Долг и страсть

– Я ещё не закончила, – слова вылетели быстрее, чем я успела их отфильтровать. Я кивнула на распечатки. – По прецедентам есть интересные параллели. Владимирский нефтехимический… там похожая логика защиты. И практика по арбитражу с экологическими исками за последние годы…

– В половине десятого вечера? – в его голосе не было издёвки, только чистое, почти человеческое удивление. – Вы здесь с восьми утра.

«Вы» – привычно. Но в следующей секунде он добавил, тихо, как будто случайно:

– Алина.

Имя без отчества резануло сильнее, чем всё его холодное «Алина Денисовна» на совещании. Слишком близко. Слишком просто. Слишком… не по правилам.

Я сделала вид, что ничего не заметила.

– Работа есть работа, – сказала я и пожала плечами.

И тут же, не понимая зачем, добавила:

– Дома меня никто не ждёт.

Слова повисли в воздухе, и я пожалела о них так же быстро, как произнесла. Лишняя информация. Лишняя слабость. В этой фирме все держат личное под замком.

Глеб несколько секунд молчал. Не как человек, который ищет фразу. Как человек, который решает, стоит ли вообще реагировать.

Его взгляд задержался на мне – ровно настолько, чтобы я ощутила, как кожа на шее становится горячей.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Тогда работаем вместе.

Я ожидала чего угодно: сарказма, очередного «вам рано», приказа «сдать всё мне утром». Но не этого.

Он встал, и стул мягко скрипнул.

– Спустимся в архив. Нужно поднять дела за последние пять лет по аналогичным искам. Здесь, – он постучал пальцем по папке, – слишком гладко. А гладко бывает только у тех, кто умеет вычищать следы.

Он на секунду задумался и добавил, почти не глядя:

– И… хорошая работа с прецедентами. Профессионально.

Комплимент прозвучал сухо, как отметка в отчёте. Но от него всё равно под рёбрами поднялось короткое, тёплое чувство. Дороже любого букета. Потому что от него – почти невозможное.

Признание.

Архив располагался в подвале, туда вели узкие ступени служебной лестницы. Дверь открывалась карточкой доступа – не у всех она была. У меня, к счастью, была: за пару лет ночных переработок я заработала право ходить туда, куда ходят взрослые.

Пахнуло пылью и старой бумагой. Не грязью – именно бумагой: плотной, пожелтевшей, с чернилами, которые не выцвели за десятилетие. Стеллажи тянулись до потолка, коробки стояли ровными рядами, как строительные блоки чужих дел.

– Я думала, всё давно в электронном виде, – сказала я тихо, скорее себе.

Глеб шёл впереди, ключи на связке тихо звякнули у него в руке.

– Давно, – коротко ответил он. – Но когда кто-то хочет, чтобы в электронном виде чего-то не было – оно исчезает быстрее, чем вы успеете сказать «резервная копия».

Он остановился у ряда с маркировкой «ЭКОЛ. СПОРЫ». Провёл пальцем по наклейке на коробке – как хирург по инструменту перед операцией.

– Ищите за последние пять лет. Крупные компании. Экологи. И желательно – независимые экспертизы.

Я кивнула и потянулась к верхней полке. Папка оказалась тяжёлой, картон колол ладони. На секунду я не удержала её вес, и край коробки съехал мне на запястье.

– Осторожно, – сказал Глеб совсем рядом.

Он подошёл так близко, что тёплый воздух от его дыхания коснулся моего виска. Рука легла на коробку – крепко, уверенно – и забрала часть веса.

На долю секунды наши пальцы соприкоснулись.

Ничего особенного. Картон, бумага, кожа. Но внутри всё равно что то дрогнуло, как от электричества. Я сделала вид, что занята. Схватила коробку и опустила её на стол.

Мы работали молча. И это молчание было не пустым. Оно было плотным – из шороха страниц, из щелчка степлера где-то далеко, из тихого звука, когда ручка царапает бумагу.

Странно, но мне нравилось так работать. Без лишних слов. Без необходимости улыбаться. Просто рядом человек, который понимает, что такое концентрированная ночь, когда мозг гудит, а ты всё равно продолжаешь.

В какой-то момент я наткнулась на дело с пометкой «Экопром против “Сибирской угольной”». Дата – три года назад. Состав суда – знакомый. Экспертная компания – опять знакомое название.

