Блудливая Венеция

- Какие глупости! - Закатив глаза, произнесла Бьянка.

2. Таинственное кольцо

На рассвете следующего дня Бьянка и Лукреция осторожно ступали по влажной мостовой, где ещё вчера произошла трагедия. В воздухе всё так же висел запах сырости и затхлой воды, но яркие гондолы, скользящие по каналу, не казались призраками ночных событий, а скорее они были предвестниками очередного шумного дня регаты.

Бьянка остановилась у того самого угла, где стоял наблюдатель-тень в бауте, не вмешивающийся, но следивший за убийством.

- Здесь он стоял, — шёпотом сказала она, касаясь стены, будто пытаясь ощутить остатки присутствия. И, утерев скатившуюся слезу, она подошла к месту, где был коварно убит её супруг.

Взгляд Лукреции уловил нечто поблескивающее между камнями мостовой в том месте, где только что стояла Бьянка. Она наклонилась. И подняла кольцо. Она могла поклясться, что уже видела это кольцо, но никак не могла вспомнить - где, когда и на чьей руке.

«Что это за кольцо? – размышляла Лукреция. - Потерянное, забытое, оставленное? Или сброшенное умышленно, как предупреждение?

Она подошла к Бьянке и протянула ей находку. Вдова осторожно взяла кольцо пальцами, вспоминая о вчерашней ночи, и холод металла заставил её задержать дыхание. Она медленно крутила золотой предмет, рассматривая со всех сторон царапины и потёртости, свидетельствующие о его долгом ношении, и мелкие пятна, которые Бьянка приняла за кровь.

— Это… - её голос сорвался, когда до неё дошло, кому могло принадлежать кольцо.

Лукреция отступила на шаг, её глаза расширились.

- Если это действительно кольцо убийцы... Могу предположить, он уже обнаружил его пропажу и начнёт охоту за уликой. Но, смотри, оно достаточно маленькое, чтобы быть мужским. Возможно, он носил его на цепочке, которая оборвалась. Или же…, - Лукреция таинственно замолчала, а потом добавила, - или же это была женщина, и специально оставила кольцо.

Бьянка сжала находку в ладони, и у неё появилось двоякое чувство. С одной стороны, это была улика и, возможно, ключ к разгадке убийства Витторио Кавалли. А с другой, если Лукреция права и в деле замешана женщина, то откроется неверность её мужа, и правда станет горькой и очевидной, от которой не укрыться. Бьянке казалось, что кольцо обжигает ей руку, и она постучала зажатыми кулачками друг об друга. Она представила, какая буря может разыграться в семье, какой может быть взрыв, разрывающий в пух и прах годами строившуюся иллюзию благополучия и доверия. Вопрос был только один: как использовать это кольцо?! Узнать правду и развеять миф о порядочности и честности синьора Витторио или оставить память о нём, как о добропорядочном, честном и законопослушном гражданине республике.

- В любом случае, - долетели до неё слова Лукреции, - лучше пока спрятать подальше это кольцо и наблюдать, что будет происходить дальше. Витторио не вернуть, а бед эта вещица может принести немало.

- Да, лучше забыть об этом, - согласилась Бьянка с подругой, но память, словно въедливая кислота, навсегда запечатлела этот момент и в её голове, и в её сердце.

… На следующий день, не найдя отца ни в Ca' d'Oro, ни в Palazzo Contarini del Bovolo8[8], Лукреция отправилась во Дворец дожей в надежде найти его там. Она была уверена, что связи достопочтенного синьора Лоренцо Контарини помогут разобраться в смерти Витторио. Она поинтересовалась, где может найти отца, и её направили в Зал Коллегии. Проходя по коридору, её взгляд остановился на чуть приоткрытой двери в один из кабинетов, и она машинально замедлила шаг, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. До ее ушей донёсся немного приглушенный голос.

- Пока всё без шума, синьор. Осталось лишь убедиться, что его жена не начнёт задавать вопросы.

Лукреция остановилась, едва сдерживая дыхание.

- Quando prendi moglie e compri cavallo, chiudi gli occhi e affídati a Dio9[9], - услышала она другой голос, он был совсем тихий, с ехидцей.

Раздались смешки, по которым Лукреция поняла, что в комнате как минимум три человека.

