Том 2. Плач по Блейку

Январское послание Ахашвероша

Я не речь, говорит Ахашверош-баран,я не слово, не ум, не имя.Скажите, ангелы, для чего вы в зубах и когтях                                       алфавит принеслина людскую погибель. множа наш сон, как чащоба – деревья?Что ты скажешь Елене, уткнувшись в лебедя языком                                                  вместо красной гортани?Что скажешь деве, когда она стоит внутри тебя на коленях,как черный мерин ахейца в черном коне троянском —                                               живое в мертвом,а из локтей ее и бедер бьют родники, и из нихлакают слон, гриф и дракон?Что ты ей скажешь, учуяв вечность и падаль,звук разгрызенной раковины и червя                           с раскаленным гвоздем внутри?Ее колени – внутри твоих.Ее голос внутри твоего,ее воспоминания внутри твоей подлой и верткой памяти.И язык ее, словно вепрь, разрывает желуди твоего тела.Что ты ей скажешь, какую букву?Что ты скажешь себе самому, если себя найдешь?Скажи ему саранча в щитах и доспехах, скажи ему храпконя блед, коня блюд, коня блядь, коня блуд, гниющегопобедоносно заживо над горой поверженных тел —не Барни придумал это в Кремастере – Патмос.Я не речь, говорит Ахашверош.Я – баран.Я нахожусь между тем, о чем говорю, и тем,про что я молчу, – не просто в живой пустоте,но в паузе, и это – чтобы воскресли и тело, и слово.Пройденные дороги, степи, шляхи, хайвеи,                                      раздолбанные проселкидавят мне в спину, как матрас всеми пружинами сразу,и из груди моей торчит голова леопарда – моя Оранта.С шерсти моей течет мертвая, как Лазаря плоть, вода.Меж тем, о чем говорю и о чем молчу, —отыщи меня. Я там, как буйвол в москитах, хриплю,из глотки течет пламя и бежит по земле —и моря полыхают, в них сгорает гнилаякровь и гнилые яхты. Я – суд миру.Пройди меня – свою смерть – и найдешь себя.И смерть станет пружиной рождения под языком,под правым сосцом, под каждым волосом с жалом гадюки.Но только ты сам можешь это свершить —на форуме, под падающим, как спиртовое пламя, снегом,за прилавком супермаркета, набитогомертвыми животными и живыми фруктами,за рулем яхты, с крылом морщинистым птеродактиля                                                    вместо ночного шелка,на груди у подруги, срезав ей веки бритвой,а чаще – в прозябанье Ионы,под сталагмитами черного солнца, мерном уютемеж героином и юридическим казусом,из прорехи которого лезут мертвые осы.Я – твоя смерть, твой верблюд, твоя вечная дева.Отвергая бога, глотаешь Рака, красного словно опухоль.Глотаешь время и дали – двух поросят.Не важно, убил ты бога или родил, а важнопламя, в котором ты сам стал Богом —нелепым словом из пяти букв, где одна похожана виселицу, вторая на руль лендровера,а последняя на тело девки, раскинувшей голые ляжки.Все это я говорю в тишине.Я говорю для вепря, осла и мухи —я говорю для придорожного камня и ногтя,для трехгодичной давности квитанции об оплате.И огонь брызжет из пасти моей, вопя, как петух,                                                    с добрым утром.Я говорю это, лежа в песке, чтобы встатьи плюнуть в то углубленье, откуда я родом.Сколько квадриллионов ангелов оживит мой плевок!Не ищи деву – она в тебе.Не ищи дерева – оно в тебе.Не ищи пещеру с вороной – она в тебе.И не ищи Бога.Червь о ста тысячах крыл летит надо мной,с женской грудью, с головой мертвого кролика,разрушает миры.А я пью из следа верблюда протухшую водуи продолжаю путь.

