Том 2. Плач по Блейку

Пешеход

Он по асфальту в пузырях идет,и дождь по черным лужам моросит,и небо в лужах, и асфальт лежитсо всех сторон, и он идет впереди движется легко, и пузыривысматривает, шаркает ногой,он через дождь идет, пусты миры,и мокр асфальт, зернистый и немой,он, шаг за шагом и за годом год,идет вдоль луж и вздутых пузырей,вдоль луп и линз, дождя, косых ветвей,нога, асфальт, нога, туман и дождь идет,он не прервет свой шаг, когда звездой морейиз пузыря Левиафан всплывет,и он идет, и дождь стоит в грязи,и пузыри бегут, вокруг, всегда, вообще,он меньше вдалеке, и больше он вблизи,он в каждом пузыре, он миллион в дожде,идет, бежит, вчера, пузырь, асфальт,а он идет пузырь и силуэт,и дождь трещит, словно колода карт —на всех картинках лужа и валетнад лужей, он идет, валет, стекло, рассветпузырь, колода, карта, силуэт,он в зарослях дождя, куда б ни шел,и незачем ему кончаться ни к чемуи начинаться тоже не с чего ничем.

Медузе

К тебе, богоравной, прижмусь – устами в уста.В твоей речи О катится через весь океанколесом улитки, и сквозь тебя звездападает, как кольцо, в полный от слез стакан.Тихую речь говоришь, выйдя из телбогов, их солнечным склеенным веществом.Кого хочешь ощупать, какой предел,что не взять руками, но можно плеснуть веслом?Боги оставляют весть о себе – огнем, ручьем,и о душах своих – желатиновым слитком в волне,и, к чему не добраться оптикой и ружьем,достает мягкий коготь в пульсации и слюне,прикасаясь к под языком богам,к мягким улицам, что ты из глаз вынимал,как только родился, к Моргане, к любви ногам,тающим в общей утробе, как соляной кристалл.Сплошные культи – к таким вот приходит Пан,выпростав руки из нимфы и тростника!Голуби серафимов! Небеса приникают к вам,как тянется глаз с соринкой к мякоти языка.Камень отжать – до воды, а бога – до вас.В миг зачатья сначала она стоит,и двое входят в нее, переливаясь в глазглазом, и океан Венеру собой шевелит.Она вплывает в ухо, ощупывающее себя,чтоб вывести к буквам, клювам, иным небесам.Она-то собой и рожает опять тебя,переливающегося в небытие по краям.Она – это и есть твое письмов будущее, где больше тебя, чем воды.И оно плывет, как звезда в трюмо,склеивая слюной когти, простыни, льды.Посмотри в ее плоть – изнанку богини любви,вход к ней отсюда, как к мученику столпа,что становится камнем во взгляде ее глубиныи сходит собой – в иные дали – со лба.

Пробуждение

Родник и камни, и глоток воды.В утробе замерла комета.