- Хорошо, синьор, заплатить лишь за коня, а жену получить в придачу, - сказал первый голос. – Но вы правы, на все воля Бога. В любом случае, путь для хозяина открыт.

Лукреция прикрыла рот рукой, словно старалась не выпустить крик удивления и сдержать эмоции. Она была абсолютно уверена, что это игра слов10[10] – намек на Витторио и Бьянку. Девушка почувствовала, как холод проникает под ткань её плаща. Она знала, что должна уйти - немедленно, осторожно, незаметно. Но желание услышать что-то еще важное делало её безрассудной и смелой.

- А если начнут расследование? – голос звучал глухо, как из бочки.

- Тогда ты знаешь, что делать.

Внутри зала послышалось движение, и Лукреция тут же отскочила от двери и спряталась за колонну. Но никто не вышел, лишь захлопнул дверь, зато до ушей девушки донёсся откуда-то издалека отточенный ритм приближающихся шагов. Она вжалась в колонну, стараясь не дышать. Её нервы были натянуты, как тугая струна.

Сначала звук шагов был глухим, но размеренным, затем, приближаясь, становился чётче и чётче. Человек шёл не спеша, словно ему не было нужды торопиться. Подойдя к массивной колонне, за которой стояла Лукреция, он остановился. Он стоял так близко от неё, что ей казалось, она слышит его дыхание. И вдруг её ушей коснулся приглушённый низкий тембр, который произнёс лишь одно слово: «Я должен!»

Лукреция замерла. Это был не просто голос - голос, который она знала слишком хорошо. Человек сделал пару шагов к двери и постучал. Но еще до того, как выглянуть из своего укрытия, она уже знала, кто стоит в коридоре. Джованни Кавалли…

… Алессандро Даль Пьетро шагал по узким улочкам Венеции, пропитанным влажным каменным ароматом. Он шёл на встречу с синьором Лоренцо Контарини, даже не предполагая, что понадобилось старому венецианскому лису от него. Но он знал, что банкир не делает пустых жестов. Если ему что-то понадобилось, значит, партия уже началась, даже если сам Алессандро ещё не видел шахматной доски в помине.

Когда он вошёл в каменный двор, аромат вина и бумаги смешивался с вечерним воздухом. Лоренцо сидел в массивном кресле, лениво вращая бокал с тяжёлым рубиновым напитком. Он встал, наполнил другой бокал вином и передал его Алессандро.

- Венеция живёт интригами, синьор Даль Пьетро. Они здесь плетутся, словно нити в муранском стекле – тонкие, искусные и порой смертельно опасные. Как вода проникает в камень, так и чужие замыслы разъедают то, что кажется незыблемым.

Алессандро спокойно, но внимательно следил за выражением лица Лоренцо, а потом откровенно задал вопрос:

- И вы хотите знать, синьор Контарини, кто размывает фундамент одного из торговых домов Венеции?

Лоренцо внимательно рассматривал Алессандро, мысленно подбирая правильный ответ.

- Я не ошибся в выборе вас. Вы правы. Но я не только хочу знать. Я хочу удержать всё в нужном русле. И хочу, чтобы вы знали, что я не сторонник лишнего шума.

Алессандро кивнул, понимая тонкий намёк Контарини, и заметил с лёгкой улыбкой на губах:

- Но любой шторм начинается с едва заметной ряби на воде, синьор.

Лоренцо сделал паузу, а потом заговорщически заговорил снова.

- Кто-то, кого мы не знаем, начал свою игру. Пока только против Дома Кавалли, вашего кузена. В городе шепчутся, что кто-то тянет нити из тени, это не венецианец. Купцы стали осторожны, боятся подписывать контракты, боятся отправлять товары на Восток, пока ситуация нестабильна. Я грешным делом подумал, что это дело рук генуэзцев, но мои люди сказали, что дела Кавалли не пересекались с ними. А то, что произошло с Витторио, это уже слишком даже для Венеции. - Лоренцо придвинулся ближе к Алессандро, понизив голос до шепота. - Если Дом Кантарини падет, кто окажется следующим?!

- Что вам известно об этом «кто-то», синьор Лоренцо? - спросил Алессандро. - Есть ли у вас какие-то подозрения?

Лоренцо покачал головой.

