Солдаты Солнца. Книга 1

- Отец в дальней экспериментальной лаборатории, заканчивает свои последние разработки. Он спешит, поэтому спит всего по два часа в сутки. Я передам ему вашу просьбу, Гэбриэл... Вот здесь, в углу монитора, коротковолновой переговорный криотоп: если вам что-то надо, вызываете меня или кто вам нужен – криотоп «ракушка» ведёт переговоры на приглушённо-волновой частоте… Но я ещё должен сюда вернуться!

- Конечно, Андрей! Полчаса, у тебя на отдых полчаса.

Андрей молча кивнул. Ещё раз проверил капельницу, поправил одеяло, погладил синюшную руку Лео и пошёл в столовую.

Гэбриэл переставил с подноса стопку с веточкой мирта на лабораторную тумбу с другой стороны изголовья Лео. Вытащил из угла отгороженного бокса широкое и мягкое кресло – явно для длительных дежурств. Перекинул джинсовый комбинезон пэпээсницы с сидения на спинку и придвинул кресло к лабораторной кровати, которая сейчас была переведена из операционного режима в терапевтический. Гэбриэл расстегнул манжеты рубашки, закатал рукава до локтя и с облегчением откинулся на спинку высокого и очень удобного кресла.

- Ну что, инопланетянка? Без проблем ни шагу: ни себе жизни не даёшь, ни другим передохнуть от тебя ни на секунду. Ладно! Поболтаем, склочница? Теперь понимаю, откуда у тебя такой презент на шее: зуб саблезубого мутанта под силу добыть лишь такому же саблезубому мутанту. Значит, Крест, Серебряная Звезда и Пурпурное Сердце… гм-м, а так сразу и не скажешь… Никогда не думал, что в космосе могут рождаться такие крепкие парни. Я думал, только на Земле бывают такие, как Команда «Альфа», а там, у ваших «астронавтов», больше всякие зелёные человечки да марсиане-завоеватели с тонкими ручонками и хлипкими шейками. А оказывается, космос и мы – на одно лицо… м-даа, загадка… Однако, как ни крути, если бы не ты, вряд ли бы мы когда-нибудь ещё увидели этот мир и вряд ли когда-нибудь самостоятельно смогли бы выбраться из этих морозильников, в которые нас запихал Джон сорок лет назад. Так что должен сказать, мы благодарим тебя, мастер-сержант Лео Румаркер, за наше счастливое воскрешение… Чёрт! Как же хочется курить! Прямо сил нет… Андрей будет лишь через полчаса, кто мне может запретить? Никто не протестует – стены молчат! Со всеобщего согласия, сержант, я закурю.

Полковник вынул из наружного кармана рубашки сигару, которой он заранее запасся после столовой, неторопливо раскурил, блаженно выдохнул ароматный табачный дым и снова вгляделся в серое безжизненное лицо Лео.

- Ни жизнь, ни смерть не могут повлиять на моё мировоззрение, уж такой я зануда и педант… И всё же почему-то мне кажется, что жизнь вот только теперь и начинается. Как будто ничего до этого не было или было уже в другой жизни, в прошлой. Похоже, работы за последние сорок лет для Команды «Альфа» насобиралось – расхлёбывать теперь хватит до Второго Пришествия или уже Третьего? Но знаешь что, пэпээсница, почему-то меня это даже… радует.

Гэбриэл курил, всё также вглядываясь в серое лицо Лео… На него вдруг нахлынула череда длинных и болезненных воспоминаний: разрушенный землетрясением дом, мир другими глазами, армия, война, Корея, разведка, другие страны, снова война – Вьетнам и Команда «Альфа»… предательство и снова – предательство, мир другими глазами и вновь – по тому же кругу раз за разом! Словно что-то заклинило в его жизни, как на старой заикающейся пластинке. Ему было странно осознавать, что всё так необычайно обернулось, как в каком-то голливудском фантастическом блокбастере: сорок лет фактической смерти в криогенной камере, чудесное «космическое» воскрешение, живой полковник Бэкквард опять дышит ему в спину, его парни – живые и здоровые... а ещё – Миша, Танго, Чукки, Андрей – генокер, Джон Румаркер – гений и давно выпавший из времени учёный-монстр, учёный-«франкенштейн»… и Лео – внучка Джона, последняя его надежда…

