Том 2. Плач по Блейку

Адам и имена. [Поэт]

Адам стоит на набережной, зверей достает из груди —льва да сокола, единорога, тапира, слона.И от этого он зыблется впереди,и как страшное лицо у него спина.Собор достает из груди, змею, огонь и кровать,на которой бубликом белым любовников сон,и еще что-то хочет из себя достать,но уже не может. Сквозь звон колокольный онвидит, как бежит по речке буксир, как чернеет мост.Как выходит девочка из его ребра,а оно горит, как полено, и весь он изба.Он несет в двух ладонях, как черную лужу, свой мозг.Он и есть имя им всем. Он и есть один и тот же фонарь,который вставить в дверку в боку совы,в боку орлана, собора: – свет-звук-янтарь —и продвинуть вовнутрь гена, атома, головы.Он теперь морская звезда, что однажды ушла в лучида так и идет, забыв оглянуться вспять,где растет пустота, как человек в ночи,и умрут города, чтоб сильнее белым лицом сиять.Он теперь только есть. Он ангела вещий стон,он вода канав, Иисус-Иуда-Иван,он лепит себя, как хлеб, пригоняя склонкраюхи к холму, и лижет свой лоб, Ливан.Он оплеван, как урна, и, как дельфин, оплетенпоползшей колготкой брызг, он глиняный сам,он уголь и голем и в белый огонь ответвлен,и пуст, как дыра, где Бог и как прах – Авраам.Чтобы ящера к жизни ощеренной подогнать,а к зрачку ежа, и в крови чтоб – перо к перу,чтобы дыбиться, шелестеть, топорщиться и клокотать,расплавляясь в блесну, как вор-соловей поутру,чтоб гору в бивнях и сучьях с гнилой водойпродвинуть в льняную богиню в спиртовом огне —он плющится и стоит, как столб воды головой,как водопад с мертвым солдатом в волне.Звук серебра и Рая – верное имя рек,где глиной горит звезда по краю Дантова лба,у дегтярной розы где лепится человек,ребром к себе прилегая, как ласт холма.Где он плющится сплошь по себе-богу-стене,заходя пятою в гортань, прошептать свой следи вернуться словом грудным к деве грудной в себе,чтоб улиткой влипать в белый череп, где ходит свет.Виноград сияет, и Адам идет как земля,с которой сняли костер, чтоб теплей копать,и пучится сердце навстречу, как холм из огня,и ангел в танке жует небес шоколад.И червь проницает землю, и свет волну,и мальчик идет землечерпалкой через погост,чтоб спуститься к морю с костью родной во лбуи завиться в ракушку и в грузного света горсть.

Богиня

Тополя в июле на Беговой шумят,идет богиня с лошадиной головой – сына несет,учит его пальцами воздух держать живой, остальной —для остального мира небоскреб, силикон воздушный.А в ней колеблется океан, как ночью в целлофане луна —то в млечный ее сталактит обратит, то в струю,то из стекла она, то из ампул, а то из сна.Я ей голову васильковую отдал навсегда свою.Пальцами, как волосами, хватает воздух моя голова,чтоб в медузе воздушной нащупать сладость и властьбыть никем и цветком, и от красного зева льваоттолкнуться скобой, и волной Одиссея стать.И я точку бездействия в громаде волны ищу,а она в животе ускользает, как кость алычи,и в пятку Ахилла, как в лузу, спускается по лучу,и в ней, до дыры сгустившись, втягивает лучи.Она сгущена всем ужасом дней и зверей,стоит их вовне и лишь из себя состоит —глядит на волну, свою дочь, как из дальних дверейПолифем одноглазый на Галатею глядит.И бездействует глаз – лишь в таком основанье волне,лишь такому звезду удержать и траву раскачать,и рождает лишь в нем львица льва, как костер на холме,Гавриил вносит весть, словно ветвь, чтобы Деве сказать.Времена в этой точке – обратны. В ней улиткой чревата звезда,в ней беременна ночь Евридикой и бомбой стекло,она – камень замко́вый восставшего в небо костраи цезура гекзаметра, где от дыханья тепло.Языком лошадиным мне богиня, мать говорит —человек не фиалка, не боинг, не кость, не слизьи не твердая вещь, говорит, а он весь состоитиз пространств меж одним и другим, куда вложена мысль.И волна, как гора, дышит, крепнет в растяжках пружини мячом мускулистым играет, как небом герой,на боку ее танкер, как муха по фортке кружит,в ней забыл себя ветер с наставшей, как ветер, горой.Носорожье сердце зарыто в ней пополам,и глотает его волна, а оно ее мнет, как холмы,и толкает слюду по аорте и гул по горам,и бежит, топоча, зверь по Африке, полный слюды.Точка, косточка, мама, лен,неразменный покой олив,я стою носорог без имен —океан, мотылек, залив.В подоле́ ты меня унеси,мою голову в царскую ночь,мать-богиня, кобыла Русис головой как любимая дочь.А я в воздух пустот вопьюсь,чтобы жить как река и бык,соразмерюсь и разовьюсь,как держащий бабочку клык.И я буду пространство держать,выпрямляясь, как луч и волна,шкурой конской вдоль мира дрожать,воскресать родником холма.Чтобы волчьих небес просторуходил, словно хрящ, в коняи согрел бы сирот костер,что шевелит, как тьму, меня.