Январь[4]

Адам уходит от Евы, как белая роза от черной.Между лопаток костер полыхает – память о райском свете,но яблочный воздух хрустит и гудит, как горны,и бросает их вновь друг в друга, сломав затылки.Как снежок вбивают в снежок, так и лица вбитыв одно, развернув на четыре стороны светаголубые и пару карих. А мимо в битвумаршем идет легион, колышась в напоре летас муравьиной зеленью, с соловьем,                            гремящим в державных арках,раскрытых настежь – теперь уже до победы.И венки плывут по каналам в речистых паркахв честь Фонтаний святых и нимф серебристых Леты.Бог Янус стоит в Михайловском замке, Федорсмотрит, как снег идет за двоих, за троих, за многих.Януарий – странник, стоящий на месте, свертокс небытием – хорошеет, как яхта в высоком доке.Федор видит, идут солдаты, со спин их смотрят —ягуар по горло, Иван-да-Марья по плечи,а еще прорастает лавр, шумный от ветра с моря,и свечи горят, говорят человечьи речи.Бог небесного свода! человеков хранитель от мига,когда Спермус, как лев с клинком в загустевшей лапе,первым прорвался к цели и стал над прудо́м, как липа,не зная, зачем ему пруд, все эти глуби, хляби.Федор смотрит, как снег летит, укрывая Невский,пахнет елкой и медом, змея лежит на комоде,свитая в обруч, в венок, и белы занавески,подрагивая от удара внизу топора по мясницкой колоде.Бог, растущий из пустоты, заключенной в ребрах,кажущий лики ангелам в паутине,обворовывающий живых – их отличая от мертвых,переча вестнику в небе и Богу в пустыне!Ты расти, моя снежная лапа, бедные люди,говорит ей Федор, плещась молоком в бидоне,и ложится в нее, и целует бедные груди,и плывет в море света, ничей, как тритон в тритоне.

Камбала

Плывут когтистые корабли.Ответь, Ахилл, почему уже не уснуть?Отчего разрывает бабочка на себе рубаху,а пальцы сделаны из звезды и глиныи сознание омрачено?Почему ухо, как пеликан, на двух ногах идет вослед за эхоми в руки словно вложено по раковине из кварца и звука,и от этого они тяжелей и проще?Отчего дети кричали сегодня ночью,кто укутал их снегом?Звуки-узлы в весла сегодня ввязались,моряки губы кусают, как грушу, чтоб сдвинутьмель с места, сдвинуть до подбородка, до сердцевины, до завязи,до зернышка света, до проростка луча,в котором ты ловишь себя, как стеклянного глупого краба в колодце.Ты стоишь на месте, но тянется за тобой хвост пыли,словно после джипа на выгоревшей дороге,ты все еще ящер, в хвост твой вотканы деревья,                                            поселки и плач цыганки.Если не сейчас, то когда же? —ответь, Ахилл, отчего обеспамятела Елена?Зеленый вазелин месят весла,клейстером тянется луч,я грызу собственную пяту до корней, до зубов света.Стоит мировое пространство оловянным вепрем.Я рою колодец на дне морей, в глазе матроса, в убитом солдате.Отупели предметы. Мычит запаянная в быке.Я подношу медузу к глазам —гребок, и корабль минует ее.Я подношу медузу речи к глазам.Два самолета летят дельфина – один в Батум,                                      другой в Первую мировую.Не выговорить сло́ва, не выстрелить из ружья.В черном быке плещется черная книга.Струны лиры натянуты на гласные алфавита,только тронь – зазвучит Алфито, колыбельная песня.Я грызу себя за пяту.Железный кузнечик играет в шелковый мяч.Взрывается автомобиль на холме,                                черный язык шлепается бабе в подол.Никто не найдет света, выстреленного в шприце,замораживающем носорога.Семь ножей торчат из мускулистых лап улитки.Кто танцует танец?Мягкий плюшевый танец в сланцах и ластах?Кто ищет себя самого руками паука-урагана?Отчего в улитке кружится мозг Ахилла,какую Бриссеиду кроит, как до́ску, до визга?Рассмотри прозрачную камбалу – не только боговувидишь в ней – самолеты, весталок, коней, вопли девок,простоволосых, ведомых в полон,бомбардировщик, заходящий на могилу                                    с кривым, как коготь, крестом.Рассмотри камбалу своей ладони.Я споткнулся. Мои руки ощупывают костяк времени изнутрине то ящера, не то вымершего гиганта, не то себя самого.Вслепую пальцы тычутся в полировку костей,                                  звериные выпуклости сочленений,провалы, отверстия, шероховатости, шорохи.И я уже различаю, Ахилл, где мы теперь.

