Том 2. Плач по Блейку

Обретение креста Св. Еленой

В окне Елена видит землекопови вход в пещеру. Солнца белый шаротслаивается, как тесто, словнорепейник, чье разбито отраженьевеслом. И Nobilissima feminaглядит на них не с золотой монеты,а из окна. Здесь позже будет храм,квадратный, рукотворный – в честь того,что государыня пока не видит,отслаиваясь от себя, как солнцеиль ветерок с кружащейся монеты.Здесь на Голгофе – две пещеры, будтодва черных рукава иль два чулка,набитых черною дырой и прочей силойиз остальных, без вещества, галактик.Одна – ведет вовнутрь к пустому гробу,чернея, тянется вторая к небу,хотя, в отличие от первой, не заметна.И обе, будто два дракона, держатв зубастой пасти солнце и луну,и ничего не держат, что однои то же.             Весь невидимый ей мирони прорыли, словно две траншеи,в которых трудятся теперь не землекопы,а Серафимы, мучаясь усильемих переборки удержать и сшить,как экипаж латает субмаринуна глубине, где рыбы не живут.Дремучие пещеры ходят с хрустом,чудовищны, как древовидный смерч,когда он втягивает чаек, пыль,крушит буксиры, лайнеры, причал.Но в мире снов реальность не видна.Рабочие зовут. Императрицаспускается в раскоп и видит Крест.Еще там были гвозди, все четыре.Нашли то, что хотели. И одинпошел на упряжь Константину, ачасть большую креста вложили внутрьего же статуи… – наверно так петухснесенной головой и видит вечность,как статуя тот брус, перед дворцомна площади, венчая столп колонны.                                          И Еленаблагоговейно торжествует. И,спекаясь в золото и смальту,москиты вплавлены в уста Августы,шесть рук ее октябрьский воздух ловят,и два тюленя тщатся лечь в глазницы.Но силой мысли выпрямляет лобЕлена, как подкову до небес,и волосы ее из льна и перцахватаются за звезды.                               Тот, кто здесьубит был, а потом и похоронен,ушел давно. Адама черный череподин бренчит вослед повозке, теньего уходит к бедному Орфею,что вверх ведет все бабочку свою…Не две пещеры – вся земля прорытаветвями древа жизни, словно сырили кротовьи перекрестья.                                        И Елена,поняв, что на краю могилыобманута пространством, отступаетот подоконника и смотрит – внутрь себя.И там, за красным мамонтом и синейакулой, и медузой рыхлой храма —скорей сновидческими образами, чемпророческими – видит на мгновенье,в котором и январь есть, и февраль,и март с апрелем, в знаках и календах, —Христа как будто бы себя, но толькорасширенного, словно черепаха,и состоящего из миллиардов жизней —блаженных маленьких императриц Елен —в одной руке сияющая кукла,в другой Луна и Солнце, и родник.И все это блаженное ничто —как в детстве яблоко или чирикнет птица,здесь исчезает тихо, словно дым.на фоне жизни, что изречь нельзя,которая и есть она – Елена.Такое старики взамен могилыпорой увидят… вход в иную жизнь,без края, без начала, без конца,и тщатся занести стопу. Но дальше…Но дальше – долг и отпрыск-басилевс,и ванны вечером, и собрано в кулакдля дел важнейших старческое тело.А дальше – Византия, словно уткаиз золота взлетает против ветра,огромная, как курица, нагая,взлетает против ветра над мостками,и над мостками, тяжкая, стоити машет мелко крыльями на месте, —огромная империя на местевсе машет мелко крыльями, все машет.