- К сожалению, нет. Только слухи и домыслы. Но я уверен, что этот человек хорошо осведомлен о слабых местах Кантарини и использует их против них.

- Возможно, у него есть кто-то внутри дома, кто сливает ему информацию. Или же он просто очень хорошо умеет наблюдать и анализировать, - предположил Алессандро.

- В любом случае, синьор Даль Пьетро, нам нужно действовать быстро, - сказал Лоренцо. - Если мы хотим остановить этот шторм, мы должны найти того, кто его вызвал.

Алессандро кивнул.

- Проблема в том, что я не могу долго оставаться в доме кузена. Вы же понимаете, синьор Лоренцо, моя мать из Генуи, она родная тётка Джованни, и покойный дядя Карло всегда нас недолюбливал.

- Но ваша фамилия не да Виго, и в Генуе вы не жили ни дня.

- И тем не менее, мне нужен идеальный повод для того, чтобы остаться и в Венеции, и в доме Кавалли на какое-то время. В противном случае мне придётся вернуться в Падую после похорон.

- Об этом можете не беспокоиться, Алессандро, - по-дружески положив руку на плечо молодого мужчины и назвав его по имени, сказал Контарини и сделал загадочное лицо.

3. Ночь похорон

В ночь похорон воздух над каналами был густым и неподвижным, казалось, всё вокруг затаило дыхание. Покрытая чёрным бархатом гондола с телом покойного Витторио медленно двигалась сквозь воду. За ней следовали лодки с родственниками, друзьями и видными купцами и банкирами Венеции. Вдоль мостов и улиц стояли какие-то случайные прохожие, их лица скрывали маски, но в глазах отражался страх и непонимание, почему процессия проходит в столь поздний час.

Когда гондола приближалась к церкви Сан-Заккария, колокола пробили тишину, но звук был каким-то странным - слишком глухим, словно колокольный звон тонул в сжатом, зловонном воздухе. Вода под гондолой, обычно игривая и переливающаяся в лунном свете, казалась сегодня свинцово-серой и недвижимой.

Бьянка, облачённая в траурный наряд, почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок, и, укутавшись в плащ, прижалась к Лукреции, которая смотрела на тёмную воду. Ей казалось, что на гладкой чёрной поверхности мелькает какое-то отражение, которого нет в реальности. Оно двигалось рядом, словно тень, следящая за ней. На ум пришли слова, сказанные кем-то из поэтов, давно ушедших: «Как вода течёт, так и жизнь ускользает».

«Это был Петрарка11[11], - вспомнилось ей. – Он писал о мгновенности счастья, о том, как воспоминания тонут в потоке времени, оставляя лишь слабый след. Но если даже красота исчезает, если даже любовь растворяется, что остаётся?» – удивлённо размышляла Лукреция. Она снова задержала взгляд на деформированном отражении в воде…, отражении её самой. «Венеция – это зеркало, в котором мы видим наши самые темные отражения», – прошептала она. И сегодня, в эту ночь похоронной церемонии, это зеркало было особенно зловещим, отражая не только серые небеса, но и смутное беспокойство в её душе.

Гондола причалила у церкви Сан-Заккария. Обычно величественная и светлая, сейчас она казалась угрюмой и неприветливой.

«Неужели нельзя было выбрать церковь Сан-Марко, а не эту Заккарию, напоминающую престарелую графиню, закутанную в траурное кружево», - услышала у себя за спиной приятный баритон Лукреция и усмехнулась сравнению. Она повернула голову, за ней следовал высоковатый мужчина в шляпе с траурными лентами. Но лицо его было скрыто под чёрной маской, фигура - под чёрной накидкой, и в знак скорби на руках были чёрные перчатки из тонкой кожи.

Тяжёлые двери церкви медленно открылись, и внутрь вошла процессия, сопровождаемая гулкими шагами скорбящих. В воздухе витал запах ладана, густой и терпкий, смешиваясь с сыростью камня. Представители купеческих и банкирских домов расселись вдоль прохода. На многих были траурные маски, скрывающие истинные эмоции, у других - действительно скорбные лица. Но у тех и других глаза были опущены, словно никто не хотел встречаться взглядами. В глубине зала священник поднял руку, призывая к тишине.