Лебедь

Кто тебя создал, кто тебя сшил, влилв раковину ушную, там заморозил, взял,выпустил комом из заплаканных в снег жил,снова расширил, как люстры щелчок – в залс белой стеной, с заоконной звездой в бороде.Кто тебе клюв подковал и глаза золотил?В печень кто коготь вложил, сделал, что бел в водесреди черных семи в черепах филистимлян крыл?Кто приставил лестницу к боку, чтобы наверх, внизангелы шли, пропадая за облака,исчезая в тебе и сходя упавшему ницна затылок с косой, черным чудом грозы – в глаза.Кто пламя зажег и вложил, как бензин, в рот,кто ракушки внутрь, чтоб кололись, гудя, зашил,чтобы ахнул ты ими, как полный от эха грот,постигнув, что за святой внутри у него жил?На худо ли, на добро из левой Творца руки —к сердцу ближайшей, в отличие от остальных, —ты вышел на волю, словно в знаменах полки,кренясь и стреляя из пушек, мортир, шутих.И кто из вас больше по весу, меру, числу,по свету фаворскому, по совести за края,святой или ты? Какому свезти веслуодного – без другого! – воскресшего, за моря?Кто наносит больше в себя – тишины, огня,кто взаправду Христов один неразменный брат?Кто мертвую воду в ночи зачерпнет для меня,живую кто в губы вольет, как свинец, свят?Потому-то и растопырена первая страсть, ночь,крыльями на весь мир, словно лебяжий брак,завалить чтоб не голым телом, а перьями смочьнаполнить, чтоб дальше шла, в черепах овраг.

Святой Михаил с драконом

Герцог Беррийский смотрит на Часослов,видит себя, видит, дракон летит,видит, как ангел из-за двойных Весов,холкой набычась, вздымает Краба в зенит.А из панциря льется вода, загустевая в рядхвостов, искорок, солнц, созвездий, миров.Над городом в воздухе Михаил и Дракон стоят,один бел и голуб, второй – коричнев, лилов.Какой удара верный кровавый ежподплыл к чешуйчатой шее, пристал как холм?И бьется форелью с девичьим ликом ложь,и Михаил обрастает небом как мхом.Закипает битва, словно лицо в руках,от ветра с речки челку с губой кривя,просыпаясь стоном, рассыпая глаза в лучах,синью и серебром, волнуясь, слезясь, любя.Это Дух Святой Жанну насквозь когтит,и лицо, как битва с драконом, – водоворот.Кто кого увидал, кто кем в тишине шелестит,в ком отразился кто? Где зеркало, знамя, брод?Созвездья смотрят на герцога – видят себя,а герцог видит Жанны лицо в руках,словно крутится синее зеркало из серебрав звездах, кометах, драконах, губках, ежах,в осах, локонах, метках бровей, губах…И поэтому город внизу отворен, как ларец, и пуст —все уходят, куда велели любовь и страх,синее веко да придорожный куст.Куда уйти позвали дракон да страсть,смещающая светила, чтоб в них еще раз войти,словно Франциск в терновник, чтоб заново небом стать,расширенным до твоей, как вдохом грудным, груди.Поэтому сух на песке корабль и замок пуст.Гора, упавшая с неба, как торф плывет.И ходит выдох, как мальчик, меж темных уст,и черная роза из глаз, словно еж, растет.

