Долг и страсть

– Я не была пьяной, – сказала она.

Я выдержал паузу. Не потому что сомневался. Потому что понимал, что каждое слово сейчас – как подпись под документом. И от того, как я его «оформлю», будет зависеть её безопасность.

– Я не обсуждаю степень, – сказал я. – Я фиксирую факт: это было лишним.

Её глаза вспыхнули. Вчера она сказала «ты» – и это слово было не о привычке, а о доверии. Сегодня я выталкивал её обратно в «вы» так, будто выталкивал за дверь.

– Лишним для кого? – спросила она.

Почти хороший ход. Почти судебный: уточнить, кто именно «пострадавшая сторона». Она учится быстро. И это, чёрт возьми, восхищает даже сейчас.

Но отвечать честно было нельзя.

Если скажу «лишним для нас», она услышит «нас». Если скажу «лишним для тебя», это будет унижение. Если скажу «лишним для меня» – она сделает выводы, которые не соответствуют правде.

Поэтому ответ должен быть сухим и безличным.

– Для процесса, – сказал я.

Она моргнула.

– Для какого процесса? – переспросила она, будто не поверила, что я правда ушёл в такую формулировку.

– Для рабочего, – пояснил я спокойно. – Для дела «ИнноТех». Для вашей позиции в фирме. Для моей ответственности как руководителя проекта.

Она слушала, и на каждом слове её лицо становилось чуть более неподвижным. Маска профессионала возвращалась – но уже не как защита от мира, а как защита от меня.

Это было самое страшное: я видел, как я сам превращаюсь для неё в часть того мира, против которого она пытается стоять.

– Вы боитесь? – спросила она внезапно.

Вот так, в лоб. Как всегда.

Я удержал лицо.

– Я оцениваю риски, – ответил я.

– Это одно и то же, – сказала она.

Она смотрела прямо, и мне на секунду захотелось встать, подойти и сделать то, что вчера сделал на балконе: притянуть её ближе, чтобы весь этот офис исчез. Но вчерашний балкон не исчез. Он стал доказательством. И его уже видели.

– Алина Денисовна, – сказал я с нажимом, всё тем же протокольным тоном, – вы пришли обсудить личное. В рабочее время. В мой кабинет.

Я сделал паузу, чтобы она услышала: «вас могут услышать». «Это может выглядеть». «Это может быть использовано».

– Это неуместно, – закончил я. – Если у вас есть вопросы по делу – задавайте. Если нет – возвращайтесь к задачам.

Её губы дрогнули. Она открыла рот, будто хотела сказать что-то резкое, но остановилась.

Я видел, как ей хочется поставить меня на место. И видел, как ей важно не выглядеть истеричкой. В этом – вся Алина: держаться даже тогда, когда больно.

– Хорошо, – сказала она через секунду, и голос у неё стал ровным. – Тогда по делу.

Она достала блокнот, открыла страницу.

– Вчера я закончила сводку по практике, – сказала она. – И… – она сделала микропаузу, – если вы хотите «вернуться к работе», то я бы хотела понять, какой у меня сейчас статус в проекте.

Её взгляд был спокойным. Но внутри этой спокойности было требование: «скажите прямо». Не оставляйте меня в подвешенном состоянии. Не делайте вид, что всё нормально.

Я кивнул.

– Статус прежний, – сказал я. – Вы работаете на проекте. По моим задачам. В рамках распределения.

Она чуть прищурилась.

– А мои инициативы? – спросила она.

Я понял, что она говорит не только о документах. Но отвечать нужно было так, чтобы в её руках осталось хоть что-то – кроме унижения.

– Ваши инициативы оцениваются как и прежде, – сказал я. – Если они улучшают позицию – мы их используем.

Она закрыла блокнот с тихим хлопком.

– Поняла, – сказала она.

И в этом «поняла» было: «я поняла, что со мной сейчас делают». И ещё: «я не позволю вам сломать меня окончательно».

Она встала.

– Это всё? – спросил я тем же тоном, хотя сам ненавидел его.

– Да, – ответила она. – Это всё.

Она подошла к двери, но задержалась на секунду. Не обернулась. Просто сказала, почти шёпотом – и в этом шёпоте было больше силы, чем в любых криках:

– Спасибо за честность, Глеб Андреевич.