Говорит Ахашверош

Не словами я говорю – вещами.Из уст моих бьет родник, на веках топчется слон,загоняя бивни в небесную синьку,трубя, как ангел, в кривой костяной рог,чтоб слышали товарищи,что время кончилось. Что весла вошли в лодку,лучи вобрались в светильник, и все,что говорило, достигало, мелькало,как перепела́ под мелкой дробью, —вернулось в огонь. Вобралось в звезду,упало в свет, исчезло.Петух растет из моего загривка —живое пламя, расклевывает мне печень,голосит – и ангелы слышат.В вас слишком много глотков, говорят они,и голос их подобен чудовищной изнанке грома,похожей на болото с затонувшим зажженным окном,– Вы глотаете чаще, чем нужно,и вы, как переполненный бассейн,проливаетесь за края своего тела,как солнце за черный диск затмения,и там, наконец, теряете форму, теряете одежду, прежнее имя —остается черная вода.– Вас вливают, как клейстер в автомобили,как желе, – в яхты и самолеты,как пористый герметик, – в чужие позвонки и утробы.А вы глотаете, словно небо, Иону,творя собак страха и китов насилия, а такжесжатый жест самоубийства, похожий на руку, ставшую пауком,обнявшую сетью саму себя.– В паузе, – говорят Ангелы, – найдете себя.Между медведем и Мельхиседеком,мужчиной и женщиной,вдохом и выдохом,рожденьем и смертью.Огонь – это пауза, крикливый, как баба, петух,сокрушающий и творящий миры безруко, как угорь.– В звездах лежит человек, говорит Ахашверош,в утробе и звездах, но не хочет рождаться.В собственной утробе лежит, в собственной детской слюне.Кто разбудит?Я разбужу, – говорит Ахашверош, —своим собачьим воем я разбужу их, своими плясками в моргахвместе с солнцем и ревущей быком выпью,но больше всего – отцеженной в раковине клыкастой мертвой тишиной —товарищами-словами, что проросли из тела. —Вот жаба вышла из горла, вот горлица из кадыка,ночной причал с тихой лодкой – из локтя.Я буду множиться и плодить вещи,как дракон небеса, как бык потомство, как огнь – золу,я буду умножать себя вами, вашими словами,вашей глупостью и прозорливостью,я стану – вами, как человек становится волком-людоедом,пожранный зверем. Я стану вами,чтоб однажды испытать смерть —жжение героиновой черепахи, в молчаниисмыкающей верхнее небо с парафиновыми мучениками и ангеламис нижним – с чадами ужаса.Я стану – вами.И тогда во мне вы узнаете ужас,которого прежде не знали, —входя домой и отпирая двери квартиры,или выходя из дома,вдыхая бензиновый воздухи выдыхая его,поднимаясь по лестницеи сходя по ступенькам.Вы переживете ужас – самих себя. Всего, чтонаплодили ваши мускулистые щупальца.И мы пойдем сквозь него, взявшись за руки,и падая в самолете,шагая по дну мертвого океанаи глядя в глаза собаке.Мы умрем от ужаса вместе, и вот тогда-тораздастся первый младенческий крик.Он будет расти медленно, как сталагмит,отвердевающий жидким светом, пока не дойдетдо своего подбородка.Огромный младенец-овен смотрит в глаза тигру,а я варюсь у него в кишках,чтобы – стать.

«Дай ощупаю клетку грудную…»

Дай ощупаю клетку грудную,чтобы ребра ее перебрать,чтоб, нагнувшись над краем, вживую,руки врыть, как крота, в виноград.Что и выскажешь, шевельнувшисьво всю клеть, как одним языком,сам собой, словно телом минувшими безруким дельфиньим прыжком?И кого тогда вместе творили —землю с дроком иль небо в плечах?Двинь язык, словно холм на могиле,чтобы Лазарь проснулся в лучах.

Память Игнатия[6]

Деревья являют телесную форму ветра,

Волны дают жизненную силу Луне.

Из «Дзэнрин Кушу»Ветер идет, окутывает деревья, но гнетих внутренний ветер, согласие изнутри.Так и с подковой, так и с титаном на фризе,согнутым девой, как дышло. Смотри, как цвететплавный рот его мукой согласной, как лилия в бризе.Так и со всем остальным – прежде птицы согласье петь,прежде танцора – готовность на жест, разымающий позвонки,прежде неба и мыса – внутренний тихий ветр,выгибающий глаз по форме мыса, реки.Лишь туда, где ее позвали, приходит смерть.Как два хора они поют – внешний и внутренний ветер,жизнь снаружи и жизнь изнутри; святой Игнатийих подсмотрел у Ангелов: согласье прежде совета,понимание прежде вопроса, смысл прежде рожденного слова,два хора, изгибающие друг друга, – теченье и водоросль.Бег формирует коня, а слово любви – губы,и время – лишь пластика выпуклых от напора глаз.Все – взаимообратимо, одновременно.Два льва идут – на них золотые шубы,внутри их – зрячий, золотой, словно мышцы, глас.На трибунах гудит толпа. В позвонках у них светляки.Разорванный мученик ложится во львов, как в ров,и ангелы одевают, как мальчики, золотые венкии поют антифон, словно переливают кровьиз правой своей, косматой, как кровь, рукив левую. Только музыка уравновесит львавнутри человека и человека внутрильва. Согласье прежде, чем просьбу. Тишину и слова,врастающие, как медленная трава,втянуться в формы, откуда звуки ушли.Так ангел голос вкладывает меж когтей,так череп тает в медленный умный свет,и рука под перчаткой находит чужую тень,и львиная лапа, как Бог, оставляет следмеж двух голосов и между живых бровей.