Византийский бык

Черепашья крепость, глинобитные купола!Кто б не вышел из-за угла – он лишь черный бык.Синь воздуха в тяжких львах, в ней крепнут колокола,качнувшись, один, чтоб в быка перелить язык.А тот не в землю вошел, а в себя ее приподнял,держит пахоты саркофаг на четырех ногах.Катакомбный ломоть, алтарь, подземный канал,чью землю забили по холку тебе и в пах.Словно лифт грузовой меняет небо на грунт,так в тебя слоями свалена внутрь лазурь.Не Европа тебе любовь и любовный труд,но язык в себе раскачать, как танкер – мазут.Чтобы мертвая плоть от удара пошла огнем,чтобы – ветром, покруче вихря ангельских крыл.В материнской почве чтоб, заново сотворен,воскресал Адам и новой землею был.Чтоб, мыча, взрывали могилы холкой подзол и дрок,подымая, как бицепс грушу – глаза и торс,чтоб, как дождь бородатый, рот словом живым намоки губы́ бороздой чтоб к небу, как синь, примерз.

Волны

Е. Р.

Волна за волной. Песоксквозь воду – золото, ржа.Набрать этих волн глоток —все равно что разжать ежа,что тысячей игл пробьетпришельца, как солнце дуршлаг,примерится и вожмет,как силомер в кулак.Жадная чайка кричитсреди желтой листвы.Все из вас состоит,из чего состоите вы?Все состоит из вас —свет и крик на ветру,сам ветер, его галс,раскачивающий ветлу;амфитеатр и шлепокгрязи, журчащий кликжуравлиного клина, вбокидущего от пустыхлодок на берегу;судорога через крайворочанья, как в снегу,меж белых, как горностай,ног, которых не взятьни Аресу, ни Сфинге, ни —кому. Вы бежите вспять.Единственные. Одни.Иллюзия – этот бег.Точнее – ножной насосили тот самый снегпри колыханье волос —два положенье однойвещи – могилы: холм,а только что – яма с тобойили с другим. У волнесть дар – не слова, а жест:что движется, то стоит,но распадаясь в свет,из которого состоит.Из чего состоите вы?Я думаю, из любви,что стоит ниже волны,как свет стоит на крови.Потому что она – ужето, чему не распасться, ведь —не на что. Как душе,когда все отняла смерть.Ветер треплет штаны.Во́лны, волной, волна,во́лнами, у волны —Зевс. И белее льната, в которую Илионвходил как лебяжий ген,а выходил как слон —сугробом у римских стен.Лоно, струится свет.Яблоко гложет червь.Череп растет, как ветвь.Ты завершен – ничем.

