Долг и страсть

Я сделал паузу – не для эффекта, а чтобы в комнате успели понять: речь о нас.

– У нас в материалах фигурирует экспертиза «ЭкоПроект», – продолжил я. – Клиент приложил её как подтверждение соблюдения норм, и мы рисковали сделать её одной из опорных точек. Это ошибка.

Вишневская подняла бровь. Михайлов чуть наклонился вперёд, уже просчитывая.

– Потому что оппонент может принести ту же практику 2018 года и задавить нас вопросами, – сказал я. – И тогда вместо защиты клиента мы будем защищать сомнительную экспертизу. Мы этого не делаем. Мы перестраиваем позицию.

Пауза снова. Теперь – уже по-настоящему напряжённая. В таких паузах в переговорах обычно слышно, как у людей в голове начинают крутиться цифры рисков.

– А на чём тогда строим? – спросил Михайлов.

– На других доказательствах, – ответил я. – Документы, акты, технологические регламенты, фактические данные, и – при необходимости – ходатайство о судебной экспертизе. Но ключевое: «ЭкоПроект» у нас перестаёт быть флагом.

Я повернул голову к экрану.

– Эту деталь нашла Алина Денисовна, – сказал я ровно и чётко, чтобы ни у кого не возникло соблазна «не расслышать». – И она была права.

Вишневская чуть повернулась в сторону Кавериной, и улыбка у неё не появилась – только взгляд стал тоньше, холоднее.

Каверина сидела спокойно. Но я видел: у неё на секунду напряглись плечи – как у человека, которого внезапно поставили под прожектор. Она быстро справилась и кивнула, будто ей просто подтвердили рабочий пункт.

– Хорошо, – сказал Михайлов после короткой паузы. – Тогда я переработаю блок по экспертизе и подготовлю проект ходатайства на случай, если потребуется.

– Петров, – обратился я, – вы смотрите финансовую и договорную часть: где у экологов могут быть слабые места в расчёте ущерба и в методике начисления.

Петров кивнул и сразу уткнулся в блокнот.

Вишневская подалась вперёд.

– Алина Денисовна, – сказала она сладким голосом, от которого обычно начинают чесаться ладони. – А вы уверены, что оппонент вообще заметит эту практику? Может, мы зря усложняем?

Каверина посмотрела на неё спокойно – без агрессии, без растерянности.

– Если оппонент её не заметит – нам повезёт, – сказала она. – Если заметит – мы уже будем готовы.

Она помолчала секунду и добавила тихо, но достаточно ясно:

– В таких исках редко побеждают везением.

Это было не хамство. Просто факт.

И Вишневская это услышала.

Я продолжил совещание, удерживая темп. Мы быстро прошли по структуре возражений, по линии атаки на причинно-следственную связь, по подготовке к встрече с руководством «ИнноТех».

Когда обсуждение закончилось, люди стали расходиться. Михайлов забрал таблицы, Петров пошёл в свой отдел, Вишневская задержалась на секунду – ровно настолько, чтобы бросить на Каверину взгляд, в котором было слишком много обещаний.

Каверина вышла первой. Не потому что торопилась – потому что ей не хотелось стоять рядом с Вишневской в одном коридоре.

Я вышел следом.

В коридоре было светлее, чем в переговорке. Люди ходили туда-сюда, звонили, кто-то смеялся слишком громко, будто пытался доказать, что не боится работы. Обычная фирма. Обычный день.

Но во мне что-то уже сдвинулось.

Каверина остановилась у окна. Не чтобы любоваться видом – просто чтобы дать себе секунду. Я подошёл ближе и увидел, что она держит папку двумя руками, будто это единственное, что не даёт ей выдать лишнее.

– Алина Денисовна, – сказал я.

Она повернулась сразу. Взгляд – собранный, нейтральный. Как на совещании.

– Да, Глеб Андреевич?

Я мог сказать «спасибо» и уйти. Мог выдать стандартное «хорошая работа, продолжайте». Мог вообще ничего не говорить – и это тоже было бы в моём стиле.

Но её сегодняшняя находка сделала больше, чем просто улучшила нашу позицию. Она ткнула иглой в то, как мы работаем, и показала: можно работать иначе. Чище. Умнее. Опаснее – но честнее.

Я сжал челюсть и сказал то, что обычно не говорю вслух:

– Чёрт, Каверина… вы хороши.

Слова прозвучали резко, почти грубо – я иначе не умею говорить комплименты.