«Ласточке ночной слетать в Египет —…»

Ласточке ночной слетать в Египет —передвинуть холм на сантиметр.И открыл глаза магнитной выпивизантийский трехмачтовый кедр.Ненаставшее уже настало.Кто ребро на резкость наведет,чтобы буква, сдвинувшись, вмещаланебо, словно ласточки полет.Ей кулак ночной, как в горло вложен,и земля струится через край.Сам себя, на черном небе лежа,сквозь пичугу лютую рожай.

Ганимед[7]

(Водолей)

Вы не настали еще для волос, для глаз,не сложились еще до коры, до ручья, быка,вы встаете, как Гималаи, чтоб дотянуться до нас,но соскальзывает с лопаток ваша в земле рука.Боги, запрягающие верблюда ручьеми флаг – Бореем, и бритву девичьей веной,лампу дорогой и вытекший глаз лучом,и ствол патроном, и Афродиту пеной!Прежде какой причины ты как ответ стоял,втягивая, как пена прыжок дельфина, – коленоЗевса и коготь Зевса, цепляющий, как причал,твои гнутые плечи, пастуший венок и вены?Ты же сжимал в себе пустоту,как верблюд континент или дева девство,как сжимает ужас в себе красоту,чтоб умирать, выдыхая ее блаженство.Дарданец на склоне бедных пастушьих гор,сжатый в себя, точно в мертвую пясть с запиской,ты был пуст, словно раковин мертвый хорили зола, простывшая за задвижкой.Ты был много пустее, чем тебя углядевший бог,чем его отец, чем его отсутствие, место,в котором нет ничего, чем тишина между строк,внутренность перстня, самоубийцы кресло.Из двух мигов ты выбрал – ни одного,ты креп вне времени, корнями войдя в начало.И не орел, чтоб нащупать себя самого —Олимп рванулся к тебе, как на круг гончарный.

Лебедь – 2

Посмотри, как сам себя он не осилит,как две чаши сдвинуть не велит,как налит и как обратно вылит,в небо вшит и в ров земной расшит.Вобран как и как опять расширен,пуст, как свет, и сплошен, как кремень,как могуч, как выверен, бессилен —лишь аортой вены не задень.А полет, словно тела на фризе —падая, растут, и никнут, восходя.Набухает капля на карнизе,чтобы кануть в небо погодя.Дали, эхо, тела вдох и выдох,жизнь, века – всего наперечет.И стоят глаза на синих рыбах,птица движется, вода течет.Кто атлетов мышцы в перья вдунулс бережливой смертью у локтей,с безосновной жизнью, с тихим гуломповорота камня у ногтей?Озеру его гребком не сдвинуть,он, как блудный сын, уже пришел.Он вошел в себя – себя покинуть,и покинул, и вовнутрь вошел.Он себя, словно костер, все гасит,как сугробом на плечи упав.Кровь бежит и опадает ясень,свет беспалый падает в рукав.И стоят глаза на синих рыбах,птица движется, свеча течет.Дали, эхо, тела вдох и выдох,жизнь, века – всего наперечет.