Гэбриэл остановил свой расплывающийся взгляд на лице Лео и внимательно всмотрелся в черты космического ребёнка. Просто невозможно поверить, что ей тридцать семь… четырнадцать – самое то, самое большее… Удивительно! Ребёнок – рождённый в космосе, и он – старый солдат и пожизненный беглец: судьба как одна! Те же потери, та же отчуждённость от мира, та же странная замкнутость, роднимая с одиночным и добровольным отшельничеством. А ведь это только начало… Но Лео – её нельзя назвать даже женщиной, даже девушкой – сущий пацан: упёртый подбородок, бескровные чёрные губы, славянский бесформенный нос, европейский разрез идеально посаженных глаз, несколько лопоухие уши – как это обычно бывает у дворовых мальчишек, непослушная структура слегка вьющихся длинных волос старого золота – так до сих пор и стянутых в низкие «набитые» хвосты… и ещё – эти короткие серые деревянные реснички… а глаза – какие они?.. за столом – во время «фужерного припадка» её глаза готовы были спалить всех вокруг своим сжигающим криогенным холодом: глубинная разрезающая на кусочки сталь с ярким синим ободком и золотой лучистой короной вокруг чёрного пульсирующего зрачка – такой взгляд бывает только у загнанного в угол раненого волка… А это тело подростка! Пять футов с кепкой? И даже под одеялом проступают все кости как есть. А за её постоянным и, кажется, единственным джинсовым комбинезоном вообще ничего не проступает. Пацан пацаном, если бы не два несерьёзных хвоста… А этот чёртов характер! Не доведись, когда-либо с таким зверёнышем в тёмном коридоре по-хорошему не разминуться. Ну кто такое чудо природы когда-нибудь возьмёт замуж? Тридцатисемилетний подросток с детской грудью, бешеным темпераментом и давно съехавшей крышей. Да ещё ППС! В такие войска идут или фанатики, или совсем – пропащие. Нет! Парни за такими не бегают: таких боятся, как огня, как дикого необузданного пожара в пересохших прериях, или наоборот – готовы умереть за такое вот недоразумение… Да-а, видно и вправду перевелись мужики на земле: четыре бабы сидят в бункере – безвылазно. И какие бабы!

Полковник видел край татуировки, выглядывающей из-под рукава её серо-зелёной футболки, но никак не решался рассмотреть её полностью – он точно знал, что там… Гэбриэл нерадостно вздохнул и подвернул короткий рукав. Двукрылый Георгий Победоносец на крылатом коне, пронзающий копьём змея и попирающий его копытами своего коня! Такие знаки отличия использовались исключительно во времена побоищных войн: это неписаный закон всех военных… Вот они – настоящие парни Последней Войны! Хотя от Лео, очевидно, можно ожидать ещё и не такого. Впрочем, что он может судить об этом маленьком сказочном эльфе, заблудившемся на перекрёстке миров – настоящем «крылатом» солдате. Для Лео каждый день – война! Война с генетическими уродами, с минами, с самой собой… И разве он сам не такой? «Георгий Победоносец, поражающий змея»: крылатая татуировка на правом плече – только для смертников, только тот, кто сам приговорён судьбой войны, кто отправил на тот свет свою первую боевую сотню и вернулся с того света, над кем довечно будет висеть дамоклов меч военного трибунала – только тот имел законное право носить такой особый знак отличия… Ничего святого не осталось в этом жалком мире – ничего!

Гэбриэл закрыл татуировку и в который раз всмотрелся в спокойное лицо Лео: серое безжизненное лицо подростка… Всё меняется – ритуалы остаются. Такого же Гавриила он заслужил в Корее. «Счастливые» обладатели «Победоносца» и Красавчик, и Мэлвин, и Зулу.

- Что ж! Нашего полку прибыло: добро пожаловать в Клуб Профессиональных Убийц, космический десант! Проблемы – это то, без чего «архангелы» жить не умеют, – Гэбриэл переложил правую кисть Лео на свою широкую ладонь. – И вот эти маленькие ручки ставят противопехотные мины? Может, прав Джон: стоит ли существовать расе, которая прикрывает свои задницы вот такими детскими ладонями, изрезанными шрамами вдоль и поперёк.

Рука Лео вся в старых и рваных, давно залеченных шрамах, так и осталась лежать внутри ладони Гэбриэла: ему казалось, что так он передаёт этому солдату часть своей жизненной энергии – большее, что на данный момент он мог сделать для этого солдата.