Симеон новый богослов пишет 58-й гимн

Симеон идет вдоль берега и видит в розовом деву,и еще осла, и как мальчик катает обруч,и зеленые волны залива, и белое телочайки, заходящей на робкий косяк из облак.И как мелью лепя темный мускул, волна выступает,завернувшись в возврат и сминая свой центр, как платок,и как слепнет от формы, будто слепень на лбу набухает,разжимаясь от соли, едва ее кровью намок.Как себя удержать тщится черной рукой черепаха —земляничней земли ее старческий взгляд, чтоб собратьневидимками-пальцами кроху себя, ложку праха,и пластинку к пластинке, как череп Зевеса, пригнать.А еще паруса, но неважно… И мол, и заливы.Но важней черепаха – встреча двух картофельных солнц,как две сферы вошли друг во дружку и панцирь открыли,черепаший и общий, замкнувший в себе их, как болт.Этой лапой изрытой, плавником океан отодвинутьи с ракушкой во рту до губы Клеопатры пятойдотянуться, примять и, как землю святую, раздвинуть,и вмешаться в могилу, как в веко с лиловой длиной.И быть солнцем своим и ее, прилепляя подробноза пластинкой пластинку, и ластом поклясться лучу,и сиять издали́ и вблизи костью белой и лобной,завернувшись в бедро и его возвращая ручью.Симеон вспоминает Александрию, еще другие города,как, сияя, вошел он и внес сиянье в бордель,и там и оставил, как плащ, как змеиную кожу,как лег в траншею себя и стал забрасываться землей,                                              чтоб умереть от печали.Но Христос его спас. И теперь Он сияет везде.Вот нога его ходит, а в ней – весь Христос во плоти.Вот язык его говорит о светящейся борозде,а и в нем – весь Христос, и весь – в черепашьем пути.И весь Он – в руке, как фиалка внутри ее, весь —в детородном органе – о, ужасная красота! —и Он в каждой волне, и Собою играет со всем,что творил из Себя, – кашалотов, тюльпаны, крота.И играет Собою по бо́ку, как луч, волны,и собой – как на родину кликает клин журавлей,и собой – когда ангелы строят из духа холмы,чтобы ось мировая сквозь череп тянулась прямей.Он – надмирный, из Слова Его все предвечно взошло.И, как в лодку, садится в свой череп святой Симеони гребет против волн, удлиняя весло, как крыло,и зубами сжимая смарагд, словно горний Сион.

«Роза из глубин руки росла…»

Роза из глубин руки росла,губы возникали в недрах слова,озеро вставало из весла,отразившись в нем, словно основаплеска, звука, весел и числа.Мир обратный, гребень дорогой,нижет воздух, как удар когтистый.Нет тебя. И шар стучит тугой.И в тумане плотном и волнистоммяч в дельфина вложит китобой.

Устрица

Не бог мускулистый – мидии слабый языкдержит диски небес, вращает куски синевы.Растворяет, творя, и творит, растворяя, ликСаваофа и Зевса, неподвижен, как спящие львы.И его шевельнуть – не взошла на свете рука,и царице Елене не вынуть наружу грунт,и сирень, как собака, не схватит его за рукав,только чуют утробой колокол и колун.Мир растет вкруг слабых вещей – родника, Креста,манны, падающей на толпу,мировой оси, белизны листа,как убитый растет: – в воскресенье, начиная с дыры во лбу.Ангелу мщенья язык в ракушке не взять,лишь Квазимодо расслышит, плюгав, речист,покажет в ответ клыки, как похабный тать,да заест землей щеголий из глотки свист.А когда придут миру ночь и огненный суд,шевельнутся створки костяного в наростах рта,и сквозь вопли и пламя – небу, раскрывшему грудь,чтобы всех запахнуть, он шепнет, улыбаясь: да.

Апрель[14]

Руно

(Овен)

Кто из тебя ушел, баран, и где он теперь?Кого внутренняя сторона вспоминает?Какие бугры, мышцы, жар какой и струенье?И кто пришел вместо?Бесконечно малый отрезок образует                           бесконечно большую окружность.Поэтому все могилы – Христовы.А твое короткое пламя вмещает все огни и солнца, все              жертвы, влюбленности                   дым, пахоту на закате,                       пожары да крепдешины, походы за девами, быками, огнем                             и ангелов, ангелов…Но что овчинка твоя закроет здесь, на земле, какую выделку, если вынуть                   из-под нее землю?Смерть из-под нас вынимает землю                                раз и два – в самый миг смертии позже, когда копают яму.Ах, баран…Вижу, как дева тебя целует,замкнув руки там, где была твоя шея в огне,                                            и лодка плывет в языкахпламени, двадцать пять весел вздымая                                  с одной стороны и с другой.В каждой летящей с них каплесияешь ты – весь в огне.Дева в платье, в короткой юбке дольче габбана,                                             в тяжелой тунике…Зелены ее глаза, вделанные в твои пустые глазницы.Легка земля, вынутая из вас обоих,чтоб лепить из нее новый череп, новую звезду…