К Габриэль

Как оленьи рога, рыла воздух моя рука,в оттиск время текло, застывая, как шлак, хотели сберег в Помпее овцу, подругу, быкав форме огня и отсутствия тел.Я ощупал купол внутри – лишь тогда он в выси проник,и я пальцы в рану вложил – задышал океан,я продвинул в букву вырванный свой языки ею прошел насквозь, как хижиной ураган.Габриэль, голубиный отель, остальное от дивных нор!Как святая земля, что держит ходы кротов,из себя вынимаешь мой шаг – так рождает хортишина – чернозем для тихих его голосов.Можно вдвинуться только в то, чего в жизни нет —в будущее, в себя самого, в ангела, смерть,в то, что – не ты. Это как держит светспичка, сгорая. Как в ангела входит твердь,чтоб исчезнуть и вырасти в тот же мигв птаху на призрачном от луныкипарисе, в билетик, коралл, ночник,переливаясь сквозь небытие, возникая с той стороны.Ты и есть этот ангел, которого не обойти —пространство дерева, птицы, солнца, пурги.Прежде, чем был Авраам, – ты есть как исток пути,как выпуклая булавка – сжимает исток реки.Девочка в босоножках, пауза времени, ходв пустоту, возводящую, словно коралл, костры,что горят, принимая, как партизан, самолет,жизнь и смерть, и все, что там между, – как святые дары.

Неопалимая купина

Лев открывает пасть, но еще не открыл.Задержись в этом миге,водрузи в нем алтарь.

Симеон и младенец. Сретение

Стоит над городом Симеон, храм прижимает к сердцу.Снизу река бежит, солдаты коней ведут, дети бегают у потока.Симеон смотрит на храм – на скворечник и открывает дверцу,там две горлицы трепыхаются – мать дитя принесла пред Бога.Берет ребенка Симеон на руки, поднимает под небо смерти,куда умирать сам идти собрался, смотрит и видит,как расширяется от него, словно по кругу, ветервесь в тишине и крыльях, и лентах с очами, нитях.И словно это младенец теперь держит храм-скворечниксо стражей внутри и с ним внутри, Симеоном,а он идет сквозь воздух, будто медведь, и хрустит валежник, —куда не ходил, идет, и стоит под древом лимонным.А в лимонах-плодах – города, ангелы и святые,и дальше острова с их Зевсом, форумом, палатином,и Константин держит букву в обнимку, власы у него седые,и кит плывет по волнам, внутри с Константином.Расширяется ветер от тихого мальчика, гули-гули.Никогда до сегодня он, Симеон, еще не был на свете,а бродил вокруг, словно пес, а теперь вот будто раздулипламя в костре, и вошли в его ноздри и жизнь, и ветер.А потом поднимается мать и берет Симеонана руки, говорит, не бойся, дитятко, старче.Видишь, меч у меня в груди белей Парфенона —все исполнилось, как ты сказал, но погляди дальше.И смотрит на мир Симеон, но не сам, а глазами Бога.Видит саранчу в латах, горькую книгу с печатью,с кровью видит моря и звезду Полынь, и дорогус Драконом, и Агнца, умирающего с печалью.Видит большого пса, что оброс, как репьем, куполами,мальчиков мертвых в глазах у него, и на теле многомертвых людей-волос, а пес-то с колоколамииграет шалун, жалуется недотрога.И Симеон говорит: хорошо, а больше молчит как началосвета блаженного и горячей реки Жизни.И река Духа текла у него из утробы и зверей поглощала,и его возвращала в Храм, где стоит он в жилахи тонких лучах с на руках спокойным младенцем,с матерью, что отдавать его сперва не хотела,и на груди его так и открыта дверца,куда ангелы с цаплями входят и поют вовсю, без предела.А Бог, которым он стал, говорит, стой там, отче.Вернешься ко мне потом, вместе с ней и дитятью.А ты никуда и не уходил, а взял Меня на руки, кротчечервяка, освещая и их, и Меня его смертной пядью.