- Гэбриэл, проснись… Гэбриэл!! Хватит дрыхнуть: сорок лет спал – не выспался. Говорю, штаны пропалишь!!

Полковник открыл глаза, вытащил давно потухшую сигару из сцепленных зубов и повернул голову на голос профессора:

- Я не сплю, Джон.

- Ага, как же! Я в лаборатории уже как два часа работаю: отправил Андрея принудительно отсыпаться, а сам тут – с вами, с обоими, вошкаюсь.

- Два часа?! И я ничего не слышал… Не может быть! Чёрт! Вот так разведка.

- Да ты на сигару свою посмотри – инеем покрылась! Ты как заснул, сразу сработала автономная пожарная система: в комнате в локальной точке путём направленного пучка на несколько секунд стало «сыро» – твоя сигара заледенела, Гэбриэл.

Полковник покрутил сигару в пальцах:

- Точно – сырая… А я ничего не почувствовал.

- Я же сказал: локальная выборка, а не общая тревога. Общая система защиты криобункера сама решает, как и в каком направлении действовать.

- Удивительно, как за сорок лет прогресс ушёл в заоблачные дали.

Профессор как-то странно посмотрел на полковника, но не стал больше распространяться на данную тематику.

- Если бы мне не нужно было сделать перевязку на руке Лео, я бы не стал тебя будить… И кстати! Убери свою заразную лапищу от руки Лео. Если ты держишь её за здоровую руку, это ещё не значит, что твои микробы не переползают на раненое место. Хватит того, что ты притащил в лабораторию кусок моего миртового дерева, варвар!

Гэбриэл только теперь почувствовал, как затекла от самого плеча его рука: он так и заснул в кресле, удерживая в своей ладони руку Лео. Полковник неловко вытащил ладонь из-под руки Лео, но своего смущения постарался ничем не выдать.

- В твоём стерильном криобункере даже рук не нужно мыть, Джон: здесь, наверное, и микробу угла не найти… И не дави меня своим миртовым деревом! Или ты думаешь, я не заметил, что ты ревнуешь своё дитяти даже к лабораторному столу, на котором она находится в полумёртвом состоянии чаще, чем общается с живыми.

Профессор хитро прищурился:

- Иди сюда, клещ заумный! Смотри, как правильно накладывать перевязочный пластырь на рану такого типа.

- Ну будто я не знаю, Джон!

- Не знаешь, Гэбриэл, не знаешь – я тебе говорю. Всему приходится когда-то учиться заново... Да ты не смотри на неё как на нечто абстрактное! Ты не думай, что ей сорок или четырнадцать: для таких, как Лео, время попросту не существует.

- Да собственно… я ничего такого и не думал.

- А нужно думать! Век живи – век учись: мы учим детей мудрости жизни – они учат нас самой жизни.

- Это ты про свою внучку, Джон?

- Это я про жизнь, Гэбриэл, о ней нужно думать даже на виселице… Скажи лучше, как ты себя чувствуешь?

- Что ты имеешь в виду?

- А то и имею: вино, водка…

- Да ну, Джон, мне и не такое приходилось мешать ещё в недавнюю бытность!

- С Мишей на равных не пей – сопьёшься!

- Кстати! О полковнике Васильевой…

Профессор отмахнулся от Гэбриэла:

- Андрей через три часа сменит меня уже до утра… Часы здесь так – для красоты больше: здесь мы все в основном ориентируемся по внутренним биологическим часам – мы так уже привыкли. Но со временем и вы привыкните… А пока ты должен следить за стрелками своих часов. Сейчас пол-одиннадцатого, самое время поговорить с Мишей. Она ещё не спит, она вообще мало спит. Вы должны с ней прийти к единому консенсусу и выработать одну программу действий на всех. Нет-нет, я не оговорился, Гэбриэл: одну программу на всех! И меня не интересуют ваши обоюдопретенциозные права на лидерство. Единое мнение – это наш успех и наша единственная надежда на будущее.

- Знаешь, Джон! Что касается твоего полковника Васильевой…

- Молчи, Гэбриэл! Не заставляй меня брать на себя труд учителя… Солдаты погибают первыми, солдаты погибают последними, и расстояние между этими двумя пропастями – относительное. Смирение всегда приходит оттуда, откуда меньше всего ожидаешь.

Профессор неожиданно застонал, уронив руку Лео на физистол.

- Джон! Что случилось?