Иоанн и лестница[11]

Иоанн зверя-лествицу строит о тридцати крылах.Одно – васильковое, шелковых два и шестьиз клыков саблезубого тигра; на двух стволахостальные в небо идут и гремят, как жесть.Он подводит на Божий штурм артиллерию ночи, солдатдальнобойной молитвы, смиренья огненный шари ракеты пустыни – терпенье, жажду и глад,а подножье ее сторожит огнегубый овчар.На одной ступени вата растет облаков,на второй свил гнездо орел, на третьей – дракон.Но штурмует он высоту и идет, солнцелов,словно краб по камням, как стекло, небо взяв за наклон.Саблезубая лествица-тварь кажет зубы врагам,словно зверь доберман, щерясь на нечисть вокруг,и до Бога кровь достает, как по ста этажамв небоскребе напор поднимает воду, упруг.В тишине ложатся, как снег, отвалы небес,словно плуг воздушный в зерно высоту пропахал,в черноземе и сини встает райский город-лес,где кукушка-любовь и вера как кит-нарвал.Он сидит на земле, как проволоки моток,стоочитый ангел на звук его не найдет.И идет сквозь него переменный и алый ток,раскалив добела его плоть для иных высот.Как же лестницы страшной жест бережлив, щадящ!Как же смерть терпелива и красная боль щедра.Снова лепит ремесленник-Бог и ребро, и плач,чтоб лестница внутрь тебя, как метро, сошла.Чтобы тяжестью ты легчал и от боли пел,воскресал от смерти, от вечности голодал,чтобы был твой лоб, словно хлопок, и черно-бел,чтоб зерно покоя расширилось, как обвал.И поет кузнечик, и сена стоит стог,и орел летит на любовь, а на свечку – шквал.И тебе весь мир – как для орла Бог,что вложен в крылья как бесконечный шар.