Она на секунду застыла, и я увидел, как по её шее поднимается лёгкий румянец, как будто внутри что-то вспыхнуло – не радость, а растерянность, которую она ненавидит показывать.

– Спасибо, – сказала она наконец, чуть быстрее, чем нужно. – Я просто… делаю свою работу.

– Именно, – ответил я. – И делаете её так, как многие здесь уже разучились.

Она отвернулась на мгновение, посмотрела в окно, словно там можно спрятать лишние эмоции.

– Тогда будем выигрывать, – сказала она ровно.

Я заметил, что «будем» прозвучало естественно. Не «вы», не «вы с командой», не «если вы решите».

«Будем».

Это было маленькое слово, но в нём уже был сдвиг – тот, который нельзя откатить обратно одним приказом.

– Будем, – подтвердил я.

И впервые за долгое время мысль о следующей главе этого дела не вызывала усталости. Она вызывала азарт.

Глава 5

Алина

В ресторане было слишком светло для вечера и слишком шумно для людей, которые утром подписывают документы с чужими судьбами. Свет от люстр ложился на стекло и металл, на идеально выглаженные пиджаки и на улыбки, которые включались по команде – как корпоративный гимн.

Я стояла у края общего стола с бокалом белого вина и пыталась выглядеть так, будто мне здесь комфортно. На самом деле каждый раз, когда чья-то рука касалась моей спины в “вежливом” жесте, кожа под тканью платья напрягалась, как на холоде.

Это был корпоратив “Макаров и партнёры” – официально праздник, фактически проверка на лояльность. Кто здоровается с кем первым, кто может позволить себе не улыбаться, кто уйдёт раньше, а кто останется до конца “из уважения” – всё это считывалось мгновенно и запоминалось надолго.

Я поймала взгляд Глеба через зал и тут же отвела глаза, будто обожглась. Он стоял чуть в стороне от основного шума, рядом с группой старших коллег, и выглядел так, как всегда: собранно, уверенно, без лишних движений. Только сейчас я знала, что это – не броня от мира, а привычка не показывать слабину.

Три дня назад он назвал меня “хорошей” так, будто это было признание вины. Сегодня мы снова были среди людей, и весь этот зал как будто тянул между нами нитки – тонкие, опасные, слишком заметные. Я не хотела, чтобы хоть одна нитка лопнула при свидетелях.

– Алина Денисовна?

Голос прозвучал рядом, слишком близко. Я повернулась и увидела Дениса Одинцова – представителя “ИнноТех”, того самого клиента, ради которого на совещаниях говорили тише. Он улыбался широко, уверенно, с той расслабленной наглостью людей, которые привыкли к тому, что им отвечают “да” ещё до вопроса.

– Добрый вечер, Денис Русланович, – сказала я, и улыбка получилась правильной, ровной, рабочей.

Он наклонил голову, оценивая меня так же открыто, как оценивают новый автомобиль. В его взгляде не было стеснения – только привычка брать.

– Вы прекрасно выглядите, – сказал он, задержав взгляд чуть дольше, чем нужно. – Не думал, что у юристов бывает такая… – он сделал паузу, – эстетика.

Слова были произнесены вроде бы вежливо, но в них было что-то липкое. Я сделала маленький шаг назад, чтобы между нами осталось расстояние, которое можно назвать приличным.

– Спасибо, – ответила я сухо. – Как вам вечер?

– Мне нравится, – сказал он, и вино в его бокале качнулось, будто подтверждая. – Особенно когда удаётся поговорить с нужными людьми. В спокойной обстановке.

“Спокойная обстановка” подразумевала, что вокруг шум и музыка, а значит можно сказать лишнее и потом сделать вид, что никто не слышал. Я кивнула, удерживая лицо.

– Если у вас есть вопросы по делу, – начала я, надеясь перевести разговор в привычные рамки.

– Есть, – перебил он и улыбнулся ещё шире. – Но не по делу.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, и бокал в руке стал лишним предметом – слишком тонким, слишком хрупким. Хотелось поставить его куда-нибудь и освободить пальцы.

– Денис Русланович, – сказала я мягко, почти ласково, как говорят с человеком, который опасен именно тем, что умеет улыбаться. – Мы с вами всё-таки на мероприятии фирмы.

– Вот именно, – сказал он, и эта фраза прозвучала как уверенность, что “фирма” – это декорация. – Тут все свои. А вы… вы, как я понимаю, теперь в команде Соболева?