Честность.

Она назвала это честностью – хотя это была половина правды. Вторая половина была спрятана в моём горле и царапала изнутри.

Дверь закрылась.

Я остался один и понял, что рука с ручкой до сих пор напряжена так, будто я держал не пластик, а нож.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза на секунду. Нельзя. Нельзя было показывать слабость даже самому себе, но я позволил – одну секунду.

А потом снова открыл файл и уставился в текст, который расплывался.

Через несколько минут я услышал приглушённые шаги в коридоре. Её шаги. Быстрые, ровные – будто она ускорилась, чтобы не дать себе времени подумать.

Я встал и подошёл к двери. Не открыл – просто остановился рядом. Смешно, но я боялся выглянуть. Боялся увидеть её лицо после моего «протокола».

Но я всё же выглянул.

Алина шла по коридору к своему месту, спина прямая, плечи собраны. Она держалась так, будто ничего не случилось. Только пальцы на папке были слишком сжаты.

У стены у кулера стояла Лариса.

И она смотрела на Алину так, как смотрят на человека, которого только что поставили на колени – даже если он ещё стоит.

Улыбка у Ларисы была маленькая, почти незаметная. Не для публики. Для жертвы. Для меня.

Алина заметила этот взгляд – я видел, как на долю секунды её шаг сбился. Но она не остановилась. Не ответила. Не дала Ларисе удовольствия.

Просто прошла мимо.

Лариса проводила её глазами – насмешливо, удовлетворённо.

И только тогда до меня дошло в полной мере: вчерашний поцелуй был мгновением слабости, а сегодняшняя холодность стала моим решением. И цена этого решения – не моя гордость. Цена – Алина.

Я закрыл дверь кабинета и вернулся к столу.

В деле «ИнноТех» наступал новый день. И я почему-то знал: хуже всего будет не суд. Хуже всего будут люди.

Глава 7

Алина

В фирме Макарова есть особый тип утренней суеты – выверенный, нервный и холодный. Он начинается не с кофе и новостей, а с сообщений секретарей: «Игорь Львович собирает всех в конференц-зал», «Срочно быть в десять ноль-ноль», «Материалы подготовлены». И в этих фразах всегда слышится не просьба, а приговор: жизнь на ближайший час будет принадлежать не тебе.

День четырнадцатый начался именно так.

Я сидела за своим столом и смотрела в монитор, не видя строк. Вчерашний разговор в кабинете Глеба ещё стоял в ушах – его сухое «ошибка», его пустой взгляд, его протокол вместо человека. Я пыталась убедить себя, что это была стратегия: защита от корпоративных последствий. Пыталась – и почти верила. Но от веры не становилось легче.

На внутренней почте всплыло письмо от ассистента Макарова: «Презентация по проекту “ИнноТех”. Конференц-зал. Обязательно присутствие команды». Без темы эмоций, без лишних слов. Как всегда.

Я автоматически открыла папку с наработками. Мои файлы были разложены аккуратно: подборка практики, блок по уязвимости экспертиз, выводы по причинно-следственной связи, тезисы для выступления. В каждом документе – следы бессонных ночей: выделения, пометки, варианты формулировок, вычищенные до сухого блеска фразы, чтобы их можно было произнести вслух, и они прозвучали как закон, а не как просьба.

Смешно. Я действительно верила, что труд – это защита. Что если делать работу идеально, тебя невозможно выкинуть за борт. Что закон и факты – единственная валюта. Но здесь существовала и другая валюта: лояльность, управляемость, умение улыбаться правильным людям.

Вишневская умела.

Я поднялась и пошла в конференц-зал вместе с потоком людей. В коридоре пахло полиролью и дорогими духами. Тихие шаги по ковролину – как будто все заранее знали: сегодня будут раздавать роли, и кому-то достанется роль лишнего.

У дверей стояла секретарь Макарова – каменное лицо, папка в руках.

– Алина Денисовна, – сказала она, не улыбаясь, – проходите, пожалуйста.

«Пожалуйста» у неё звучало так же, как «встаньте в строй».

В конференц-зале было светло и слишком чисто. Большой стол, вода в стеклянных бутылках, стопки распечаток, экран для презентаций. На этом экране обычно показывали не слайды, а власть: кто сегодня говорит, тот сегодня существует.