Профессор прижал свою руку к сердцу:

- Ничего, Гэбриэл! Ничего такого, что должно тебя беспокоить… Моё время на исходе, и это нормально, особенно с учётом моего «застарелого» возраста. Я уже давно не человек, так – призрак. Ради Лео, Гэбриэл, ради этих – последних прокажённых из нашего мира людей.

- Хоть десятилетний, хоть тридцатилетний срок для солдата-смертника – немалый срок как для полной свободы: не мудрено и с ума сойти.

Профессор схватил полковника за рукав рубашки:

- Не шути с такими вещами, Гэбриэл! Между безумием и генеральскими приказами не такая уже и большая разница, чтобы весь мир не стал сумасшедшим. Ты должен дать слово, пообещать…

- Джон, я уже дал тебе слово… Но помни, что иногда человеческое обещание – не более чем протухшее яйцо на завтрак.

- Гэбриэл?!

- Джон, мы говорим о серьёзных вещах: ты хочешь, чтобы я спас твою внучку и заодно весь мир – и при этом даже не спрашиваешь моего согласия?

- Нет!!

- Я так и думал.

- Гэбриэл!! – старик-учёный в упор посмотрел в глаза полковника.

- Я сделаю больше, чем могу, Джон! Я дал тебе слово ещё в день нашего воскрешения… Но, честно говоря, я и не предполагал, что всё так серьёзно.

- Поверь мне, ты ещё ничего не видел, друг мой, ничего, – профессор посмотрел на мониторы. – Давление триста семьдесят на шестьдесят… так-так, так-так… плоховато, плоховато…

- Так не бывает! Что это за показания для человека: триста семьдесят на шестьдесят?

- Если бы, если бы так не было на самом деле… Надеюсь, летаргический припадок ненадолго. Гэбриэл, ты нужен ей! Только ты! И никто другой… Ты один такой на всю Вселенную – незаменимый!

- Чушь, Джон! Мы оба знаем: незаменимых не бывает.

- Бывает, ещё и как бывает! Ничего на самом деле мы с тобой не знаем, Гэбриэл, ничего… Я знаю лишь одно: Команда «Альфа» была незаменимой и через сорок лет осталась такой же – незаменимой!

- Особенно для твоей Лео.

- Точно! И шутки здесь неуместны!

- Ты слишком «заботлив», Джон. Если честно, мне трудно понять твоё маниакальное желание спасти Лео чуть ли не от самой себя. Насколько я помню этот мир, а заодно и тебя, обычно гений любит только свой гений, мало замечая остальное вокруг себя.

- Так и было, Гэбриэл! Так оно и было, каюсь… Миша права: за своим гением я не замечал так много простого и по-настоящему важного, что в конце концов потерял всё. Но у меня ещё осталась Лео.

Гэбриэл тяжело вздохнул:

- Трудно сказать, что она осталась именно у тебя.

- Вот поэтому мне и нужен ты! И ей нужен ты, именно ты! Ты нужен ей, Гэбриэл, нужен как воздух, как солнце, как вода…

Полковник снова тяжело вздохнул:

- А может, и наоборот, кто знает.

- Эти космические дети! Они всё знают про нас и поэтому не понимают нас – земных смертных… На всех самых «лучших» войнах были Пророки, на этой войне эта участь досталась нашим детям.

- Джон…

- Кх-гга! Кх-гга! Сейчас будет… Гы-кга-гаа!!

- Джон!!

- Не труси меня, Гэбриэл, я не тряпичная кукла. Схватись за что-нибудь, сейчас будет… кх-ггыыы!!

За долю секунды Гэбриэл почувствовал, как сердце вмиг оборвалось и со всего размаха въехало по пяткам – пронзительная боль стиснула всё тело. И следом за этим сильный дребезжащий сдвиг под ногами едва не повалил его на пол. Полковник еле удержался на ногах.

- Что это?!

- Чёрная Смерть – сфера Соломоновых Рудников: подземные толчки силой в пять-семь баллов, пока что… Ядро планеты нервничает, а может быть – ядра! Хрен его теперь кто что знает.

- Джон!