Тюрьма на острове

Рыбью кость вложи мне в рукав и глаза развяжи,и раздвинь этот остров ладонью, сырой, как ночь,выручалочкой-палочкой перестучи этажи,отломись, как земля, как краюха, не уходи прочь.Звери чу́дные там за решеткой – Артем да Иван,плавники остры, как слюда, небрита щека,и грызут они воздух, как кость, словно град Ереван,и лакают луну, и роняют слюну, как река.Ходят вдоль, поперек и хобот в окошко кладут,дотянуться чтоб легче до костяной травы,а за спинами их, как крыло, загубленные растут,мальчики, девочки, девы – из муки, из муравы.Они живы тем, что им принесешь, – тобой.К ним лестница с неба ведет о семи ступнях,сходит к ним ангел с отрубленной головойда Божья Матерь на убиенных конях.Еще сходит ангел-губитель и Страшный Суд,ломает череп, как нижнюю к ним ступень, —он с кольцом в носу, и черви его везут,что вскопали могилы окрестных семи деревень.Пахнет хлоркой и потом, йодом с мочой и темангельским лугом, что, будто бы зверь, живетглубоко сам в себе, а все, что снаружи, – теньот его пожара, от белого дня сирот.Он придет и взвалит на плечи остров с зверьмии пойдет отмывать, а потом к себе позовет.Поцелует в лоб, чтоб больше в крови не утоп,и в орлиные крылья, словно быка, впряжет.Чтобы небо пахать да звезду называть не зря,чтобы плуг на земле мертвецов отворял в ответ.Чтоб втянула когти и пошла к водопою земля,и лакала из рук их черный, как бивень, свет.

Февраль

Крестьянин греется у очага, подругазадрала юбки дальше некуда, снегпадал всю ночь, и бела округа,воздух трещит от мороза и скрипа телег.Скажи мне, Ангел, кто подставляет зеркало,чтоб все это держалось, выдыхало пар, было?Где под моей кожей этот снег, этот крестьянин, поле?Где мой внутренний снег, внутренняя щека,                                     индевеющая от ветра?Не будь их, разве б мы с тобой увидалиих отраженье? Иль внутренние небесатаят в себе звон колокола, дальний городок, ветер?Или огромный медведь-февральпришел из небытия и влез в душу, как в поле?Скажи, скажи, мне нужно знать!.. Но разве ты ответишь…Кому и когда ты отвечал! – Только душа,словно жест конькобежца из полыньи – прицельно, бесшумно.Не только пейзаж.Сам себя я держу, как воздушного змея за кончики крыл.Скажи, душа, как мне это держать,когда зеркало лопнет?Крестьянина, снег и телегу,и пламя очага каким напряженьем сберечь?Каким усильем, когда осколки зеркала рухнут к ногам?И весь остальной мир? Или не я должен это сделать?Но разве есть кто-то еще?..

Складка

Как складка ткани может выдержать себя?Когда вокруг миры и танкеры, убийстваи джипы, и в горах идет война, и голоситна сцене тенор мировой, а нефть пылает,и руки к небу вскидывают футболисты,и перепахивают боинги пространство,и дева деву наблюдает, как Луну.А в ней ни мышцы нет, ни формы, ни созвучья,на всю нее – она сама и только.Немыслимо…

Маршрут

Non usitata nec tenui ferar penna[8]…

Гораций, Оды, 2, 20Человек-бабочка, как воздух насквозь, гол.Крылья повыцвели – тот еще цвет, луч.И он собран в грудину, как над Клязьмой внизу холм,и он стянут в хребет, как серый медведь туч.То-то жива земля, а он трачен и полу-мертв,а во рту она и стоит, на зубах скрипит,прорастает цветком из губы, губой из аорт,бьет по глазам крылом и, как бык, хрипит.Земля городов внизу стоит на поду,на подушечках пальцев, на хлеба краюхе дурной.В серебре ее рощи напиться идут в поводуда разорванный воздух разорванной жгут губой.Он мохом оброс, обовшивел как разум-луч,человек в нем точками дышит, нацелен, жив.Он в крыльях, как щель, он ищет к себе ключ,чтоб звенел в полнеба между широт, жил.Там повыше, не там, где поршень, пежо, чиз! —где медуза в крови холодит, как звезда, карман,он наморщил лоб и не глядит вниз,а в глазах его пустота да непойманный зверь орлан.Он отсюда не видит, как дерет загривок печаль,он крыло напряг, вдоль когтя его вложив, —здесь мужи́ живут, как на горах овчар,каждый собственной речью – словом грудным жив.Их-то он и искал: влететь в этот звук сфер,в речь семи языков, в букву первого дня…Но он воздух меряет дальше, как землемер,потому что там больше его самого – огня.Потому что сжата, словно в кулак, там жизньи заходит, треща, за смерти сухой хребет,как заходит под прессом руль за щиток и синь,потому что ты порох, а это – исход, свет.Он оброс драконами, он встает, перевитГолландией с Клязьмой, сам себя их когтями взял.Его мышца продольна, он, как носорог, дрожитот неба на черепе и черпает свет – ял.Он теперь только бицепс, реслинг с косым крылом,он уже никто, он уже только дочь в ночь,и он держит дистанцию, словно земли ком,и он взвешен и прост, как в пузыре нож.И он в тыще морщин, как ближе к трубе трубач,и он здесь настает, как пуля внутри ума,и сияет луч, на который летит грач.Солнца снаружи быть – та еще, луч, тюрьма!И он себя посылает, бабочку, – в огнь, прах!И сгорает в солнце, как лампа на белом столе,и спускается умный свет семи ног, наг,подорожник качать, как порох в черном стволе,и играть серебром в листве и называть слова:филином, Богом, Пантикапеем, ручьем,в неразменной крови гудеть львиным глаголом рваи из гроба всходить искривленным в ребро лучом.

