри дрожащей капли.Сорвавшись, я летел к Луне.И я вмещался в лабиринт коня и в каплюконем – и рос безмолвным теплым мозгом,с него стекая сребропалым человечком, —так стек с Земли однажды Ганимед,затвердевая олимпийским воском.2Она вышла из веретена отсутствия и сталаПалладой, что тянется к кентавру пальцем,а он меняется, словно в огне газета,не попадая ни в одну из форм,пытаясь свет Ее уравновесить полой лодкой,торчащей на конце летящего копья,чей след назад ведет к глазам из светаи волн. Себя внутри я обошел, как горн,и вышел на Звезду, застеленную платом.И мне навстречу шла со всех сторонта, что отерла кровь и пот с лица[57],и я глядел в нее, как в небо звезд,стремящихся ко мне, как вывернутый ежперебирает иглами, нащупываясвой центр, откуда он ушел, где спрятана ракушка мира.Я имя поднял на ладонь, гудящее, как шмель, —бежали волны по ладони, и резвилисьдельфины. Я поднял имя на ладонь и дунулна граммофонные бороздки и слизнулс них пыль, и имя стало львиной гривой,что нарастает вмиг на гильзу теланыряльщицы, там, под водой, на берегу заката.Я Симплициссимус, мне в рот набита вата.Мне дальше не пойти, и я взмолился:«Господь Христос, которого не знаетмоя душа, дай мне пуститься в путь.Дай стать мне тем, кем хочешь Ты, чтоб стал,ради разграбленной Германии моей,соборов тех, что мне пронзили грудь,и пальцы их – из света и морей.Пусть затечет она, как воск или вода,или зародышем дельфина в ухо —смрад от повешенных летит сюда…И в мой скелет, как в вырванное ухо,сквозь это имя да войдет звезда!».31/365 – удар солнечного сердца, 1/2813,3 – лунного.Их отношение – ритм мира, волна челнока,вяжущего и ткущего приливы в морях, дворцы в пустыне и облака,убывание глаз, возможность женских пустот для нарастания мужчины,возможность танца и в нем повторенье дельты реки бедром.Золото рыб поднимается в зрачке вместе с водой пучины.Я ловлю ритм, ритм строки ракушечным ртом,через глаза идущим собственным полым ребром,с в нем вытянувшейся Евой трубки выдоха и вздоха.И жабра лунная попеременно дышит.А Он идет, от взгляда Вероники огражден платком,и Он идет, от взгляда Руфи – облаком слезы,и золотые мухи вновь растаскивают тело на булавки,идет как дождь, и длится как река,разносится, как звук в огне виолончели.Разъят и собран, как в колючки снег,Он пуст, как ветер или в нем рога,и Он вибрирует по всей Вселенной, Бог,и задыхается, как флот издалека,и падает в лицо, как человек.Я, Симпл, больше становлюсь конем-луной,я иду по пляжу с фляжкой на бедре.Я, Симпл, больше человек-луна,когда умираю от выстрела в голову,и разлетается все, кроме ничьей улыбки —крепче алмаза она, всасывающая жизнь обратно,как вытяжной вентилятор облако дыма,собирающий его на кончиках спиц в зародыш-валторну.Я пульсирую сам в себе, как бедро любви на фоне мокрого нимба,перебрасывая на белые щеки удары drum’а.Я разрастаюсь во льве-занавесе в вертикальныйзрак, и лев разваливается, как мишень на побережье 71-го,пчелы вылетают из него, пчелы белогоцвета. Черного цвета. Самсоновы лунные пчелы над пальмой.Язык, от укусов распухший, обволакивает мозг надувной лодкой.