Благовещение

Он вошел как волна, и лохматился пеной горбнависающих крыльев, как в бицепсах, в пузыряхотсутствия плоти, словно молчащий ротс ампулой пустоты, настоянной в пустырях.Он вошел, разлохмаченный светом капустный лист,в перьях, которые каждое – тоже он сам,с жестом мощной руки, но только с тысячей лиц,как в бутылке разбитой хвост распахнул фазан.Он вошел и поднял на склон и дом, и быка,и горницу с книгой, где ты сидела одна,как собой поднимает баржу и крейсер, тиха,пришедшая к ним издалека волна.И вещи ее пропустили – вернулись в себя,но ты удержалась, как серфер на белой доске,и, луноликий, помчал свой холм серебра,и лунные львы катались на черной руке.Вернее, никто не ушел. На месте стояла волна.А рядом бежали, как сцепы открытых платформ, —империи, путчи, чума, мировая война,слоны и руины, одетые в хлороформ.Рыли землю, как бомбы, кроты, Данте волос глотал,мальчик Гитлер девочке Гретхен сирень дарил,и в овраге стреляли в затылки, и камнем мерцалЛетний сад, словно след от заброшенных в скорость крыл.Ты дрожала, как поезд, скользя по слепой крутизне.Свет народам родишь, – он тебе всей волной говорит. —И родишь, и взрастишь, и раздашь. В без краев колесетвое слово в тиши, словно втулка земли стоит.Ты и есть эта втулка. И она его поняла.Хоть спросила про мужа, но знала уже ответ.И стояло в ней время столбом, шевелясь, как зола, —как в очаг залетел не сквозняк, а возвратный свет.А потом он ушел и увел своих лунных львов,и платформы вернулись, и книжка раскрылась опять,и светила Луна, как тысяча белых лбов,пока ты опускалась – себя собою принять.И Дева росла этой ночью прочь от себя,раскинув руки в драконах и куполах,рушащейся горою из белого серебраподымаясь и падая в бивнях, листве, слонах.Но чем больше она уходила, тем глубже онасобиралась внутри себя – в зеницу слепой земли,до тех пор, пока не сгустилась ее глубинав свечки огонь, что внутрь Вселенной внесли.

Боксер

С его тела сматываются удары, как бинт с головы,красное пятно все шире и достигает врага,и тот глотает кровь, словно яблоки львы,а он как яблоня в яблоках-кулаках.Вот он плывет спиной-черепахой, встав на дыбы,черные крылья прокуренный воздух метут,в перепонках идет по удары, как по грибы,их находит в бицепсах, нижет на жгучий жгут.И рука, как гантель, но шар катается – вдоль,а львы ходят вокруг, смотрят, за что цеплятькогтем – в нем сразу лебедь, баран и моль,бодливы, царственны и в пригоршню не поймать.Раскручивается из себя, как жесткий толя рулон,громыхнув, будто черное небо молнией с кулаком…А потом его в джунгли уносит алмазный слон,но он снова встает, возвращаясь в себя плевком.Его держит, как мама за помочи, зала рев,и в перчатке спит еж, а в брови разрезан червяк,и лопата копает дальше среди бугров,чтоб из ямы он вышел как Лазарь в световых сквозняках.Потом он трепещет на ринге, как белый на суше кит,нащупывая себя, но не там, где он есть, а вокруг,не поняв, что закатан в бумажный шар, что убит,и бумагой шуршащей хочет вырасти вновь до рук.На саксофон был последний похож апперкот —гнутый, снизу сыграл – и, как борт отплыла стена.И теперь он снова всю жизнь вернет и вберет,чтоб вложилась в носилки, – в ударах его ширина.Он вберет в себя аккуратно, как крылья жук,ветви хуков, дельфинов любви с женой,перекрестья дорог, все парки, дожди, подруг,все перроны, аэропорты, весь ветер, весь холод, зной.И он поплывет по воздуху, страшно тяжел,как свора чугунных ангелов в фонарях,разрезая свой синий воздух тупым ножом,зажимая ребрами мокрый, как слезы, прах.И он встанет в небе черной чугунной дыроймеж Персеем и переменной, как ртуть, Луной.Он вложился, как в лузу, в удар, и он шевелит листвой,и вываливается соловей, и уходит в дыру живой.И ходит там мелким шагом и воздух немой ест,и пламя из губ его – как спиртовая дева любви,и скелет в человечий растет, словно город Брест,чтоб сомкнуться с собой, словно Рим или ринг в крови.