- Ну что «Джон», Гэбриэл?! Мы ведь в принципе ничего не знаем о центре нашей Вселенной, чтобы быть уверенными наверняка, на практике. Точно так мы ничего не знаем о ядре нашей планеты. А ведь пространство планеты Земля дуально изначально – от своего сотворения в потрохах этой самой Вселенной. И это значит, что ответ на вопрос, откуда же берётся вся окружающая нас энергия, созидательная или разрушительная, в принципе должен быть предельно ясен: два ядра сталкиваются – за счёт этого получается энергия, живая энергия. Впрочем, считай, что я ничего такого не говорил. Ядро – это как косточка у плода, правда, в косточке тоже две доли… Ах, чёрт! Эти ужасные сдвиги совершенно подорвали остаточный баланс моего здоровья.

- А как же город, Джон? Индианаполис?

- Весь мегаполис стоит на лазерных растяжках, сможет выдержать подвижки земной коры даже до девяти баллов, но не больше. И что бы там Миша ни говорила, завтра же пойдёте наверх, у вас осталось совсем мало времени – надо спешить! Скоро всему конец… Пойдём ко мне – время связаться с генералом Бэкквардом: с тех пор как из Наноцентра исчезла полковник Васильева, президент каждый день требует моих отчётов! После сеанса связи пойдёшь к Мише… Потом – спать: утро вечера мудренее! Нельзя пренебрегать мудростью своих предков, раз своего рассудка на сохранение созданного до нас «древними» нам не хватает. И вообще, тебе нужно хорошенько выспаться до завтра. Здесь пока всё, – профессор погладил Лео по волосам. – Пошли, Гэбриэл!

- Ты не герметизируешь крышку физирефактора?

- Волнуешься? Это уже кое-что… Сейчас физирефактор работает от восьмидюймового покрытия самого стола – этого вполне достаточно для летаргического состояния Лео. К сожалению, целой крышкой физигроба проблему не решить… Пошли, Гэбриэл, пошли: время!

Профессор покатил свою коляску на выход. Они прошли в соседнюю комнату – кабинет Джона. Комната была совсем небольшой и непритязательной – сразу было видно, профессор бывал здесь лишь перед сном и то, если не засыпал в своей инвалидной коляске в какой-нибудь из лабораторий. Но старые пожелтевшие фотографии в рамочках на стенах и полки с книгами древних философов и врачевателей всех времён и народов, горящая в дальнем углу подвесная лампада из тёмного зелёного стекла в золочёной резной чаше перед старыми почерневшими образами православных святых, немногочисленная мебель на старинный резной манер придавали анахроническому аскетизму кабинетного пространства глубокой живой наполненности всё ещё здравствующего вживе отшельника.

Профессор размашисто по-православному трижды перекрестился на красный угол с тускло мерцающей лампадой и низко преклонил седую голову перед единственно выделяющейся центральным светлым пятном иконой Матери Божией «Всех скорбящих Радость» в старом почерневшем окладе.

- До сеанса связи ещё шестьдесят шесть минут – поговорим, Гэбриэл… Сигары в коробке, и налей себе в стопочку: сегодня стаканами пить нельзя – разум должен быть ясным. И присаживайся, друг мой, мне нужно тебя слышать!

Полковник взял с полки резной графинчик с профессорской наливкой:

- Я так понимаю, Джон, выбора у нас теперь по-любому нет.

- Мы всегда понимали друг друга с полуслова, друг мой.

Гэбриэл залпом выпил полстопки наливки и открыл коробку с сигарами:

- Такую водку я и в прежние-то времена чествовал только у тебя, а теперь и обыкновенной, должно быть, нигде не достанешь. Хорошую водку гонишь, Джон, настоящую: приглушает боль, прочищает мозги, почти русская медовуха – разве что с ног не валит.

Гэбриэл раскурил сигару и сел на стул в красном углу – под иконами. Профессор поставил свою коляску у кровати.

- А что ты хотел?! Вот когда пригодилось всё, что получил в наследство от своих предков… Отец был шотландцем – занимался квантовой и атомной физикой, его самостоятельные разработки серьёзно помогли мне в крионике. Мать русская из России – учительница русского и литературы, знала четыре иностранных языка, работала переводчиком в китайском и японском посольствах, отцу много помогала, ей было не до детей, хотя она очень меня любила. Моё воспитание – всецело дело рук моей бабки. Она меня, по сути, и вырастила, и дала всё родительское воспитание. И должен сказать, именно бабка научила меня не только отличному русскому, но и всяким дедовским премудростям – простым, но таким нужным особенно в трудные для человека времена: например, как варить русский самогон из всего, что есть под рукой, и делать из противной обжигающей мутной жидкости мягкое и чистое как слеза чудодейственное питьё, которое в России, между прочим, идёт как полновесное лекарство малыми и средними дозами. Впрочем, русским и большие дозы не вредят – с их-то чумным иммунитетом и водостойкими генами. А ещё научила меня бабка таким «бойскаутским» штучкам, как разжечь огонь при помощи двух простых булыжников, или как не замёрзнуть при минус сорока в голой степи или сибирском лесу в снегу выше крыши. А ещё научила жить не мозгами, которые то ли у тебя есть, то ли их нет – один Бог знает, а душой и сердцем…

- Зачем ты мне об этом рассказываешь, Джон?