Меркурий

1Я к детям в круг цветов вошел[58], и птицы,колокольчик в ветвях, учащенный пульс.Прыжками разбрасывали в световое эхо, в окна фигурысамих же себя по лужайке, как отскочивший мяч.Перевитые смехом и цветами множились игроки.Бриз развевал фонтан и шевелил страницы.Сохли губы мои кверху дном, —я вскрикнул, отразясь, как выпавший из лодки,и, падая, я видел берег многолицый,в архангеле, идущий колесом.Я стою один, сам в себе, как стадо овец,сходящее с неба, напротив бетон стены.Кто-то ушел отсюда, ушел и увел отраженных детей.Я строю дворец, заплывая обратной гондолой                                        в себя самого, полного синевы,колокольчиков, перепархиваний, смеха среди ветвей,                                                     в которых играют львы.Я Симплициссимус и вздернут по лучу,рука моя как краб в петле стрижа,и речь хрипит, словно проколотый баян на свалке,охватывая разъезжающимся объемомповерхность той Звезды[59], где свет струит Гермес.И усик виноградный, намагниченный,разматывается от катушки плеч до теплого бетонас лиловой бабочкой. Один, другой – я осьминог,схватил спиной волшебную шкатулку,нащупывать до смерти музыку и речь.Лев подошел ко мне средь белых статуй,над ним струился стриж и распадался поездом и вантами моста.Мне лев сказал: «Попробуй, вспомни!»И я в девичье тело превращался,в бедро перетекая, внутри распятерившись дельтой.…Я перешел в нее по пальцам, как бамбуковый монах,голубьей дозаправкой влет – в бомбардировщик.Своими изнутри, я новые нащупал губы,сквозь твой язык я видел ночь с автобусом и золотым окном —сквозь серебристый виноград и кобры мускул в нем.2Ко мне подошел опутавший мозг волосами[60],неся себя над собой в воздушном фиакре.Слюной стеклянной сам с себя стекая,он вырыл в плач воздушные тоннели,наполнив их своими голосами.И я вошел в его рыданье, как по Сенетрамвайчик – в круг моста и отраженья,и наши волосы смешались в темном бризе.«Скажи мне имя той, что я утратил.Оно зарыто у тебя под левою лопаткой, —он отвечал. – Где ангел твой, фонтан,парит, разбрасывая мышцы и любовь,твердея сжатым плодом кипариса,там вырой яму, бровь похорони —оно взойдет шиповником-Изольдой».Там встретил я себя как ту, что пела[61]тела подруг, в них зыбля звука тело,воспевшую источник так, что и теперьменя ощупывает он клешней хрустальной,глаза мне прокусив до синей глины.Мне крикнул стриж: «Серпом мы скосим имя, оглядихолмы», – и так метнулся вбок,что долго грел меня прозрачный воздух,как танца вылепленная из ритма ноги бедер ваза, вставшая в груди.Я в комнату вошел, где стол повис. —Двенадцать эллипсов яйцеобразных[62],как флот далекий в ветре – над столом.А за окном – лиловые холмыс далеким человечком, в чей зрачокбыл вложен я, стоящий среди тьмы,глядящий в очи темные Христа.«Один из вас предаст меня». Минутаросла, как чаша. За окном холмынащупали меня, как пулю в голове верблюда.3Небо в рубцах и окалине – верная синька глазная!Как ветром флот, наклонены двенадцать парусов эллипсовидных.Лазурь бессмертная, кузнечик птицевидный,все прыгаешь по глазу, застишь взор,чтоб ничего, кроме блаженной тверди.А жест Его повис, накатан на асфальт.Среди холмов он расширяющийся к морю стапель,куда Ты шлешь свой флот сухих яиц,кренящихся со скрипом на полнебаи в небе отзывающихся стоном.И свет вплывает стапелем в конюшню[63],я в коробе играю в оловянного солдатика.Луч, вылетев из глаза черепахи, обгоняет Солнце,а ласты неба, словно в звездах Аттика,не движась, тащат хвост сквозь сотворенье мира.Мне б неба лепесток один на губы,один наперсток только б на язык,чтоб свет сходил мне в грудь, словно июль в конюшню, либополз черепахой неподвижной, полной сватовствавремен прохладных, свитых в грушу света.Мне б только неба хуже воровства!где кружится предательства комета,где я взахлеб танцую гроздьями с собой,кружась и цепенея в мышьяке лазури,и где сирень растет из горла, как из гроба.Аквариума Ве́черя без стен – ультрамарин, сиена,линкор прозрачный в черепе Адама!То в небе ты, то снова под землей —ныряешь, как иллюминатор в бурю, —в нем яблоко разбито о лицо.И я стою, Христе, согревший в черепе змею,как официанты, в степь расходятся галактики.Я темное смещенье пью из чаши виноградной,и выстрел взгляда моего летит к Тебе синевшей птицейи опускается платком на небо, как на воду.