Рисунок на вазе. Орфей с лирой

Как ребра, лиру вырвал из себяи опустил со стоном на колени,она была без головы соваи расходилась, как рога оленя.Топорщилась и морщилась хрящом,когда из ребер проросла богиня,собой окутав ребра, как ручьем,и шевельнув, и прошептав им имя.Но испаряется, как лед сухой,божественная голова в заливахи снах, лишь бедра, выгнуты дугой,покуда здесь, как будто он пронзил ихсамим собой и внутрь вошел, как фалл,как дуба ветвь, как пульс и как избыток,как будто сжался марганец в кристалл,упал в ручей и красной мышцей вытек,вослед бессмертной растворясь дотла…И ей вдогонку лира у коленазастыла льдом, как в вазе из стекла,чтоб лопнуть, как под топором полено.А он горит, словно ночной фонарьнад яблочной Москвой-рекой, над баром,рождая Анн и птиц, и вещим паромклубится, словно торс или букварь.А лира выгибалась и былапространством сердца, твердым эхом длинным,что шло как новый о́рган из ствола —клешней и щупальцем, губой и бивнем,тараня мир и растворяясь имдо той невидимости буквы и сознанья,которой с сотворения творимтворенье и Творца – в немом касанье.

Воскрешение Габриэль

Лев в суховее принес тебе красный зев,чтоб небо держать в белых стадах облаков,и завиток руна как синий и горький зем —ли завиток – могилу, звезду кротов.Матрос принес тебе пульс – океан считать.Улитка – висок с пружиной, а град Миланевангелистов, белых на синем, и крест щита.И вогнутость волн, как бык, принес океан.Гавриил ничего не принес, он спит, как ерш,разгоняя сон слюдяной на двенадцать жал —в каждом видел тебя, в каждом высмотрел, выжил, вмёрз,а когда проснулся, все воедино сжал.Принес огонь – петуха да в ночи звезду,большую, вполголовы, чтоб слаще дышать,а еще за кормою мшистую борозду,чтоб камушком падать, наутро дельфином встать.Принесла тебе смерть с косой – голубой платок,и наперсток принес – света ведро с Христом.Я ходил возле губ, как рядом с китом поток,и взбивал планктон, как черной луной, хвостом.Я в тебя вошел и вышел с той стороны,оставив провал земли и семь на зубах планети сухую звезду поперек продольной струны, —продетый сквозь хрящ позвоночный всходящий свет.Прости, что не как о живой, но так живее стократ.И цветок без имени разорвет могилу плечом,и лев золотой подымет, как ком, штандарт,в переборках неба играя с тобой лучом.

Рождество II

Меж звездой и звездой зачем водовоза всхлип?В бочке шумит пространство, кривясь иглой.Человек лежит в выдохе между рыби кривящейся на огне, словно гортань, берестой.Меж звездой и лучом вынут зачем совокчерного неба на штык, для кого отрытсвета белого ковш и течет, как на пальцы воск,и, открывши рот, гнет буквы во рту рыба-кит.Прорастает звезда горбом, горбоносым лучом,светом, свалявшимся, как тина или халат.Из семи лучей сам себя пробивает плечом,как яйцо, верблюд, и, треснув, горбы стоят.Весь клыкаст и лучист, ощерен, как Габриэль,на семи петушьих висит в ночи плавниках,и в горбе семиребром утопленник дует в свирель,и безрукое небо себя позабыло в руках.Как репей, раскрыт плотным светом наружу верблюд,а за ним караван – Бальтазар, Яздегерд, Ахав…Воздух губчат и свеж, и как губы, ручьи бегути землею становятся, зыбкое слово сказав.Прежде встречи они ее в ночь, словно тюк, привезли —только то, что протянет рука и вернется назад —и сгрузили пещеру, и ясли с волами внесли,и продолжил Марию горбатый, как молния, взгляд.Мир – лишь зеркало, знали они и сложили дары.В этот миг раскололось стекло – а за ним пустота.Маг с верблюдом застыли. Но взгляд их все ж держит миры —Мать, младенца и пустошь – скрипящим усильем моста.И журчит колыбельная с девичьих губ, хороша,и миры, словно зайцы к капусте, обратно идут,и луна над Империей виснет, как бивень моржа —это смотрят на Бога в упор человек и верблюд.

«Темноскул, освежеван, как волк…»

В. Г.