Мартовское послание Ахашвероша

Я ударяю в раковину, и я пляшу,                          и рыбы пляшут вместе со мноймежду «пежо» и «ламборгини»,между танкером в порту и официантом в кафе,меж бездной и бездной!О Эгейя, пляшу и плачу, ибо есть край нераздельности,                                               и в нем я танцую.О Эгейя в Китае, Сычуань в Фессалониках,Хоста в Гринвич Вилладжи пьяный от пира червь в молодой улыбке!Тихо лодка с зажженным фонарем движется к берегу,снег покрывает горы, а внизу пламенеют буки и клены.Богиня озер провожает взглядом весло.Бессмертные, говорите со мной!Вы дети безмолвия, как и я.Что наделали мы с жизнью нашей,с вашей жизнью, бессмертные, что наделали мы!Эгейя и в озере лодка когда наступают?Когда наступает реальность, ви́денье?Не из птичьих ли лапок на песке произошли письмена?Реальность настает вослед за мыслью,как заказ за официантом,за мыслью – случайным, порой нелепым сгущением света,это и называете вы мировой игрой, реальностью, жизнью.Но не только это…Сначала мысль – искаженный свет, пустые хлопоты,дева, забывшая, что она ищет, ящерица без хвоста,                                                  ветер на пустыре,квитанция об оплате – вот что лежит в основе.И вы видите мысль – не реальность. И вы мыслите боль,без которой себя бы не опознали,потому что вы с нею срослись.И вы мыслите смерть в обличье яхты, женского или мальчишеского тела,косметики, власти, Кремля либо Тауэра, счета в банке, знакомства                                                                                         по интернету,ланчей, информации на ресепшен.Без смерти своей вы тоже жить не хотите,и вы не опознаете себя без смерти своей                         (на самом деле заемной, расхожей) —в зеркале будет пусто, во дворе лишь надпись I fuck you!                                                             и газета «Метро».Вы видите вашу мысль, не реальность – но ваша ли это мысль?Твоя реальность наступает вслед за мыслью,                                       за словом, за числом, за мерой,за воспоминаньем.Но реальность, одна на всех, предшествующая тому,                                                    что о ней успели сказать,она – не твоя, а – ты сам. Ты и есть она, ты и только ты,если она – одна реальность на всех,та, где мир, как душа, бессловесен,как речь богини, тих, как разомкнутые для звукагубы – между тишью и словом. В шелестетихой листвы, в треске костра,                                   в плеске весла над озером.Но как же знаки и числа, ты спросишь.Ахилл и Паньгу, Аштарта и Люцифер?Саваоф и Мать сияющей пустоты?Давид и сирень, и Вирсавия среди сирени?Но слова ли это?Приглядись и пойми, слова ли это?Да, слова, но не просто знаки – слова, восходящие к жесту,к безмолвному восходящие, к струе родника,к исходу ее игры, направления, бесформенности,еще прежде, чем вы сможете омочить говорящие губы.Не жест ли любовь? Эрос, бог,                         поедающий сердце, amor, борис пастернак,смешной старик с чубчиком, умирающий со своей правдой,цыганской, интеллигентской, в больнице                                             для товарищей и генералов;медведь на канате, дракон говорящий.Подмороженная сучья бестолочь мира,простосердечье офисов, мудрость приемных, белозубая                                                       искренность файлов, TV —история, рассказанная идиотом,полная вдохновенья и громогласная,но напрочь лишенная смысла.Что сделали мы с языком, о богиня!Не сверяли ли первые слова вещи с их родником?Не светили ли первые имена наружу из человека, как из фонаря,преображая недосотворенных белку, лодку, весло, звезду,соотнося их конечность с безмерностью,откуда родом они, возвращая им – их самих? Снова и снова,                                                                   пока длятсяречь и дыхание.Не для того ль нам слова —возвратить неистовый, робкий жест человека и вещи —бесконечному неподвижному бытию. Соотнести в тишине.Уравновесить, бережно произнося не звуки —но имена родников.Вернуть белку белке и Богу Бога.Вернуть богиню и ветер – им самим.Вернуть огонь огню. Чтобы снова родиться самим,                                            чтобы стать, становиться.Бесконечно разрастаясь, становясь:во время пути и в родах,за книгой и на палубе яхты,на пахоте и в игре,в танце и паузе между волн.Вместо этого мы говорим слова.Ты говоришь леопард и больше ничего не видишь,                                            кроме тусклой картинки,потому что не ты сказал слово, но за тебя сказали его.Произнося слова, множишь мучительную,                                    невыносимую, желанную смертьс кабаньим рылом, с блеском никеля                              или мягким удушьем от взгляда Медузы —чужую смерть, не твою, общую, как место в кинотеатре, кабинка              в кафельном туалете.Кто говорит слова прежде нас? За мигдо того, как слово легло на язык, кто его произнес,так, чтобы ты слова своего не увидел?Кто уже почувствовал прежде нас, за миг до тебя,чтобы ты чувства своего не понял?Кто уже подумал за мгновенье до мысли твоей,чтобы ты оставался как все?И крест, состоящий из жизни, нам кажется смертью.Поэтому я собираю слова, как фасции,                                      как охапку сучьев,                                                    я прижимаю к себе корявые жесты,                                                                                 танцую с рыбами,                 целую в небе дракона!Лодка возвращается с фонарем.Тает снег на горах, и вновь пламенеют клены.Время рожать, и время умирать,время зажигать костер, и время тушить костер,соотнося в тишине человека – с иероглифом и крестом, —простыми жестами мира,уравновешивающими жест Бытия и жест странника.Тишину и акулу.Безмолвие и тропинку в сосновых иголках.Каплю и океан.Дракон умирает в боинге,рождается в дыхании, в раковине.Настаньте, настаньте! АЗЫБЫАХ! ЭВОЭ!Да будет тебе по слову твоему.