Венера

1Я ту, которую утратил,искал – взгляд упирался в барельефылетящих птиц, коня, орла и волка[64].И воздух был, как ряд прозрачных стеколс наклеенными выпуклостями, – так апсидас той стороны раскрывшись в холм алтарныйв себе несет свечу – миг равновесья.И сбалансирован парящий созерцательи базилика, вывернувшаяся изнутри,как эмбрион, разросшись в ветвь созвездий.И я парил, уравновешивая их,ища утраченную в колких точках растра,средь бабочек, что крылья, словно сколки сферы,доращивали до шаров, как в плеск проросший лещ,и, как атлет, играли гирями пространства.«Я тут», – она сказала, и когдая оглянулся, зачерпнув без мерыпаденье башни и полынь дорогии ей пустые протянул ладони взгляда —другая ноги тронула звезда[65].«Откликнись, где ты? Ты меняешь звук.Ты вся раствор, раздел, прострелы клена —то ласточка, то вспышка меж ресниц.Вы на Земле, чтоб речь и взгляда глинадостигли и коснулись ваших лиц,рождаете наклон-веретено,речь отслоив и вжавшись барельефомво встречный барельеф – язык другого.Не третье ль тело вами рождено —гермафродит под безымянным небом?Гомункул-Янус пляшет между – бакеном,где вы срослись, – а не Другой». …Сквозь радуги кругия шел средь райских птиц и пенья дев крылатых.Кружилась в роще рысь пятнистым факелом,и испарялись ореады в ртуть реки.2«Подмани и не тронь, подмани и отринь, и исполни», —так я, Симпл, шептал, впервые ее созерцая[66].Так лежит парабеллум на дне, и если вырвать из волн ик глазам над ручьем поднести, то яма живаяне спешит затянуться – столь совершенна утрата.На Афродиту я так же глядел, и, когда отвернулся,полые ниши в зрачках не спешили закрыться,но, словно след кабана, наполнились тихо водой.Она же из зрения вырвана, в тиши над ручьемзвездой и телами рыб и судов испарялась.Я развернул глаза́, созерцая их опустевшие ниши,словно Эдип, их наполнил вином расплавленных пальцев, —себя я узнал в безрукой фигуре дельфиньей[67].Оплакав себя, я вместе с богини рукамисебя самого на воздушных носилках отнес к винноокому морю.Музыка стояла, как раскромсанный ножницами занавес,как дождь с вплетенной Констанцией[68]не дальше паперти,и ты летела над дрогами, словно конвой «фантомов»,тебя столько там было, сколько моли зубов на скатерти —безрукая Дева, пружинящая колдером на Волхонке.А он лежит под крышкой, мокрой от дождя,и рысь кружит, и роза воздуха над крышкой.Маэстро, он выходит париком на синий океан Канаров,где каждый завиток – волна и вложенная в серебро богиня.И гонит саркофаги к берегу велосипедный бриз.Маэстро, он гудит не в клавесин, в ракушку,и кисть завинчена в спиральную игрушку,он впаян в скорость, как «феррари» в поворот.Он тысячи прижал к лицу пропащих лиц,и так, роняя серебро с лица, он воду пьет.Есть место плача, смерти и любви.И не в пустых глазах и не в конвертея, Симпл, видал его, не в светом переунавоженной крови,но там, где Геркуланум амальгамой зеркалапод шлаком держит форму рук Иисуса-Моцарта.3Рысь и роза[69]– одно, в стеклянную заключены субмарину,одна из другой вынимаются, как ладонь из хлопка́,по клетке кружась, шипов раздав половинурайскому небу с бабочками Венеры, с квадратиком мятного холодка.Из когтей и шипов выступая, как из колючей проволоки река.Рысь и роза одно, потому что они окно.Вглядись в Туринскую АПЛ[70]с вывернутым светом лицом,тронь слепок и сверься с формой оригинала.Чтоб такое возникло, какая провинция умирала,какой Геркуланум в нишах воскрес, виноградом – тысячекратным яйцом?Потому что глаза окно – отпечаток, которому впоруВселенная, любым из своих к нему прижавшись лицом,облаком любым, но лучше – лицом, как в горуидущим, с ресницами, перечеркнутыми крестом,кузнечиком прыгать по речке, в пространстве искать опору.Уходил далеко Тезей без клубка и нити,зацепив тугим виноградным усиком тело.Серебряным шариком, всосан в гроздь, возвращался —ангел с в руке фонарем – винограда кистью —освещал Лазаря сегодня с втиснувшимся в него Павлом завтра.Ему было хуже, чем мне, а мне было худо до смерти.И Он дальше шел в смерть, чем шакал, зарывшийся в падаль.Обтаивает Эрзя[71] лица́, но че́рвю не взять этой тверди —синьки, оставшейся миру от глаз: свернувшись в рулон, небо Падуиразвернется вместе с Туринским!Кто укутывал Тебя волосами? Я б тоже хотел двух мужей сразу переди после смерти[72], чтоб пронесли насквозь на носилках.Наутро поднимется солнце от пятки розового фламинго,протиснется через ногу, пройдет оборотом крыла, хохолком из перьев,капнет на сонный Сион, и побежит пластинкацифрами криков, буквами, застрявшими в гласных,со впадинами глазными нелепых, неясныхмышей на лице рассветных, серебристо грызущих Иоганна[73],забившегося мышью в орган, ища педаль Воскресения, как ученица.Нас воздух оплачет – во всю длину плащаница.