«Requiem aeternam dona eis, Domine…».12[12]

Голоса хора зазвучали мягко, но их тон постепенно наполнялся силой. Звуки органа раскатились по каменным сводам, напоминая волны, которые навсегда унесли душу покойного.

Лукреция разглядывала присутствующих. В зале церкви силуэт Джованни Кавалли выделялся среди скорбящих. Он сидел неподвижно, как статуя, его взгляд был непроницаемым, но в уголках губ угадывалось сдержанное напряжение. Он не позволял эмоциям выйти наружу – никакого показного горя, только молчаливая сосредоточенность. Но от Лукреции не ускользнуло лёгкое движение его пальцев, выдающее напряжение, которое он старался скрыть. Его взгляд незаметно скользил по печальным лицам присутствующих. Каждый из них имел причину быть на похоронах - родственники, деловые партнёры, друзья.

Лукреция перевела взгляд на сидевших за Джованни родственников. Среди них была его сестра сора13[13] Джулия и рядом с ней тот самый статный синьор, сравнивший церковь с престарелой графиней, но сейчас он был без маски, и девушка могла разглядеть его. Весь его вид был таким, словно он наблюдает за церемонией, но не участвует в ней. Он не выглядел так, как должно выглядеть лицо скорбящего родственника, которым он однозначно являлся, находясь позади Джованни. Его черты были резкими, словно барельеф римского императора, вырезанный из камня - высокий лоб, тонкий нос, лёгкая тень на скулах, бесстрастное выражение глаз и хорошо очерченные губы. Волосы аккуратно зачёсаны назад, но в их чёрных вьющихся прядях была какая-то лёгкая небрежность. Он был похож на Джованни той схожестью, которая свойственна людям одного рода. Но родственник Кавалли выглядел более уверенно, более закалённым, словно прошедшим через горнило жизни, в то время как в Джованни чувствовалась некая юношеская мягкость. В его взгляде проскальзывало что-то хищное, настороженное, как у волка, оценивающего окрестности. В уголках рта висела полуулыбку, по которой трудно было понять, то ли это насмешка, то ли внутреннее удовольствие от чего-то.

Лукреция не знала этого сеньора, и несмотря на то, что после свадьбы Бьянки и Витторио она постоянно в течение последних двух лет была в Palazzo dei Cavalli14[14], этого синьора она никогда не видела. Он показался ей странным - не смотрел на гроб с покойным, не склонял голову в молитве. Его взгляд искал кого-то среди толпы, и когда он глазами встретился с Лукрецией, его губы сложились в мягкую улыбку.

Она пыталась отвести взор от него, но непроизвольно, снова и снова её глаза вырывали лицо незнакомца среди других лиц. Его взгляд, словно невидимые нити, тянул ее к себе, заставляя сердце биться чаще. Ей стало «тесно» в церкви и захотелось сбежать от этого пристального, изучающего и раздевающего её взгляда.

Церемония подходила к концу. Священник закончил свою речь, и гроб с телом понесли к месту захоронения внутри церкви. Это была небольшая усыпальница семьи Кавалли, приобретённая основателем торгового дома после смерти его жены лет пять тому назад. Лукреция и Бьянка шли за гробом, украшенным траурным бархатом и серебряными пластинами, и Лукреция спиной чувствовала, что незнакомец следует за ними. Процессия остановилась у места, предназначенного стать последним пристанищем Витторио Кавалли, и девушки услышали тихий, приглушенный голос рядом с их ушами.

- Время уносит всех, но одни уходят сами, а других заставляют.

Нервный озноб пробежал по их позвоночникам. Лукреция, не зная, как отреагировать на эту фразу, лишь обернулась так поспешно, что её лицо практически уткнулось в красивое лицо мужчины. Она отшатнулась, одновременно испытывая страх и любопытство, и невольно спросила:

- Что вы имеете в виду? Кто вы?

Мужчина чуть склонил голову и, не сводя снисходительного, немного лукавого взгляда, ответил:

- Я - всего лишь свидетель того, что Вито не умер естественной смертью. Ведь так, дорогая кузина?! - и он вопросительно посмотрел на Бьянку. - Но у меня вопрос - нужно ли искать правду? Ведь тот, кто это сделал, явно ни перед чем не остановится, чтобы сохранить тайну его смерти.