Гавриил

Архангел Гавриил, в руке твоей фонарь,но раньше, чем в него вбегают жар и свет,как мальчики на праздничном ристанье, —фонарь уже горит и черными лучамишевелится, и свет летит, чтоб ими стать,и входит внутрь, сверкнув, как нож, завороженныйтой черной раной, что, маня его, раскрылась.Но по свершенье время поменялофонарь на свет – на следствие причину.Подмена незаметна, потомучто сами мы теперь – подмена.Как втягивают нас в себя деревья,чтоб становиться нами!В руке твоей фонарь – в нем какаду из вазелина,шумит, топорщится, гнусавит, произноситза словом слово.Они в ночи, рогатые, словно рукана пальцах растянула пленкуколготок, став трехпалым ластом или рогомоленя, что лимонныйподдерживает шарс тобой же, Гавриил, внутри, с тобой, с твоими —поддерживает небо на ладони,к нему навстречу вывернутой им.Не какаду – воздушный мускул мира —бесформенный, живой, неуловимый.Пока он есть, крошатся в землю губы,сгущаясь в речь, дыхание идет,и слово возникает в их проеме,шипя, как жабра.                          Величины миранаоборотны, речь, себе самим, —ложатся внутрь знакомого, как зевпустой улитки – внутрь того, что будет.И входит жизнь, как слизистый язык,и длится виноград и след по стенке.Поэтому твоя величина, Мария,была огромным ходом за Луну,была обратной миру – полым рогом,пробившим ткань миров, как бивень лед.Она была почти что непристойна.Приличней было б голой девкой в мускулистыйполет камней войти.Приличней мастурбировать на людях,убить ребенка, обнажить отца.Что знаем мы о целомудрии?Вот мальчик вазелиновый в кафтане красном,он голову сосет убитой уткии вынимает гвоздь из глаза.Да-да. Я снова отвожу тебя от знанья.Сестра, его не выговорить, пустьвместо него тут пляшет мальчик с уткой.Я старомодно, медленно и скучноведу тебя к тебе. Ну разве ты не мальчик?Скажи, сестра!Она была б похабно непристойна,Благая Весть, когда бы мир додумалее до донышка. Была б как речь на вдохе.Иль сами мы похабны и бесстыжи?Тогда кому играть в тот мяч из света?Он к ней вошел, как рак, держа в клешнезерцало, а в другой – фонарь с тем черным светом,в котором, прежде чем она сказала – да,исчезли мы, а то, что здесь осталось, —позорище.                Она сказала да.И сыплется земля и шевелится рот,уста окутывает пламя, как дровасырые, с внутренними кольцами, в сучках,они трещат, преображаясь в свет,как свет преобразился в древесину.И праздник, что в обличье смерти или волкастоит всегда за спинами живых,готов взорваться смехом и взлететьзамоскворецкой жаркой чайкой в небо.Архангел Гавриил, он роет Девукак светоносную могилу, к нейне прикасаясь, создан, сцеплен, скрученв себя – ее струящейся наружу пряжейзадолго до рожденья. Бог – двупал.

Иосиф Муньос, хранитель иконы Иверской Божией матери[15]

Иосиф Му́ньос по́ небу, слепой, летит,сколько лет в себя синеву сжимал и – вот ведь! – разжал,и оно окружает его огнем и с ним говоритпро то, как вчера он сам его окружал.А рядом биплан плывет и Иверская Божья мать:– Война ведь, отче, это как флейта или кларнет,в которые небо вложить – надо себя разжатьдля бомбы, раны, смерти или ракет.Божья Матерь, не плачь, ему говорит, —не до смерти убили, раз я, сынок, с тобой,ты втяни внутрь себя пожар, что внизу горит

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Месяц назван в честь бога Януса.

2

Зодиакальное созвездие января. Козерог – мифическое существо с телом козла и хвостом рыбы. По наиболее распространенной древнегреческой легенде, козлоногий бог Пан, сын Гермеса, покровитель пастухов, испугался стоглавого великана Тифона и в ужасе бросился в воду. С тех пор он стал водным богом, и у него вырос рыбий хвост.

3

Орнитоптера тифон встречается только в западной части Новой Гвинеи и на соседних островах: Валгео, Мисул и Салавати. Это довольно крупная бабочка: крылья самок достигают 22 см в размахе, а у самцов – не более 16 см.