Мелюзина[12]

Ягеллоны и Лузиньяны – терракотовые твои правнуки.Шла по поляне, принца Раймонда встретила,дарила ему коралл да с ножки Венеры – раковину,да алое перо чудной птицы нетопыря-тетерева.Земля землю любила, земля землю ела,пока раздевал тебя догола, до ко́сти,будто зеркало отдирал с неродного своего тела,забирал парчу в золотые, как ночь, горсти.Разрежь сыр – там следы тех, кто уже свободен,и младенцы ушли из белой стены замка.Вы катались с ним на снегу – пара белых ободьев —и в собольем сугробе уснули к утру жарко.Ах, змеиный укус-поцелуй неродной девочки Лиды!На Дмитровке особняк – красный плюш,                         ковер, по ковру ниже ягодиц косы,и сдвигает дыханье наркома плечи, как плиты, —герцог Беррийский с Лидой стоят на снегу, босы,во дворе, а снег идет с неба, такая причуда,сыплется буковками да кровью, голые метитплечи и пах, где свила гнездо пичуга,куда входят старцы, выходят опять дети.В живой воде омывает дракон мертвые губы,в Студенице краль Сте́фан сирену привел на икону,Богородица плачет, и снег покрывает клумбу,белый обод катится к черной речке по склону.Ах, змеиный след по постели да через империю!Как тебя целовал, и фаллос твердел, как пуля,и включились фары авто, и под снегом плыл мальчик Берия,заплетен, как в шелка, московской Ехидной-Орой.У дракона косы до пят и за́мки белей, чем сахар?купола горят у дракона сильней, чем пламя,что на вдохе в ноздри уходит порошком белым,и треснет без шва колготка – вот сучье племя!Белый обод катится к черной речке по склону,герцог Беррийский провожает его взглядом.Кто из втулки его ушел и стал, словно свет, свободен?будто Смерть, белой косой махнув, промахнулась?Девочка Лида, доченька, мелюзина,погляди, вот катится белый, словно ночь, обруч.И в нем небо стоит, и дочь родила сына.И земля лежит. И светом шевелится полночь.

Ченстоховская дева

Вадиму Месяцу

Настает только то, что уже настало внутри.Пан Владислав ртуть сердца достал из ребер, в ладони держит,серебряное озерцо держит, жидкое, расплывчатое,течет оно сквозь пальцы, течет.Только то, что уже настало внутри, то вовне и есть.Я лик твой люблю как изнанку собственных век.Я сведу к ним коров из здешних лиловых мест,чтоб лизали их языком, как соленый снег.Панна моя сидела перед Святым Лукойза тысячу триста лет прежде, чем родилась,держа младенца Христа белой своей рукой,а тропинка от Иудеи, как косы ее вилась.Татарва осаждает замок, и бьет стрелав твой пречистый лик, и течет вдоль по шее кровь.Я, как стая собак, когтист и, как клюв орла,напряжен, и луч света летит сквозь раскрытую настежь бровь.Когда в оловянное зеркало падал тебя,уточняя нас до белых детей на горе,под горой пела татарская тетива,но нас уже не было ни в одном дворе,кроме того, где тело мое, как ртуть,сли́лась с телом твоим в ладонях, что держат Христа,и я ко рту прижимался, туп,как к сохе прижимается борозда.Я толкался в тебя, но лоб завивался в нимб,как в фуганке в стружку обессилевшая доска,и я втек и вытек в тебя, как бескрайний Нил,и все, что от нас осталось, – пляж золотого песка.А теперь снег летит, моя панночка, снег да стрела,долетают и входят посреди золотых кудрей.Колокольчик звенит серебристый, сжигая дотлатебя и меня головешками снегирей.Кровь – это кров и край. Это край людей,и брызгает, когда переходишь его, она,в родах, в соитье и от крестных сквозь кость гвоздей —теперь уже на весь мир, словно земля, одна.Серебряное сердечко мое висит на Ясной Горе[13],где тысяча костылей, чтоб с колен поднялась земляи сожгла свою боль на синем, как снег, костре,как сжигает пейзаж, покуда летит, блесна.

Ангел

Как он нанизан на рассвет – не отличить,где он, где дерево, где куст, а где волна.Так поройне отличишь ты самого себяот самого себя,вот так и ангел.