Эти слова поразили Бьянку, словно удар хлыста. Она покачнулась, ища опору, но мужчина удержал ее, приобняв за талию. Его прикосновение было легким, но одновременно уверенным и обещающим поддержку и защиту, но при этом его глаза просто «пожирали» Лукрецию.

К ним подошёл брат умершего со всё той же эмоциональной отстранённостью на лице.

«Синьорина Лукреция!» – тихо позвал он девушку. И ей показалось, что её имя на его губах прозвучало как-то по-особенному. Но Джованни стоял с задумчивым видом, теребя пальцы, и не знал, с чего начать.

Вокруг звучали слова соболезнования, шелест платьев и тихий плач, но он ничего не слышал.

- Нам надо поговорить, - наконец сказал он.

Прежде чем Лукреция успела что-либо ответить, Джованни схватил ее за руку и потащил за собой. За спиной раздался смешок.

- Кузен, вас ждать на гондоле или всё же оставить одну лодку в ваше распоряжение? - услышали они за спиной сочный баритон.

- Алессандро! - прикрикнула Бьянка. - Здесь не место для твоих скабрезных шуток.

Лукреция почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она попыталась высвободить руку, но хватка Джованни была на удивление сильной.

Он завёл её за исповедальню, расположенную в тихом, уединённом углу церкви.

- Что вы делаете, синьор Джованни? - прошептала она, стараясь унять дрожь в голосе. — Это неприлично.

Джованни отпустил ее руку, в его глазах читалась какая-то странная решимость.

— Я знаю, что момент неподходящий, синьорина Лукреция… но я должен сказать вам... — он, сделав паузу, посмотрел ей в глаза. — Сказать слова благодарности. Когда трагедия разбила наш дом, вы были рядом. Не с пустыми утешениями, а с настоящими действиями. Все эти дни вы были не только с Бьянкой, удерживая её от отчаяния, вы поддерживали меня и наш «Торговый дом», следя за тем, чтобы слухи не поглотили правду. Благодаря вашей просьбе достопочтенный синьор Контарини следил за состоянием наших дел, и вчера он, выступая гарантом, заключил запланированную еще Витторио сделку. Если бы не ваш отец, мы бы потеряли кругленькую сумму на неустойке.

- О чём речь, синьор Джованни, - с мягкостью в голосе произнесла Лукреция, беря мужчину за руку. - Мы же друзья.

До нее стало медленно доходить, почему Джованни был в Совете. Скорее всего, он тоже искал её отца, чтобы обсудить с ним эту сделку.

- Джованни, зови меня просто Джованни. И давай перейдём на «ты».

- Конечно, синьор Джованни... Ой! Конечно, Джованни, - улыбнувшись, поправила она себя.

- Я не знаю, как жить сейчас. Я никогда не думал, что стану главой «Дома». К этой роли всегда готовили Вито. Купцы и банкиры называли меня «Малыш Джованнино», кто из них будет теперь вести дела со мной?!

И вдруг нервы, сжатые за всё это время, выстрелили пружиной, выпуская всю накопленную горечь утраты и напряжение, и из его глаз покатились слёзы.

Лукреция обняла мужчину и прижала к себе.

- Ты должен быть сильным, Джованни, - говорила она, гладя жесткие, тёмные волосы.

Она понимала, что не столько сама смерть брата давит ему на плечи непосильным грузом. Он, избалованный вниманием и роскошью, привыкший к роли младшего брата, любимца семьи, вдруг оказался в эпицентре событий, к которым не был готов. Он всегда был лишь тенью брата на переговорах, на заключении сделок, на торгах. А сейчас ему самому придётся быть в ответе за всё.

- Я не Вито, – прошептал он, вытирая слезы тыльной стороной ладони и преданно заглядывая в глаза Лукреции, словно ожидая какой-то похвалы или подсказки. - Смогу ли я продолжить дело отца, в которое он вложил все свои силы и всю свою душу? Смогу ли я защитить наш «Дом» от неминуемых угроз, которые теперь обрушатся на нас со всех сторон?