Я не ответила сразу. Не потому, что это секрет, а потому что вопрос был не про команду.

– Да, – сказала я.

Он наклонился чуть ближе.

– Соболев умеет выбирать, – произнёс он. – И людей, и… союзников.

Мне захотелось спросить: “Вы сейчас о работе?” Но я знала ответ. И знала, что любой прямой отказ в такой игре может стать не концом разговора, а началом неприятностей – особенно если собеседник привык к власти.

– Денис Русланович, – повторила я, всё ещё вежливо, – мне нужно поздороваться с коллегами.

Я сделала попытку обойти его, но он шагнул синхронно и оказался сбоку. Не хватал. Не прижимал. Просто закрывал траекторию – так аккуратно, что в любой момент можно сказать: “да вы что, я просто стоял”.

– Конечно, – сказал он, не двигаясь. – Но вы же не уйдёте, не выпив со мной хотя бы один бокал?

– Я уже с бокалом, – ответила я.

– Тогда второй, – улыбнулся он.

Музыка в зале стала громче, или это кровь ударила в уши. Вокруг смеялись, кто-то снимал сторис, кто-то обсуждал премии и сплетни. Никто не смотрел на меня достаточно внимательно, чтобы заметить, что я не просто разговариваю с клиентом – я отбиваюсь.

Я могла сказать “нет” жёстче. Могла уйти в туалет, раствориться в толпе, спрятаться за коллегами. Но мне не хотелось выглядеть слабой. Не в этот вечер.

– Денис Русланович, – сказала я чуть холоднее, – если у вас есть рабочие вопросы, лучше обсудить их на встрече, как запланировано.

Он смотрел на меня так, будто я не поняла очевидного.

– Вы очень правильная, – произнёс он. – Это мило.

И в этот момент его рука – почти невесомо – коснулась моего локтя. Жест мог бы выглядеть как случайность. Но я почувствовала, как пальцы чуть сжались – ровно настолько, чтобы это было заметно только мне.

Меня бросило в жар. Не от “влечения”. От злости.

– Не надо, – сказала я тихо.

Он не убрал руку.

– Вы что, боитесь? – спросил он почти шёпотом.

Я вдохнула, стараясь удержать голос ровным.

– Я не боюсь, – сказала я. – Я прошу соблюсти границы.

Он усмехнулся.

– Границы… – повторил он, будто пробуя слово на вкус. – В нашем деле границы – вещь гибкая.

“В нашем деле”. Он говорил так, будто “ИнноТех” – не клиент, а отдельная реальность, где можно позволить себе больше. Мне стало холодно, несмотря на тепло зала.

Я снова попыталась отойти, и снова он оказался рядом. Я поняла простую вещь: он не отстанет от “вежливости”. Вежливость для него – сигнал, что можно давить дальше.

Я подняла глаза, и в этот раз – не для того, чтобы искать поддержку, а чтобы оценить, где выход. Толпа плотная. Слева – барная стойка. Справа – стол с закусками. Прямо – проход к выходу, который сейчас перекрыт людьми.

И тут я увидела Глеба. Он уже не разговаривал с коллегами. Он смотрел в нашу сторону.

В его лице ничего не менялось резко – не тот тип. Но взгляд стал другим: более холодным, более прямым. Он двинулся к нам, и люди сами чуть разошлись, освобождая ему дорогу.

Одинцов тоже заметил. Улыбка на его лице не исчезла, но стала осторожнее, как у человека, который внезапно вспомнил, что есть правила, которые ему не принадлежат.

Глеб подошёл и остановился рядом со мной – так, что его плечо оказалось почти у моего. Между нами было сантиметров десять, но от этих десяти сантиметров стало легче дышать.

– Денис Русланович, – сказал Глеб ровно. – Нам нужно обсудить детали. Срочно.

– Сейчас? – Одинцов сделал вид, что удивлён. – Мы же вроде… отдыхаем.

– Сейчас, – повторил Глеб, и в этом слове не было просьбы.

Он не смотрел на Одинцова долго. Бросил взгляд – и всё. Но этого хватало.

– Алина Денисовна, – сказал Глеб и повернулся ко мне. – Пойдём.

“Пойдём” прозвучало так естественно, что в груди что-то дрогнуло. Не потому что “романтика”. Потому что это было “мы”.

Я кивнула и сделала шаг. Одинцов попытался что-то сказать, но Глеб уже развернулся и повёл меня – не за руку, не хватая, а просто так, что я поняла: если сейчас остановлюсь, будет хуже.