Палама у турок

Гора заглатывает себя, давится кадыком,парус к мачте высокой, как мертвый язык, прибит.И сдвигает ущелья и раздвигает тепломЭгейя, и панцирем шевелит.Дельфины играют, перегоняя богов,роют ходы в слюде, в мировой слюнеи светятся так, как боги среди холмов,когда свет возвращают собой к самому себе.Григорий, тяжек, лежит в ракушке пустой,как дева Венера лежит, доподлин, пуст,из уст его куст растет, как земля, густой,и пульс впивается в вену, как зверь мангуст.Архиепископ вчера, а сегодня раб,он бивни отращивает взамен,чтоб насадить на них истинный Божий храми поднять туда, где больше нет перемен.До луча нетварных энергий, до злого кита,что есть сгусток света, сиянья виток и хлябь,до земляного архангела, легкого, как вода,сделанная из света, что настает вплавь.До русалки, пористой, как медуза луча,до Эсхила, зеленого, как волна.До раковины, светящейся сильнее плеча,и до плеча, светящегося белее льна.Отчего же ему он так неказист,так мозолист, шершав этот бивень-свет,отчего он корявым веслом гребети в глазах лиловой слизью стоит?Ах ты, братец-свет, носорог из стекла,Варлаам пустослов, хрустовидный ерш,что ж во мне ты, брат, раскален добелаи глаза голубые и ешь, и пьешь?Все дельфину б нырять – а тебе б взлететь,ему комкать плавник – а тебе разжать,все бы сниться ему – а тебе б назреть,все б ему умирать – а тебе настать.Чтобы тела луч его наступиллепестком голубым, лептой ле-поты,чтоб, как свет свечу, себя преступил,напоследок стать чтоб таким – как ты.Чтоб друг в друге нырять, солонеть могли,различая промер посреди, прогон,чтоб расти и растаять, как соль землидержит света охапкой с детьми вагон.Потому ты хрущ, потому, могущ,вяжешь руки мои, сокрушаешь хрящ,чтобы лег я, клещ, словно миру луч,ради Бога жив, ниоткуда зряч.Проворот весла вкруг оси пустой.Ангел землю ест, как змея, взведен.И барашек бел за крутой кормой,от луча и девы вдвойне рожден.

Память святой Христины

Девочка Христина по дну идет, камень на шее несет,а вокруг детвора – мальки, форель да дельфины,а дальше холмы видны да ручьи, да стены,долина незнакомая да колдовская, русская.Христина идет по дну, а за ней идет Михаэльархангел, как белый мальчик, зеленухи плещут, макрель.Михаэль идет и будто в гармошку играет,звуки летят от нее – то ли «Дунайские волны»,                                                то ли «Аве Мария».А еще паровоз стоит, на платформе народ,какая-то женщина плачет, а рядом военный.А вот еще подвал, и кто-то стреляет,а вот и дельфин в солнце играет, смеется.Говорит Христина, не хочу уходить отсюда, Михаил-архангел,хочу той женщиной быть, вместо нее плакать,хочу тем мужчиной быть, что в подвале убили,играй, играй в свою гармошку, Михаил-архангел.Михаил Архангел, серебряный мальчик,отвязывает ей камень, берет за руку,пойдем, говорит, наверх к отцу твоему убийце, а то, что видела здесь, забудь, если сможешь.И сумасшедшего петуха на крашенном до зари заборе,и наган, из которого в затылок летит пламя,и чудну́ю страну Россию в вещих оврагахзабудь до поры. Не могу, говорит Христина.Как же забыть мне дельфина с мячом в солнце?Как перрон забыть, где женщина плачет?Камбалу как забыть с колокольней на спине плоскойи овраг с волками, рвущими человека?Хорошо, говорит Михаил-архангел, девочка Христина,посмотри, какой плывет осьминог-наутилус —морда вся его из ракушек, букв да сатина,а вместо щупальцев влюбленные обнимаются.Говорит Христина, поиграй мне еще на гармошке,потому что воля моя – стоять у того паровоза,потому что лежать мне, как на пуху, в том подвале,целовать Христов простреленный бритый затылок.Играет гармошка, рыбы плывут морские,пучат глаза, а дельфин все кружит, играет.Вынырнет – целый мир на носу держит,нырнет – и будто мира опять не стало.