Я замерла, пробежала глазами по листам.

– Вот это… интересно, – выдохнула я.

Глеб поднял голову.

– Что?

Я положила перед ним папку, удерживая её пальцами за край, чтобы она не развалилась.

– «Экопром против “Сибирской угольной”». Схема один в один: экологический иск, экспертиза, обоснование ущерба. И экспертная компания… – я ткнула ногтем в строку, – та же по структуре, что и у нас. Почти зеркальная. Только название другое.

Он взял документ, быстро пробежал глазами. Лицо оставалось спокойным, но брови едва заметно сошлись – как у человека, который увидел знакомый почерк.

– И чем закончилось? – спросил он.

– Выиграли. Суд отказал экологам по части требований. Клиент праздновал победу.

Я перелистнула дальше.

– Но через год «Сибирскую угольную» ликвидировали.

Я не подняла голову, не хотела видеть его реакцию раньше времени. Просто перевернула страницу.

– А на её месте появилась новая компания. То же руководство, тот же адрес регистрации, те же телефоны. Только название другое.

Глеб молчал. Он читал, и с каждой строчкой воздух в архиве становился плотнее.

– Совпадение, – сказал он, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого.

Я закрыла папку ладонью.

– Или схема, – ответила я. – Выиграли иск, отбились от экологов, получили время… и ушли в тень, оставив хвост тем, кто их защищал.

Глеб медленно поднял взгляд.

– Если «ИнноТех» планирует то же самое, – сказал он.

– Тогда нас используют, – закончила я.

Мы произнесли это почти одновременно, как будто давно знали, но только сейчас позволили себе назвать вслух.

Тишина между нами изменилась. Раньше она была деловой. Теперь в ней появилось что то другое – общий риск. Общая угроза. И странное чувство: мы вдвоём видим больше, чем остальные.

Глеб отложил папку и провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть усталость.

– Кофе? – спросил он неожиданно.

Я моргнула.

– В архиве?

– В моём кабинете есть кофемашина. И… кое-что покрепче.

Кабинет Глеба находился на двенадцатом этаже. Не помпезный, как у Макарова, а собранный, современный. Здесь не было демонстративной роскоши – только дорогие вещи, которые не кричат о цене.

Свет от настольной лампы падал на стол, выхватывая стопки папок, ноутбук, один открытый справочник и аккуратно разложенные маркеры. На стенах – две картины без золочёных рам, скорее для себя, чем для гостей. На стеллажах – кодексы, комментарии, судебные сборники. И, к моему удивлению, художественная литература.

Не «как стать успешным», не «управление людьми». Толстой. Акунин. Пара современных романов. Слишком человеческо для «самого циничного юриста фирмы».

Глеб снял пиджак, повесил на спинку кресла и включил кофемашину. Шум воды, запах зерна – и вдруг кабинет перестал быть офисом. Стал комнатой, где можно дышать.

Он открыл бар – встроенный в нижнюю секцию шкафа – и достал бутылку виски.

– Я обычно не пью на работе, – сказала я автоматически.

– Сейчас уже не работа, – отрезал он, не грубо, но твёрдо. – Сейчас это попытка понять, во что мы влезли.

Он налил в два стакана. Янтарная жидкость легла на дно густо, свет от лампы прошёл сквозь неё и стал тёплым.

Я взяла стакан. Ладони были сухими, но пальцы дрожали едва заметно – не от алкоголя, которого я ещё не сделала ни глотка.

– За что? – спросила я.

– За то, чтобы не быть слепыми, – ответил он.

Мы выпили без тоста, без церемоний. Виски оказался мягким, с тёплой горечью. Он не обжёг, а разошёлся по груди тяжёлым теплом, как плед.

Я сделала вдох и посмотрела на папку, которую мы принесли из архива.

– Откуда вы знаете о таких схемах? – спросила я.

Глеб усмехнулся – без радости.

– Опыт, Алина.

Имя снова прозвучало. Второй раз за вечер. Теперь – без случайности.

– Печальный опыт, – добавил он и сделал глоток. – Клиенты любят чистые руки. А грязную работу – чужими руками.

– Но вы же… – я запнулась. – Вы же не из тех, кто закрывает глаза на очевидное.

Он посмотрел на меня так, будто я задала вопрос ребёнка. Не обидно – устало.