Мы прошли сквозь шум зала, и музыка осталась за спиной, будто дверь закрыли плотнее. В коридоре было прохладнее, и воздух казался чище. Каблуки отстукивали по полу короткий ритм, который почему-то совпал с моим сердцем.

Глеб открыл дверь на балкон. Там было пусто. Тёмный осенний воздух ударил в лицо, и я вдохнула так глубоко, будто до этого дышала наполовину.

Дверь за нами закрылась, и шум стал глухим фоном. Москва внизу светилась огнями, но здесь, на балконе, было темно и тихо – только ветер и редкие звуки улицы.

Глеб повернулся ко мне резко.

– Держись от него подальше, – сказал он.

Я моргнула. В его голосе было раздражение. Не на меня – на ситуацию. Но от этого всё равно стало неприятно, будто меня снова пытаются контролировать, только с другой стороны.

– Я и держусь, – ответила я. – Насколько могу.

Он посмотрел на меня внимательно, будто проверяя, не играю ли я.

– Он не понимает слова “нет”, – сказал Глеб. – Или делает вид, что не понимает.

– Это я уже заметила, – выдохнула я.

Ветер тронул волосы у висков, и я машинально поправила прядь. Руки дрожали – злость ещё не ушла, просто стала тише.

Глеб сделал шаг ближе. На балконе было достаточно места, но он всё равно сократил расстояние. Не как в угрозе. Как в попытке закрыть собой.

– Ты не обязана с ним улыбаться, – сказал он.

Слово “ты” прозвучало так, будто его вырвало раньше времени. Он сам, кажется, заметил и на секунду напрягся. Но не исправился.

Я почувствовала, как внутри вспыхнуло что-то тонкое, опасное. Не “влюблённость”. Скорее – ощущение, что граница сдвинулась. Чуть-чуть.

– Я не улыбалась, – сказала я, и в голосе вдруг прозвучала усталость. – Я пыталась сделать так, чтобы он отстал без последствий для дела.

– Для дела, – повторил Глеб, и уголок его губ дёрнулся. – Конечно.

Я посмотрела на него и поймала себя на мысли, что в его глазах сейчас не холод, не сарказм. Там было напряжение. И что-то ещё – слишком живое, чтобы назвать это просто “профессиональным раздражением”.

– Почему ты… – начала я и осеклась.

“Почему ты вмешался?” “Почему тебе не всё равно?” “Почему мне от этого так горячо?” Любой вариант был плох.

Глеб не дал мне договорить.

– Потому что он перегнул, – сказал он. – И потому что это наш клиент. А значит, его капризы потом придётся разбирать нам.

Это было удобное объяснение. Правильное. Безопасное.

Но я почему-то не поверила, что только поэтому он смотрел на Одинцова так, будто готов сломать ему улыбку.

– Спасибо, – сказала я.

Глеб выдержал короткую паузу – ровно такую, когда можно уйти обратно и сделать вид, что ничего не было. Я почти ждала, что он откроет дверь и скажет: “Возвращаемся”.

Вместо этого он посмотрел на мои губы. Не демонстративно. Быстро. Но я успела заметить.

– Не за что, – ответил он.

И это “не за что” прозвучало не как вежливость. Как вызов.

Я хотела сказать что-то умное. Хотела удержать дистанцию. Хотела напомнить себе, что мы на корпоративе, что это “Макаров и партнёры”, что в этой фирме за лишние эмоции платят карьерой.

Но вместо умных слов я стояла и ощущала, как внутри всё ещё дрожит злость, а рядом – мужчина, который только что вытащил меня из ситуации, где я была одна. И его присутствие было плотным, тёплым, почти физическим.

– Ты… – начала я снова, и слово само стало знаком. Я не сказала “вы”. Я не вспомнила отчество. Я просто сказала “ты”, и уже было поздно.

Глеб усмехнулся коротко, без веселья.

– Вот видишь, – сказал он тихо. – Никаких правил. Даже у тебя.

Я вспыхнула.

– У меня есть правила, – прошептала я. – Просто они не про то, чтобы терпеть чужие руки.

Его взгляд стал темнее. Он сделал ещё шаг, и теперь расстояние между нами стало смешным – дыхание к дыханию, тепло к теплу.

– Я не позволю, – сказал он так тихо, что слова почти растворились в ветре.