4

От лат. Janus < от janus – крытый проход; janua – дверь. Самая загадочная фигура римско-италийского пантеона. Изображение бога с двумя головами позволяет трактовать этого бога самым различным образом, символ любого противоречия: внешнее и внутреннее, душа и тело, миф и разум, правое и левое, консервативное и прогрессивное, материя и антиматерия.

5

Месяц посвящается подземному богу этрусков Фебруусу, «родственнику» Аида, происходит от лат. februarius, «очистительный». Зодиакальныке созвездия февраля – Водолей, Рыбы.

6

Священномученик Игнатий Богоносец, родом из Сирии, был учеником святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова. При императоре Траяне был разорван львами на арене цирка. Изобрел антифонное церковное пение.

7

Ганимед, виночерпий на пиршествах олимпийских богов – один из прообразов зодиакального Водолея. Был похищен Зевсом, принявшим образ орла.

8

Не простое, не слабое крыло возьму я для полета.

9

Месяц назван в честь бога войны Марса. Зодиакальные созвездия – Рыбы, Овен.

10

Дочь Ареса-Марса Алкиппу изнасиловал сын Посейдона Галлирофий.

11

Иоанн Лествичник (ум. между 650 и 680 гг.) – византийский религиозный писатель. Был настоятелем монастыря на Синае. Его сочинение «Лествица, возводящая к небесам» – аскети-ко-дидактический трактат о ступенях на пути самоусовершенствования и о подстерегающих монаха духовных опасностях.

12

Мелюзина – могущественная фея из кельтских и средневековых легенд, дух свежей воды в святых источниках и реках. Часто изображалась как женщина-змея или женщина-рыба от талии и ниже (ср. русалка), иногда с крыльями, двумя хвостами. Выходит замуж за смертного, поставив ему условием, чтобы он никогда не видел ее в зверином обличье. Когда он застает ее в таком виде, бросает его. Считается родоначальницей дома Лузиньянов, изображена в виде дракона над башней замка в «Великолепном часослове герцога Беррийского».

13

Икона Ченстоховской Божией Матери, выполненная, по преданию, евангелистом Лукой, была перенесена в Ченстохово, на Ясную Гору, князем Владиславом Опольским после того, как чудесным образом остановила нашествие татар, во время которого одна из стрел попала ей в шею, от чего на доске выступила кровь. Легенда говорит, что возлюбленная князя была очень похожа на пречистый лик. На стенах церкви, где висит икона, вывешены костыли и серебряные сердечки – знаки чудесных исцелений по молитве Ченстоховской Богородицы, Королевы Польши.

14

Месяц раскрывающихся цветов и почек. В юлианском календаре его название происходит от латинского «aperire» – раскрываться. Зодиакальные созвездия апреля – Овен и Телец. Овен (баран) на небе изображает золотое руно, волшебную шкуру барана, символ изобилия, которую аргонавт Язон похитил из священной рощи в Колхиде с помощью волшебницы Медеи.

15

Иосиф Муньос был хранителем списка иконы Иверской Божией Матери в Монреале в течение 17 лет. Все эти годы икона мироточила. Был убит. Икона исчезла сразу после его смерти.

26

В основе этого текста – (переработанная автором) статья о творчестве Андрея Таврова, написанная для журнала «Кварта».

27

Хотела было сказать «философскую», но это всё-таки не то слово.

28

Точка невесомости: Об одном стихотворении Сергея Соловьёва // TextOnly, 2006.

29

Стихотворение – преступление против смерти // Андрей Тавров. Письма о поэзии. (Статьи и эссе). – М.: Центр современной литературы, 2011.

30

Марианна Ионова. Свобода от слова, свобода слов // Воздух. – 2012. – № 1–2. = http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2012-1-2/ionova/

31

Рассказ как средство пробуждения // Андрей Тавров. Письма о поэзии. (Статьи и эссе). – М.: Центр современной литературы, 2011.

32

Обратная перспектива плача // А. Суздальцев. Свет святыни. – Одесса: Христианское просвещение, 2009.

33

http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2012-1-2/ionova

34

http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2012-1-2/ionova/

35

С. 3 первого тома ныне рецензируемого издания – цитируется по предисловию Вадима Месяца к первому тому.