- Витторио был лишь лицом «Дома Кавалли», - голос Лукреции был успокаивающим, даже немного убаюкивающим. - В нём была непомерная уверенность в себе, обаяние, умение притягивать к себе внимание и уговаривать людей. Но финансовые стратегии и пути развития торговли всегда оставались за подготовленными людьми твоего отца, за теми, кому он доверял. У тебя острый ум и способность находить выход из самых сложных ситуаций, Джованни. Ты быстро всё схватишь, и у тебя всё получится. Да, возможно, это будет не тот «Дом Кавалли», что был при Витторио, но у тебя есть все шансы не просто удержаться на плаву, а пережить эту торгово-финансовую бурю, накрывающую сейчас всю Италию.

Джованни поднял голову. Слезы высохли, оставив лишь красные следы на щеках. Он выпрямил спину и уверенно посмотрел на Лукрецию. В её глазах он увидел не «Малыша Джованнино», а нового главу «Торгового дома», человека, готового принять вызов судьбы. Страх не исчез, но теперь он смешался с решимостью. Ему предстояло доказать всем, и прежде всего себе, что он достоин этого места.

Джованни поцеловал в щёку Лукрецию и, взяв её за руку, повёл к выходу из церкви.

Он долгое время видел в Лукреции Контарини лишь подругу Бьянки, девушку с острым умом и безупречным воспитанием, но не ту, кто могла бы тронуть его сердце. Он уважал её, восхищался её хитроумием и никогда не думал о ней как о возможной возлюбленной. Но трагический случай с братом изменил его мнение о Лукреции. И сегодня в церкви он наблюдал за каждым её движением, за каждым жестом. Как она слегка наклоняет голову, слушая кого-то, как задумчиво играет кольцом на пальце, как на её губах появляется едва заметная улыбка, когда она слышит что-то приятное. Все эти мелочи, ранее не замеченные, теперь казались ему невероятно важными, раскрывающими суть её натуры. Он даже возненавидел кузена Алессандро за его наглый и похотливый взгляд мартовского кота, которым он пожирал Лукрецию, и за его самодовольную улыбку, посылаемую только ей. И эта ревность, как ни странно, стала для него откровением. И то ли от всего этого, то ли от света церковных свечей, мягко освещавшего её лицо и придававшего ему особую теплоту и нежность, то ли от того, что, позволив себе слабость в её присутствии, и почувствовал, что она поняла его и не осудила, но сегодня он впервые увидел в Лукреции не только разум, но и сердце. Он заметил в ней то, чего никогда прежде не замечал. Он увидел в ней… женщину.

После похорон атмосфера в доме Кавалли оставалась напряжённой — не столько из-за траура и скорби, сколько из-за натянутых отношений между домочадцами. Кузен Алессандро всё чаще стал появляться рядом с Бьянкой. Сначала его внимание казалось искренне-родственным - он утешал её, поддерживал теплым словом и участием, его голос звучал бальзамом на одинокую душу вдовы. Но постепенно его жесты стали более откровенные, а взгляды - наполнены скрытым смыслом. Он приносил ей цветы, предлагал сопровождать её на прогулках вдоль каналов и к заутреней в церковь. Бьянка, ослеплённая горем утраты мужа и неоднозначностью перспективы своего положения в семье, принимала его поддержку как должное, видя в нём лишь родственника, разделяющего её боль. И когда брат покойного мужа намекнул ей на двоякость этой ситуации, Бьянка расплакалась и обозвала его «бездушным сухарём-женоненавистником». Джованни решил на эту тему больше не говорить.

Он не общался с Лукрецией со дня похорон, делая вид очень занятого человека, у которого нет времени даже «перекинуться несколькими словечками», как он оправдывался перед ней при мимолётных и случайных встречах. Эта искусственная занятость была его щитом, его способом укрыться от неминуемого разговора. Да и Лукреция избегала его. Каждый из них понимал, что в их отношениях что-то изменилось, и в этом молчании витала некая недосказанность, скорее даже, невысказанность. И они оба понимали, что рано или поздно им придется столкнуться лицом к лицу для серьёзного разговора, но они оттягивали этот момент, как могли. Чего они боялись?! Неопределённости. В какую сторону изменяться их отношения, и что придёт на место обычной учтивости. И это пугало. Ни у кого из них не хватало смелости заговорить первому.

Но его величество случай всегда помогает в состоянии нерешительности. Он всегда нас ставит в такие ситуации, когда сделать выбор просто необходимо. И судьба, словно искусный кукловод, выжидала, чтобы столкнуть Лукрецию и Джованни в самый неподходящий момент…