Макаров уже был на месте – во главе стола. Он сидел прямо, как человек, который родился в кресле управляющего партнёра. Рядом – несколько старших юристов, кто-то из финансового блока, и, конечно, Глеб.

Он сидел справа от Макарова – достаточно близко, чтобы быть заметным, и достаточно далеко, чтобы казаться самостоятельным. Лицо – то самое «стеклянное», которое я видела вчера. Не холодное, не злое. Просто выключенное.

Я поймала себя на том, что всё равно ищу в нём знак. Любой: взгляд, жест, намёк, что вчерашнее «ошибка» было маской, а не правдой.

Ничего.

Я села ближе к краю стола – место младшего юриста. Место человека, который слушает, фиксирует и молчит.

Дверь открылась, и вошла Лариса Вишневская.

Она вошла так, будто это её конференц-зал. Без спешки, без суеты, с лёгкой улыбкой, которую можно назвать «деловой», если не знать, как она умеет превращать улыбки в ножи. На ней был светлый костюм – дорогой, идеальный, и в этом костюме она выглядела как победительница ещё до начала разговора.

– Доброе утро, Игорь Львович, – сказала она мягко.

– Доброе, Лариса Павловна, – Макаров кивнул ей с тем самым выражением, которое у него бывает, когда он доволен своим инструментом.

Инструментом.

Лариса подошла к экрану, вставила флешку в ноутбук, подключенный к проектору, и повернулась к залу.

– Коллеги, – начала она уверенно. – Представляю обновлённую стратегию защиты по делу “ИнноТех”.

У меня внутри что-то неприятно сжалось. Не от её голоса – голос у неё был всегда правильный. От слова «обновлённую».

Экран мигнул, и появилась титульная страница презентации.

Я узнала её.

Не потому что там был мой логотип или моя фамилия. Там была моя структура. Моя композиция. Мой порядок мыслей. Даже цветовые акценты – те самые, которые я выбирала не ради красоты, а чтобы глаза не уставали на ключевых местах.

Я сидела и смотрела на экран, как на чужое лицо, в котором узнаёшь свои черты.

Лариса щёлкнула дальше – слайд про экспертизу. Я узнала формулировку в правом нижнем углу. Я сама вытачивала её полчаса, чтобы убрать лишние слова: «уязвимость доказательства – аффилированность и нарушение методики отбора». Там была моя мысль. Моя фраза. Даже порядок пунктов был мой – потому что так логичнее убеждать суд.

Лариса говорила плавно, уверенно. Она не читала, она «вела». Она делала вид, что это её профессиональная позиция, её интеллект, её ночи.

– Первое. Мы снимаем опору на экспертизу “ЭкоПроект” как на ключевое доказательство, – сказала она. – Понимая риски, связанные с практикой 2018 года.

Я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.

«Практика 2018 года». Тот самый прецедент, который я принесла Глебу в кабинет. То, что он вчера публично признал на совещании, называя моё имя. То, что он сказал вслух: «Эту деталь нашла Алина Денисовна. И она была права».

Значит, он понимал, чья это деталь.

И всё равно… здесь стояла Лариса и произносила это так, будто это её открытие.

– Второе, – продолжала она, – мы акцентируем отсутствие причинно-следственной связи и давим на расчёты истца. Они построены на предположениях, а не на фактах…

Она щёлкнула дальше. Мой блок. Мои формулировки. Мои примеры.

В голове было странно пусто. Как будто мозг отказался принимать происходящее, потому что если принять – придётся что-то делать. А делать здесь было опасно.

Я посмотрела на Макарова. Он слушал с лёгким интересом, как слушают отчёт, который заранее одобрен. Иногда кивал. Иногда делал пометки. Он не выглядел удивлённым. Он выглядел так, будто всё идёт по плану.

Я посмотрела на Глеба.

Он сидел и смотрел на экран. Внимательно. Слишком внимательно. Как будто считал это рабочим процессом, а не преступлением.

Я почувствовала, как внутри поднимается злость – не горячая, не истеричная, а холодная, звенящая. Та самая, которая заставляет выпрямить спину и говорить тихо.

Лариса закончила основной блок и перешла к финальному слайду.