Темноскул, освежеван, как волк.Волчьей яме, где Моцарт поет,ты себя завещал и примолк,и, как язва, труба настает.Из последних наморщишься сил —из локтей, изо лба, из всех плеч —вырвать клапан из вздутых могили мундштук заплевать и сберечь.Как зеленый стоял богомоли руками трубу охранялв белой совести, как мукомол,весь – разорванный снег по краям.Кто подзорную держит трубу,плюща бровь между выцветших губ,и белок твой краснеет во рту,словно вырос на голову звук.Ты как дерево вложен в себя,сердца красной пятой пробежатьк сталагмиту спинного столба,свет по капле в кристаллы сгущать.И мужает твой луч через ночь!Summertime Иокаста поет,и Эдип с тобой рядом, как дочь,танкер света за веко прольет.И когда череп роза снялаи толклась в сорока языках,то приклеилась мертвых смолак мундштуку, чтобы каждый сыграл.Не ощупать ни лба, ни щеки,и не крест их развел и настиг —это медь заплела две руки,как улитку, в горячий язык.И ему, как горбатому днюу плеча кацавейки глухой,все сильнее смещаться к огню,что плотнеет гудящей землей.И когда загустеет, как кость,как зрачок, закручинится звук,ты подложишь себя, словно горсть,под скулу себе, жилист, упруг.А у черного моря, ничей,все бежит у черешни ручей,из семи замогильных ключейи из глины, чем трель, горячей.

«Ахашверош говорит камням, летящим в него…»

Ахашверош говорит камням, летящим в него:ты будешь буквой А и в череп ляжешь,и сплющишь мой язык, корявый и немой.Я чувствую в себе аэроплана тяжесть,летящего за горы за зимой.Ты будешь буквой Б – безумием весны,ты раздробишь мне кисть и поясницу,и леопард сожрет мой мозг, как птицу,и после станет сгустком тишины,и красный зев перевернет страницу.Ты будешь буквой G в честь Габриэльи сокрушишь мне печень, как кузнечик,кующий буквы и подковы речи, —я положу тебя к себе в постельи буду гладить волосы и плечи.Стоит зима, как шар воздушный камня,и Янус алтарей, как снег, двулик,и ищет мир в своей парчовой тканиосновы нераздвоенный язык,и светит Козерог в ночном стакане.Я буду речью, черным языком,отбитым клювом, вырванною жаброй,китом на берегу и мертвой Жанной,тюремным перестуком и глазком.Я буду буквой, что утратил мир.И я, трудясь, хриплю в груди грифонаи выворачиваюсь наизнанку роженицей,я пеленаю слизью глаза ялик и гондолы…И я лежу на земле – избитое камнями мертвое телос выбитыми зубами и проломленным черепом.И я строю новый город, Иерусалим – голубя, птицуиз букв – частей убитых моего тела.Я строю заново меня со вложенной в гортань подковой поля,и вновь из букв рождаются для жизни мертвецы.И я, как дева или бык, реву от боли.

«Вы видите не вещи, не зверей, говорит Ахашверош, – …»