Пустынник

По колено он ноги врыл в мертвый песок,его рот забит пустыней, змеей, землей,и он кряжист, как ангел, и, как мертвая мать, иссох,у него больше нет ничего, чтоб говорить с тобой,кроме тварей небесных, ехидн, вурдалаков, акул,заходящих сверху, чтоб кость, как стекло, глодать.Он врыт в свой песок, словно в небо, как бивень, сутул,и он, стоя, ложится в себя, как в шипах кровать.Ему мертвое небо несет чашку мертвой водыи хромая девка – выкидыш от него,его роют драконьи зубы, как перегной кроты,и, кроме себя, нет у него ничего.Кроме короба пустоты, куда никто не входил,откуда он сам, как росток, кверху ногами растет,и о нем говорить не хватит у Бога сил,и серафим под ним, словно кляча, ничком падет.Но про него он не знает. И торчит мускулистый ствол,и приходят его сгубить чада всей земли,и он руки раскрыл им небом, гол как сокол,чтобы плыли в него дети смерти, ее корабли.И расплавленный рот его, иди! говорит,и в него впеклись и стеклянных бабочек чернь,и язык Люцифера, и плавится Рима гранит,на сутулых плечах застывая, как мертвый червь.Иди, говорит он Аду, и тот идет.И, в пустыню зарыт, словно циклопа глаз,он сжимает тебя до кости́ и черное солнце пьет,Это я, говорит он, Боже, здесь двое нас.И тебя тут нет, как меня тут нет – пустота.Я сжимаю ничто себя как подкову в хруст,и себе я никто, и могила моя пуста,и я сам себе – и земля, и могильный груз.И кривится небо в ответ, как железо в руке,проступая улыбкой, творящей заново свет,черный ангел идет к синей, как ночь, реке,и рождается мир, словно еж, лучами раздет.Дерево каменное растет – сухи сучья рук,и глаза черны до самой земли, до корней.Человек родится. Ягненок бежит на звук.И небо, как мать, стоит посреди дверей.

«Кто розу вскопал, как кулак…»

Кто розу вскопал, как кулак,лопатой кто веки открыл,себя выносил на рукахи шепчет губами могил —по том эта роза горчит,по том она – неба ручей,и шаркает, и молчит,чем дантов язык, горячей.

Рыбы

То звезды, то, словно кипящий котел, существо,а рядом второе – кипящий, как звезды, котел,черпа́я боками, Эрот с Афродитой его, —волна или свет, или танкер и в танке орел?Снаряды двух рыб в перочинной ночной вышине!Один – словно сердце в обрубках, чтоб ночи вживить,вторая – его отдала и лежит в тишине,и ширит ночной чернозем, чтобы кровь шевелить.Кочан световой и капустный, ты небу словак,китом мобидиком к тщедушной психее всходить,и, борт исчерпав, как ведро, зачерпнуть в двух словахсвет лимфы и мозга, чтоб деве по телу вложить.Кто кого расстрелял? Кто кому велел не живи?Вот любовь покатилась, кочан световой, голова,вот и бомбардировщик, как радуга, встал на крови,ночные две рыбы вплывают в чужие слова.У сынка черной крови по горло, как нефти по край,вот и небо качнулось да наискось так и стоит.В белых птицах кричит вазелиновый синий Рай,расширяясь по сердцу, как будто всплывает кит.То звезды, а то существо, то нефть, то жерло.То жива ты, а то – только он плавником и жив.И дымится звезда, как пережгли сверло,и слетает к воде. И толкает буксир залив.Человечья пластина, людской пластелин для лба,что закатан, культею, внахлест, в черный шелк рукава —в лоб тупой кашалота, и плывет световая халва,и сгущаются в плоть, словно в бицепс матроса, слова.Лишь бы небом играть, черным боком его кренить,плавником прорывать поля этих бычьих мест,чтобы небо всосало, что думала глина хранить,подымая сквозь землю – череп живой и перст.Чтобы было их много, двужильных, безумных, босых.Чтобы все собрались. Чтоб, как верный портняжка свой плод,небо сжало и рыб, и матросов, и всех остальных,выжимая лишь свет из высот, только свет из высот.