– Ты не можешь ничего “позволять” или “не позволять”, – сказала я, и в голосе дрогнула злость – уже не на Одинцова. – Я сама решаю.

– Тогда решай, – ответил он.

Это прозвучало как щелчок. Как выключатель. Как “или сейчас, или никогда”.

Я подняла подбородок – привычка, броня, мой способ не отступать. И в этот момент Глеб наклонился.

Его ладонь не схватила меня, не прижала. Просто легла на мою талию – уверенно, как ставят подпись на документе, который уже решили подписать.

Я должна была оттолкнуть. Должна была сказать “нет”. Должна была сделать всё правильно.

Но правильность была где-то там, за дверью балкона, вместе с музыкой и корпоративными улыбками. Здесь была только я, его рука и то, что давно копилось в тишине кабинетов, в паузах между репликами, в его “вы хороши”.

Поцелуй оказался не нежным и не грубым – точным. Как ответ на вопрос, который я не задавала вслух. Его губы были тёплыми, и от этого тепла по спине пробежала короткая дрожь. Я вдохнула – резко, шумно – и он на секунду отстранился, будто давая мне шанс передумать.

Я не передумала.

Мои пальцы сами нашли ткань его пиджака у груди и сжали её – не для того, чтобы притянуть, а чтобы удержаться. В голове мелькнуло, что это безумие. Что завтра будет ад. Что Макаров не прощает.

Но тело не интересовалось будущим. Тело интересовалось только тем, что сейчас рядом есть человек, от которого не хочется отступать.

– Глеб… – выдохнула я в его губы.

Он усмехнулся еле заметно – и снова поцеловал, глубже, ближе. Я почувствовала вкус виски – или это был вкус его дыхания, его вечных ночей, его злости, его контроля.

– Алина… – сказал он низко, и имя прозвучало так, будто оно принадлежит не только документам.

Я отстранилась на секунду, только чтобы вдохнуть. Губы горели, и воздух показался холодным, как вода.

– Это… – начала я, и слова снова не нашлись.

Глеб провёл большим пальцем по моей скуле – коротко, почти не касаясь. Жест был слишком личным для человека, который на совещаниях режет голосом.

– Поздно, – сказал он.

Я хотела спросить: “поздно – для чего?” Для того, чтобы притворяться? Для того, чтобы держать дистанцию? Для того, чтобы быть просто “юристами”?

Ответ пришёл не словами.

Дверь балкона скрипнула.

Я повернула голову – резко, как на выстрел.

На пороге стояла Лариса Вишневская. Она держала в руке тонкий бокал, и в её позе было всё: расслабленность, уверенность, право находиться где угодно. Она смотрела на нас не с удивлением – с удовольствием. С тем самым триумфом, который не нуждается в аплодисментах.

На секунду мне стало по-настоящему холодно. Не от ветра. От того, что наш поцелуй только что превратился в чужой инструмент.

Лариса улыбнулась – медленно, почти ласково.

– Ой, – сказала она тихо. – Простите. Я, кажется, помешала.

Она не уходила. Она запоминала.

Глеб не отступил. Он лишь чуть сильнее прижал ладонь к моей талии, как будто молча говорил: “стой”. И это было одновременно поддержкой и приговором.

Я смотрела на Ларису и понимала: завтра будет совсем другой день. И правила игры тоже станут другими.

Глава 6

Глеб

Утро после корпоратива всегда пахнет одинаково: чужим парфюмом на одежде, плохо смытым алкоголем и офисной чистотой, которой пытаются перекрыть всё лишнее.

Я пришёл раньше. Не потому что был дисциплинирован. Потому что не мог сидеть дома и ждать, пока в голове уляжется то, что не должно было случиться.

Вчерашний балкон стоял перед глазами слишком отчётливо – как сцена, которую прокручивают в суде на повторе, выискивая, где именно ты совершил ошибку. И самое мерзкое: ошибка была не в том, что я «сорвался». Ошибка была в том, что я сделал это там, где нас могли увидеть.

И нас увидели.

Я видел Ларису – эту её улыбку, аккуратную, как шов на дорогом костюме. Улыбку человека, который только что получил преимущество. Не над Алиной – надо мной. И она не станет тратить его по мелочи.

Я остановился у окна в своём кабинете и долго смотрел на улицу. На мокрый асфальт, на людей с кофе в руках, на машины, которые ехали по своим делам так, будто у них нет выбора. Вчера я поцеловал женщину, которая умеет смотреть прямо и говорить правду, даже если за правду бьют. А сегодня должен был защитить её от того, что здесь называется «последствиями».