Вы видите не вещи, не зверей, говорит Ахашверош, —не дерево ночью или дорогу днем, —вы видите отверстия вашей дешифровальной сетки.Мир не выглядит никак – выглядит лишь расшифровка ваша,одна на всех, с маловажными разночтениями.Ах, слово, ласточка, чиркающая по небу,черная буква, куда полетела?И клином тянется спаленный алфавитк Элладе журавлей, богов и снега.Вы не сову видите – себя,не льва, ни волка – их вы забыли.Видите бледное утро в окне, сошедший с ногтей маникюр,высохшую слюну любовников,вереницу огней на светофорах, пробки, парикмахерскую, кредитку.Про лань вы забыли.Про лань вы забыли, про белую совесть медведя —в них, зверях, настоялись луна и правда,словно в первых именах, составленных из бородатых и крылатых букв.Вы вырезаете отверстия в теле вашеми ложитесь на пляж, на разбросанные мировые буквы —что уловишь – твое,что читается – говорите от Бога.Но это вы изрезали ваше телои тела ваших детей.Я говорю это в ночь, глотая воздух, как щука,напрасно шевеля плавниками:что посеешь – то и пожнешь.Что бросишь в глотку Левиафану,то и взойдет твоей жизнью —мансардой, пляжем, голой девочкой или светлойптицей с хищной головой Музы,рассекающей жилы одним ударомкогтистой лапы для новой жизни.Я нашел своего Бога, говорит Ахашверош.Никто не видит меня, потому что невидим мой Бог.Уже не найти следов моих на пыльных площадях Европы, Азии,на железнодорожных вокзалах, в терминалах, торговых центрах,никто уже не отшатнется от вопроса: куда пошел Распятый?Я – в мире, слепом для вашей дешифровальной сетки,улавливающей собой иные предметы, знаки,иной градус огня, строение речи и тела,иные ночи, иные дни.Иные пирсы и лица иные,иного кузнечика и иные камни на набережной,иной Рай, и все же – я с вами одно, и волос меж нас не пройдет.Так пригоршне себя саму не схватить – лишь, образовывая, обозначить.Поэтому ищите меня там, где обнимаю шею Единорога,зверя, не схваченного сеткой-тюрьмой,там, где буквы пьют, наклонясь к водопою,и где умирают убийцы в пахнущих плотью камерах смертникови ходят свирепо косматые звезды,где ангел света оброс шкурой мамонта,а херувим черепашьим в ракушках панцирем —Михаэль, Джабриил, Уриэль —господства, силы и власти.Ищите меня в глотке слюны,в пригоршне ветра.Как рыба ощупывает океан.

День мученицы Татианы

Просияла зеленью желатиновая звезда – ушла,тучи пришли, свинцовые, будто водопровод.Вот и снег летит, гудя, как подъем с крылалебедя-пса, и купол под ним ревет.Додекаэдр, куб, пирамида, октаэдр, шар —этот снег и гремуч, и бел, как над Римом миры:в мышцы стиснутым небом себя до простейших сжалфигур – на улицах снежных стража палит костры.Ее, деву, белее снега и с небом в глазах,били прутьями, но кровь не с нее – со стражи текла,и солдат говорит, заедая морозом страх:Почему не кричишь? Неужто еще цела?А она говорит: что снаружи, то и внутри —у меня под кожей стоит апельсиновый шар,в нем четыре ангела, зеленые, как пруды,и ваши прутья ломаются об их непорочный шарф.– Я их тоже вижу, – ей говорит солдат, —но у тебя, говоришь, поют, а у нас сокрушают кость.– Что пенье внутри, то снаружи огненный плат,свист батога, раскаленных у́гольев горсть!И тогда солдаты уверовали и крестились кровью в Христа.Но пришли другие, взяли за белые плечи, свели ее в цирк.Лев идет по арене, как огонь на когтях по форме креста.А и снег-то летит, как миры, словно с саблей кривой сарацин.И кружат додекаэдры, кубы, шары, пирамиды вверху,приближаясь, танцуя, и улицы в полночь белы.Кипарисы, как вата, и статуя Марса в снегу.И стража ночная несет на носилках костры.А лев ходит вокруг и рвется, как в вихре огонь,держит репу из бронзы в когтях, в другой лапе – божий глаголиз секретного сплава, что фалл золотит и ладонь,и оденет сплеча в горностаи, коль вправду гол.Говорит Татиана: у меня внутри ходит лев,там зовется он Марк, там он грозен, улыбчив, зряч,и поет он святой да единый, да неразменный напев,в райских садах он играет со мною в мяч.И когда снаружи за волосы взял палач,то внутри граф Шувалов на подпись отнес указ,и не Севе́р Александр вжал каблук в зеленый палас,а Иван Иванович, граф, Моховой золотил рукав.Альма Матер стоит, гаудеамус, Университет,золотым рукавом держит голубя у груди,и шумят тополя, и в Москве разбежался свет,тополиный да яблочный – в белую грудь колотить.А потом Казаков Матфей с Татианой в шаре внутригорячей печени выстроил церковь, гремяклешнями в снегу, и летели над ней шары,пирамиды и кубы, как вспышки из-под кремня.Если эти тела по порядку друг в дружку вложить,их вписав предварительно в сферы, получим рядвосходящих орбит – вот Меркурий по кругу бежит,вот Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн друг за другом летят.Кеплер Иоганн их вкладывал, горячась,догоняя с Платоном гармонию, музыку сфер,и расчел, и вычел, и вынул ребро, как частьангельских кантик, и пением держится свет.Возьми же мой выстрел се́рдца, дева-любовь,как снежок разломай, словно клетку грудную льва.Все миры снаружи бегут, лишь покуда бровьвнутри, словно снежный мост, весь в буквах от веры, жива.И покуда цапля-любовь внутри на одной ноге,и клювом, стоит, чиста, и им до звезды достает,летят додекаэдры, кубы, шары, пирамиды к реке,и снег их горяч, и никто под ним не умрет.Пусть летит он, гудя, над садами, мостом, мостовой,над кремнем и собаками, когтем сжимая звезду,пусть кует он ее, как медведь косолапый с косой,и сгибает подкову, и дует в дуду на мосту.Пусть кружится Татьянин снаружи, внутри, и опятьпусть летит этот снег, дом, как букву, собой серебря,и идет снежный лев, держит в лапе, сияньем объят,мир как череп Адама, и звезды в крови у ребра.