Сандро и морской ерш

Гавриил, парящий в складках, как будто в ряби.Мадонна изогнута, как траулер выбираетсеть с живым серебром из самого сердца хлябей —Сандро ищет объем и глубь и подбородок кусает.То расплющится в башню, то камбалой пляжа ляжет,то станет мадонной, стулом, притоком Арно.Он ищет кирпич пространства и узел пряжи,начальный модуль, вход для объема, арку.Ерш слюдяной, розы объем живой,лепестки и шипы, створки и плавники!Потому-то стоит он на небе свирепой звездойи ей же, но рыбьей, виснет на дне реки.Зонт шипами наружу, мадонна в слюде,выгнутая как груша, ангела предварить,пронизанная ножами, повисшая в пустоте,чтобы, как ерш, стеллой морей парить.Гавриил навстречу летит, весь лунной слюдой промок,словно к пяткам приклеен, тянется вслед океанвсех остальных вещей и, дойдя до ног,вынимает из бездны сеть, привязав к ногам.Сандро плохо, он видел костры из картин и книг —тот же ерш, только красный, с языками из жабр.Они дышат и воздух хватают, и крикво рту бесшумен и кругл, как шар.Луна в лучах, голова в огне или тело нашелке простынь, жалящее твое в сто игл,перекатывающееся внутри – и одна на двоих волна,а потом ложится в черное небо, как в ил.Модуль плотного мира, объем с шипами, повесьна них чего хочешь – шелк, панбархат, шифон,и будут Людовик и Сталин, Наполеон и весьв Гуччи и Прадо подиум, дом, сезон.И Сандро смотрит, как в Бога, в морду ерша,и терновый венец переходит ему на бровь,и он в небе стоит, безымян, как стекло этажа —небо пенится смыслом, словно ладонями кроль.

Виньетки часослова

Воин чудный охотится на улитку,полуящер в золоте, полустраж —отражает ее набег с башни,громоздится над ней, как еще этаж.А второй бабочек атакует мечом,обороняет воздух от мотыльков.Третий ловит из засады невиданных птиц,бородат и шелков, как в солнце альков.Я тоже охочусь на зверя-Бога,размахиваю азбукой, вооружен как Давид,а он смеется моим же смехоми крыльями бабочек шевелит.

Март[9]