Самое смешное – я даже не был уверен, что защищаю. Возможно, я просто спасал себя. Привычка выживать всегда маскируется под заботу.

Я снял пиджак, повесил на спинку кресла и сел за стол. Разложил папки по делу, открыл ноутбук, вывел на экран сводку задач. Всё – как обычно. Чтобы внешне не было ни одной трещины.

Это было важно. В фирме Макарова трещины нюхают, как собаки наркотики.

Секретарь принёс мне утреннюю почту, положил документы ровной стопкой.

– Спасибо, – сказал я тоном человека, который не помнит вчерашний вечер, не имеет сердца и вообще сделан из должностной инструкции.

Секретарь вышел, дверь закрылась. В кабинете стало тихо. И в этой тишине я поймал себя на том, что жду шагов. Не телефонного звонка от клиента. Не письма от Макарова. Шагов Алины.

Потому что она придёт.

Она не из тех, кто делает вид, что ничего не было. Даже если ей страшно – а ей, конечно, страшно. Она придёт и попытается назвать вещи своими именами. Поговорить. Уточнить, что это значит. Где границы. Что дальше.

И вот тут начиналось самое опасное.

Потому что «дальше» – это не мы вдвоём. «Дальше» – это Лариса. Это Макаров. Это Одинцов, который вчера смотрел на меня так, будто я отобрал у него игрушку. Это команда, которой достаточно одного слуха, чтобы превратить его в официальную версию. Это репутация, которая делается годами и рушится за одно «подышать на балконе».

Алина не умеет жить слухами. Она слишком честная для этой среды. И именно поэтому здесь её можно сломать быстрее, чем она успеет понять, что началась драка.

Я услышал стук в дверь.

Короткий, ровный. Не робкий.

– Да, – сказал я.

Дверь открылась, и она вошла.

Алина выглядела так, будто ночь была короткой. Волосы собраны, макияж аккуратный – но кожа бледнее, чем обычно, и в глазах не было вчерашней горячей резкости. Там было напряжение. Упрямое, сдержанное.

Она закрыла дверь за собой и остановилась у стула напротив.

– Глеб Андреевич… – начала она.

Я не поднял глаза сразу. Специально. Не из жестокости – из дисциплины. Если посмотрю ей в лицо, будет труднее держать линию. А линию держать нужно, иначе нас обоих раздавят.

– Алина Денисовна, – сказал я, будто мы видимся впервые и у нас впереди обычное утро по обычному делу.

Она чуть сжала пальцы на ремешке сумки. Ей не понравилось «Алина Денисовна». Это было видно по микродвижению – как будто она на секунду отступила внутрь себя.

Я продолжал читать документ на столе, делая вид, что он важнее человека в моём кабинете. Это была самая мерзкая часть. И самая необходимая.

– Нам нужно поговорить о вчерашнем, – сказала она наконец, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидал.

Вот. Пришла. Сказала. Не спряталась.

Я поднял взгляд.

И сделал его пустым.

Это было сложно. Пустой взгляд – тоже работа. Он требует усилия: не дать глазам потеплеть, не дать лицу выдать то, что внутри на самом деле кипит. Смотреть прямо и при этом не видеть.

– Говорить не о чем, Алина Денисовна, – произнёс я спокойно, без интонаций. – Это была ошибка. Мы коллеги. Давайте вернёмся к работе.

Пауза. Тишина в кабинете стала плотной, будто между нами поставили стекло.

Она стояла и молчала, и я видел, как в ней борются два желания: ударить меня словом и сохранить достоинство.

– Ошибка? – переспросила она тихо.

Я кивнул, не меняя выражения лица.

– Да.

Она сделала шаг ближе к столу – не нападение, скорее попытка приблизиться к реальности, проверить, не притворяюсь ли я.

– Вы так это называете? – спросила она, и в голосе появилась лёгкая дрожь. Не слёзы. Злость, которая не нашла выхода.

Я сжал ручку в пальцах сильнее, чем нужно. Не для неё – для себя. Чтобы не сорваться и не сказать то, что будет стоить нам обоим слишком дорого.

– Я называю это тем, чем оно является в нашей ситуации, – ответил я тем же официальным тоном. – Вчера был корпоратив. Мы выпили. Напряжение накопилось. Это не повод разрушать рабочие границы.

Она резко выдохнула – коротко, как будто её ударили в солнечное сплетение.