«Снег идет, как снежный лев…»

Снег идет, как снежный лев,кажет людям красный зев.Кажет когти налитыеи клыки свои стальные.Что снежинка – не витийство,что пылинка – то убийство.Кто лежит тут сгорячав дольках, звездочках, подковах —от плеча и до плечаворох крыл растет медовых?Кто зажат, как внутрь аортмеж собой и прочим людом,кто гремит собой, как блюдом,так шерстист, крылат и мертв?

Февраль[5]

Смерть Орфея

Ты музыку снес в Аид, как будто бы чанплача по далям, что только ты разглядел.Ты шел, как дельфин на хвосте, застрелен и пьян,и лиру как жабру разжал и до крови раздел.За собой ты внес и Аиду привычный звук.Чем же взял? Силой какой связал?Что такого услышали здесь, что не стало рукудерживать деву? Что выплакал, что сказал?Не ту ли, переходящую в сантиментсмерти тоску по живому, по плачу, цветам?..Ты взял их жизнью на фоне смерти – так ветр,флейтой пройдя, тлен возвращает устам.Ты взял их бычьим бегом по небу планет,плеском волны, волосами у очага,раком пространств, толкающих влажный свет,раковиной соитья у мрака и бочага.Ты взял их тем, чего им не хватает, чтоб – быть.И шел назад, и следом подруга шла,и костер горел на стопе и виске, и плылот этого облик ее, и кожа обратная жгла.И ты понял, что проиграл. Что лишь тот бы и смогвывести в жизнь, кто глубже, чем смерть, вскопал,кто небу прошел за ребро, разрыхляя, как носорог,эту плаху из сини, и плугом кривым поднял.Ты понял ошибку – дальше смерти ты не пошел.Дальше смерти земной не хватило у лиры бедра,жил не достало, жабр не осталось – шелкмышц затрещал на разрыв на таких ветрах.Ты умер меньше, чем дева, чем злак, чем самТартар-Фебру́ус, и глубже ты не вошел,чем просто могильный червь – в землю, к губам, глазамраспавшихся тел и кустов, городов и пчел.И теперь, когда она возвращалась в свой мертвый град,ты копал свою смерть, как крот о семи руках,как лопату, вгоняя лиру в свой холм и сад,уходя за ребро, за себя, за свой развеянный прах.Ты горел о семи кострах, о семи плавниках и рвах,и ты жилы рвал, как шахтер, уходя в забой,выходящий не там, где жизнь, но где, как в овраг,ты выпал за смерть и за жизнь и с Богом совпал – с собой.Ты дымился в Аиде теперь, словно черный куст,головней, спаленной дотла, выжженным шлаком, дырой.И несла тебе Эвридика ковш пересохших уст,и деревья и боги тянулись на водопой.