– Я из тех, кто слишком хорошо знает, чем заканчиваются красивые принципы, когда против тебя стоят деньги, связи и люди, у которых нет тормозов.

Пауза.

– Знаете, – продолжил он, глядя не на меня, а куда-то в стол, – я тоже когда-то был идеалистом. Верил, что закон – это рычаг. Что правда важнее победы. Что если ты прав – ты выиграешь.

Я не перебивала. Слишком редкий момент, чтобы портить его словами.

– Что изменилось? – спросила я тихо.

Он слегка покачал головой.

– Жизнь, – сказал он. – Настоящая, взрослая. Когда понимаешь, что клиент врёт тебе в лицо, а потом требует «сделать красиво». Когда видишь, как люди торгуются не о сумме компенсации, а о том, кому сколько «занести», чтобы дело ушло туда, куда надо.

Он поставил стакан на стол чуть резче, чем нужно.

– И когда один раз выбираешь «победить любой ценой», потому что иначе проиграешь всё. А потом обнаруживаешь, что цена – не разовая. Она накапливается.

В его голосе была не пафосная горечь, а усталость человека, который не любит вспоминать. И который слишком привык жить так, будто ничего не болит.

Я посмотрела на его руки. На костяшках – мелкие светлые полосы, как старые шрамы или следы от постоянного напряжения. Он держал стакан крепко, будто этот стеклянный круг может удержать его самого.

– Но вы всё ещё здесь, – сказала я.

Он поднял взгляд, и на секунду в нём мелькнуло что-то острое.

– Здесь – потому что это единственное место, где я умею быть полезным, – ответил он. – И потому что у меня… – он замолчал и усмехнулся, – дурная привычка выигрывать.

Он налил себе ещё немного. Мне – тоже. Я не отказалась.

В кабинете стало чуть теплее, или это виски раздвинуло внутренние стены, которые мы с ним строили последние дни.

– А если «ИнноТех» нас действительно использует? – спросила я.

Глеб повернул голову к окну. Ночная Москва мерцала россыпью огней, как чужой праздник, на который нас не приглашали.

– Тогда будет война, – сказал он спокойно. – И мы узнаем, кто здесь на самом деле клиент. И кто – расходник.

Слово «расходник» отдалось неприятным холодом где-то под сердцем.

– Я не хочу быть расходником, – сказала я.

– Тогда перестаньте говорить «я не хочу», – ответил он, и в голосе впервые за вечер появилась жёсткость, направленная не на унижение, а на защиту. – И начните думать, как выжить.

Я встретила его взгляд.

– Я и думаю, – сказала я.

Он задержал взгляд на мне ещё секунду.

– Вижу, – произнёс он наконец.

Пауза потянулась. Не тяжёлая. Неловкая – как шаг к чему-то новому, когда ты не знаешь, безопасно ли ставить ногу.

– Расскажите что-нибудь смешное, – попросил он вдруг.

Я удивилась.

– Что?

– Из университета, – он чуть приподнял угол губ. – Что угодно. Что-то, что не связано с «ИнноТех», экспертизой и тем, как нас используют.

Я могла сказать «нет». В принципе, могла. Но вместо этого виски сделал своё маленькое дело, а его просьба – странно человеческая – выбила у меня привычную защиту.

Я осторожно улыбнулась.

– Хорошо. Вторая практика, – начала я. – Я тогда считала себя самым умным человеком на курсе.

Он хмыкнул – узнавая себя.

– Нас отправили в юридическую клинику при университете. Приём граждан. И одна женщина пришла с историей: сын подрался, полиция, протокол, всё как обычно.

Я взяла папку невидимого дела, будто снова держала её руками.

– Я быстро пролистала материалы и решила блеснуть. Начала объяснять ей про статью… – я сделала паузу, потому что сама до сих пор помнила это чувство стыда. – И перепутала.

Глеб прищурился.

– Насколько перепутали?

– Настолько, что почти убедила её, что сына можно посадить. За то, что он… – я посмотрела на него и всё-таки рассмеялась коротко, – получил по носу первым.

Глеб улыбнулся. Не своей холодной вежливостью. Настоящей улыбкой, которая резко меняла лицо: делала его моложе, мягче. На секунду исчезал «Соболев старший партнёр», и появлялся мужчина, который умеет смеяться.

– И кто вас остановил? – спросил он.