Солнце

1Я шел дорогой виселиц наверх.Я говорил с мертвыми на их языке.Эти слова – свечи на восходящей реке,эти слова – Беатриче над восходящей рекой[74],речь выпитых глаз, сгнившего языка.Самый простой на свете язык – речь мертвецов.Не о себе вороньими голосами они говорят – о тебе.На могиле, где свет трепетал на камне и губ касалась лазурь,я слышал раз пение ангелов, ему подставляя полое, опрокинутое лицо.Я слышал – каждый раз ангелы поют о тебе одном, о ком бы они не пели.И лицо твое они собирают из новой плоти.И лицо твое смерть разбирает на червя и крышкучерепа, и хор мертвецов говорит на суахилислова о тебе одном, кузнечик, строчащий шов жизнив черепе, полном лазури, прибоя, женских лиц и того, чем они дарили.Тот, кто знает этот язык, молчит.На фиолетовой дороге соскользнувший с рубанка ракпоказывает то, что осталось от рук,взявших перо – не крыло, а нервюра, срез —он один и поднимет соскользнувшую бретельку безумной Гретхен[75].Она идет под луной, душа моя, между столбов,я иду за тобой, душа моя, в лиловый туман.Девочка, puella, стриж, рассыпавшийся альбом,перевернутая скрипка и сна лиловый румын.Грязна твоя пятка – лилия под плевком.Стриж расщелкивает зрение по синеве, как колодуслайдов. Архипелаг это то, что выпадет из сумочки у богини,повторив повесть о ней, но меньшим размером букв.Но смерть всегда совпадает со смертью, пчела в георгинес пчелой в георгине. И с красной гортанью звук.Обернувшись, видишь, как сгущается зрение —почти моллюск, закатывающий перл в себя,как лепится из его желаний мягкий колокол мира,влажные звезды, пирсинг языка, горошина слова puella,горячий кадык соловья, ходящий среди непролившегося дождя.2Со звуком ella я достиг Звезды[76].И сквозь воронку рта водоворотомя перелился в льва, и из гнезда егосебя я созерцал, чей центр смещался гротомзанёбным девочки, как в света веществозалипший мотылек. И Симпл выходил из Симплаот точечных смещений мотылька,как дверь из двери, раскрываясь до отказа.Себя я наблюдал, как будто розарассасывала выстрел, глубока,вытягивая пулю и другую.Я сросся в рой гудящих на сафарибездонных симплов-пуль, и я висел, как мозгнад речкой, где охотились на льва,и собирался в клык в гремящем баре.Выбрасывалась из пули, как пружина,галактика, завинчиваясь кругом ртав того, кто дрался с ангелом на берегу —в нем лифт наверх тащил стопу, висок,второй спускал гондолу и в тиши набашне – то окно рядом с костелом Витошас застывшим в нем мучительно лицом —внизу играет духовой оркестрик,и подняты воротники, и, как моторный,все снег летит, и страшно отчего-то.Себя я созерцал, как будто крот Вселенной,из зренья понаделав термосов и серебристых яблок,прорыл им то, что было в мире до меня.И в эти шахты влился я сиреньюзалипшего в соцветия огня.Но девочка на фоне Солнцамой взгляд переманила на мизинец —и я стал Симплом, яхтой в море, золотымвитком виска, плечом, плющом стены —я в баре вермут пил с тобой… я был там счастлив.3Здесь были те, кто восходили над собой,как Солнце миру, и оно стоиттам, где я встретил их, и тьме их не объять.Там флорентиец протянул мне плод[77] —я в нем узнал себя до сердца, выше былобвод, как будто бы по пустоте пером.Его подбросил он, и плод поплылтуда, где над ручьем стояли имена,сиявшие пятиконечным светом-человеком,которые читать, как в невесомости пить золото.Софокл-наперсток в иглах соловьев; преступник,что на мостках Венеции дождался лодки славы[78],и тот, что вырастил из сердца Барселоны[79]свое как сердце мира – храм воздушный,текущий вверх ручьем и отраженьем леса.Другие были там…И каждый пальцем прикасался к пло́ду,и тот смещался к центру Солнца.Был в центре мира знак, но ускользающий, неявный,как то, что видят меж собой лопатки, —сияющее место жизни, круг, куда б войти двум парамлюбовников, его держащих спинами —стеклянный турникет, заклинивший в пожаре,как складка скатерти меж четырех коленс пульсирующей чашкой золотого кофе.Я видел Мертвое море с разошедшимисятитаниками материков: европа и африка, азия и любовь —крестообразное, как турникет, как след падения парашютиста,как пустотой внутри расширенный сугробс шипящим в глубине его ядромИерусалима. Воронов лепесткипрорвавшие свет запрятанными затворами,целящая пальцами в умирающее на Кресте лицо дорога.Ибо место Бога, уходящего на четыре стороны,это и есть место пришедшего с четырех сторон Бога.