- А затем, что будут мгновения в твоей теперешней жизни, когда вера и бесстрашие будут отступать даже от твоего закалённого сердца, Гэбриэл. Говорю, чтобы ты в самую тяжёлую лихую годинушку, которой тебе не минуть, не дал себе слабинки и не пал духом, и не дал потерять надежды другим!

- Но, Джон…

Профессор волновался и часто мешал американский с русскими словами:

- Эти дети, эти солдаты, они жили одним днём, как и вы, Гэбриэл. Пора дать друг другу ещё один шанс на жизнь! И не только одного дня. Дети должны иметь мечты и желания, у которых есть будущее… Они пойдут за тобой! Ты станешь их богом, их верой, их надеждой: ты дашь им всё это! Я не верю в роковую судьбу, Гэбриэл. Будущее – в движении, стало быть, оно не написано, не предсказано до конца, в нём нет точек, а есть только троеточия, за которыми и есть судьба – судьба, которую выбираем мы сами… Не верь тому, кто скажет тебе, что дальше нет пути – это конец! Всегда помни: раз за тобой идут, значит, дорога всегда подскажет правильный путь…

- Джон!

- Не перебивай зазря!! Время не терпит суеты… Поговорим о насущном! Этот криобункер полностью автономен, он может существовать здесь, внутри земли, вечно.

- Я так и подумал, это мне уже приходило в голову.

- Но это не выход, Гэбриэл, не выход – не путь спасения… Да! Со многим можно жить, со многим можно смириться и даже выживать. Многое зависит от того, как мы воспринимаем этот мир. Для генокеров, никогда не знавших ни своего прошлого, ни прошлого своих создателей – этот мегаполис и есть вся вселенная! И они не страдают, как мы: они живут, они дома. А мы – люди! Мы должны жить на поверхности, а наши дети каждый день видеть настоящее солнце, голубое небо над головой и дышать чистым кислородом девственных лесов, луговых цветов и горных трав. Наше родное солнце оно нам просто необходимо, жизненно необходимо: оно – наша жизнь, наша надежда, наша вера для будущих поколений. Мы смотрим на него, и мы точно знаем, пока оно светит – жизнь никогда не прервётся, не порвётся серебряная нить нашего будущего… Но эта безумная война лишила нас самого главного: детей – нашей серебряной нити, нашего будущего. И это преступление, которому не может быть оправдания ни на Небе, ни в Аду! Мы – титаны генетики и боги индустрии человеческой органики и инженерной бионики – не более чем учёные дураки и мелочные торговцы. Мы научились делать себе подобных! Но не научились элементарному: делать «качественных» детей – таких, каких рожают нам наши женщины волею Божией…

- А генокеры?

- Конечно! Нам, дуракам-учёным, очень повезло создать генокера – ведь создать нечто более совершенное, нежели это сделал Господь-Бог, на самом деле невозможно, ни при какой сверхгениальности. В биоорганизме ведь всё сбалансировано с самого начала: размеры, давление крови, гормональный фон. И природа умеет этот баланс защищать! Генокеры – дети генной инженерии, дети несовершенного, малолетнего по разуму, техногенного и амбициозного, да ещё и парадоксально жестокого общества дурней. Наши «дети» – это лишь наказание за гордыню, войны и пренебрежение божественными законами Вселенной. И пока мы ищем, экспериментируем, убиваем живую клетку ради «мёртвого тела», последние крохи человечества вымирают, как динозавры в последние дни своего существования… Я тебе скажу вот что: мы не успеем слепить «качественного» ребёнка, как бы ни старались, не успеем – понимаешь? Но то, что не может сделать человек-бог, без смертельных потуг может Мать-Природа – это, Гэбриэл, могут сделать «адам» и «ева»!

- В смысле, Танго и Красавчик?