Роща мертвых языков

После Палаццо Веккьо, каналов и отражений,где Европа лежит в расплывшемся до быка гробу с перламутровыми                                                                                               глазами.После девочек в барах, собак-истеричек, вопящих вослед,после равноденствия глаза и ангела,героина и гиринаступает роща мертвых языков.В нее входишь, как в шевелящиеся водоросли.Языки прорастают из плеч, висков и лодыжек,красные мертвые языки на живых стволах,похожие на людей, которых вы виделивыходящими из арок, из раздвинутых ног роженицы,из самих себя, разверзая рот, словно клубень, прорвавший мешковину.Роща немых языков, ощупывающих пространство,как мидия внутренний рот,изнанкой перламутра приклеенный к борту танкера.Войди в эту рощу со мной.Будь мертв, как узкий и ясный месяц.В роще мертвых языков покалывают новые слова,тонкие, как игла в голом мальчике,красные, как глаз быка, в котором гудят ряды амфитеатра —в галстуках будущие мертвецы.Войди в эту рощу со мной.Истончись, стань невидимым для остального сознания,посмотри, как, беспалые, они хороши!как корчатся в родах, как, жадные, сглатывают себя.Как треплются на сухом ветру.У этого глаза чародея из Флоренции,руки-клубни, и вжат он в речь, как плуг,выковыривающий картофелину плеча на пахоте —белого женского плеча со словом в проросших красных губах.Мертвые языки звенят колокольчиком,гниют и восходят вновь.Ты знаешь их слова: ангел, хвощ, матка, глина и синь.Но им их не произнести.Сами себя мы сжимаем, как плоскогубцы,чтоб перекусить собственную головуи лишь тогда расслышать их речь. —Череп, улитка, мост и капля сжаты этим усильем,и парус потрескивает, как лобная кость.Я, Ахашверош, стою в роще,погружаю руки в себя, как в ил,и нащупываю левой – Луну, а правой – Солнце.Пока умирает роща, я стою в роще,черные, как ногти, языки говорят со мною,как кровь, черные, как чугун в невесомости ночи,как лимфа мулатки на той стороне луны.Как мертвые дети. Кто я, чтоб это снести?Всего лишь колокол башни.Ястреб в небе. Игрушка ребенка.Я сглатываю хрупкое небо.Я говорю распавшимися языками, —и вяжется в теле вновь берцовая кость, как груша,и ангелы реку несут, как Лазаря, на носилках,и кровь бежит вверх по телу,и вниз нисходит, как небо.

Марс[10]

Сыграй мне военный марш в трубу, мой снигирь, птаха!Бог-Марс трясет мотороллер, и снег, как медведь, бел.Его крылья в соплях – два ерша плавника, и плахавделана в горло, и вытатуирован водораздел.Не надо ему ничего говорить про Алкиппу.У бессмертных месть не в чести.Ради Бога, ничего про Алкиппу.За ремень это синее небо с богами не унести.Он рвет скобу и спешит туда, где с ней они лягутво всю длину – от Антарктики до Луны.И ерши будут перешептываться и жевать бумагу,и богиня кричать, полна золотой слюны.Из такой слюны делают в Москве каналы,летом шумят загребные, тополя тычками шуршат,как серебристые рыбки в ветре, и светла канонадасолнечных зайчиков, и в расчалках чайки кружат.Только не про Алкиппу… Вы не знаете,что они сделали с ней. Не знаете.Ах, как протяжна медуза в фосфоре голубого тела!Только Любовь ляжет сегодня со мной.Я вплыву в нее, ерш, как брусок подводного тола,и взрывом выстрою Афродиту с белой рукой.Все равно они меня уже зарезали, мама.Я лежу в дирижабле нимба, священный бог,меня сносит в сторону какого-то срама, хлама.Алкиппа, доченька, я внутри от крови промок.Отчего же ты приходишь ко мне всегдав образе монстра какого-то, бронтозавра, сирены?Мы с тобой не умрем никогда,как кошка, грызущая голубого голубя вены.Твое имя Гармония, не Алкиппа.На фотоснимке я уже ничего не могу поделать —световая сетка нас сжала до могильного хрипа.Забросайте меня землей ее белого тела.Я легче бабочки. У меня крылья в перепонках и небо.Я впечатан в богиню, и я немой.Шевелю губами, как нерпа, шершаво и немо,все звезды Вселенной кончаются моей головой.

Прикосновенье

Между ладонью твоей и гривой подруги,когда бы ты знал, какие пещеры,шельфы, слои, пустоты, крылатые судьбы,а также ты сам – еще в утробе, еще нерожденный,и смерть твоя, она тоже там.Впрочем, в любой она точке, но тамона под твоей ладонью – как танкер, под бабочкой белой…