– Преподаватель, – ответила я. – Стоял сзади, слушал. И когда я почти закончила монолог, тихо сказал: «Каверина, вы только что отправили человека в тюрьму. По ошибке».

Я сглотнула, хотя во рту и так было сухо от виски и усталости.

– Я покраснела так, что, кажется, сгорела бы, если бы рядом была спичка. Потом три дня не спала. Читала кодекс, как молитвенник. Проверяла статьи по три раза.

Глеб слушал внимательно, и его взгляд был тёплым. Опасным в каком-то смысле: от такого взгляда хочется верить, что рядом – не враг.

– Забавно, – сказал он. – А я в том же возрасте был уверен, что знаю все ответы.

– И что, теперь знаете? – спросила я, подхватывая.

Он легко качнул головой.

– Теперь знаю, что вопросов больше, чем ответов.

Он сказал это просто. Без философии. И почему-то именно так оно звучало честнее всего.

Усталость навалилась внезапно, как тяжёлое одеяло. Не предупреждала. Просто выключила внутри какой-то выключатель.

Я попыталась сделать вид, что всё нормально, снова открыть папку, посмотреть на бумаги. Но строки начали расползаться. Слова перестали держаться в голове.

– Ты в порядке? – спросил он.

«Ты» прозвучало неожиданно. Я подняла голову, но не успела ничего ответить. Веки стали тяжёлыми, как мокрая ткань.

– Просто… минута, – пробормотала я.

Я откинулась в кресле, собираясь закрыть глаза на секунду – только на секунду. Где-то внутри мелькнула мысль, что так нельзя, что это смешно, что я усну в кабинете самого опасного мужчины фирмы.

Но эта мысль утонула в темноте.

Я проснулась от прикосновения – мягкого, тёплого. Плечи и грудь были укрыты чем-то тяжёлым, знакомым по запаху.

Пиджак.

Ткань пахла дорогим одеколоном – бергамот, что-то древесное – и ещё чем-то очень мужским, не парфюмерным. Теплом кожи. Бумагой. Ночью.

Я осторожно вдохнула и открыла глаза полностью.

Глеб сидел за столом. Настольная лампа освещала только часть его лица, оставляя остальное в тени. Он что-то читал, делал пометки, переворачивал страницы почти бесшумно. В этом свете он выглядел иначе: не ледяным партнёром на совещании, а человеком, который умеет быть тихим.

Заметив, что я проснулась, он поднял голову.

Взгляд был мягким. Усталым. И странно внимательным – не оценка, не контроль. Присутствие.

Сердце сделало короткий, глупый провал.

– Спи, Каверина, – сказал он тихо. – Утром разбужу.

Слова простые. Даже банальные. Но в них была такая осторожная забота, что у меня перехватило дыхание, как от резкого холода.

Я не ответила. Не смогла. Просто кивнула – почти незаметно – и снова закрыла глаза.

Пиджак лег на меня тяжело и правильно, как обещание. Я подтянула его к плечам, укрываясь крепче, и позволила себе снова провалиться в сон.

Последнее, что я слышала – тихий шелест страниц.

И мысль, которая впервые за долгое время не была про карьеру, не про МГУ, не про «доказать всем»:

Опасность – не он.

Опасность – дело.

А он… почему-то оказался по эту же сторону стола.

Глава 4

Глеб

Утро было из тех, когда офис ещё не успел стать офисом. Тишина в коридорах держалась на тонких нитях вентиляции, на редких щелчках замков и на запахе дешёвого кофе из автомата, который почему-то всегда пахнет сильнее, чем должен.

Я вошёл к себе раньше обычного – не потому что горел желанием работать, а потому что не хотел оставаться дома, где тишина другая: личная, липкая, с памятью. В кабинете всё было на месте: стол, стопки папок, ноутбук, этот стул напротив, который вчера вечером вдруг стал слишком «её».

Кресло, в котором она засыпала, стояло чуть боком – не идеально по оси. Пиджак – мой – лежал на спинке, будто ничего не случилось. Будто в моём кабинете не оставался на ночь человек, который умудряется одновременно бесить и заставлять смотреть на себя внимательнее, чем я привык.

На столе лежала записка. Короткая, аккуратная: «Спасибо. А.К.»

Ни смайликов, ни лишних слов, ни попытки закрепить вчерашнюю близость. Вышла сама, пока я отвлёкся на бумаги и позволил себе забыть, что рядом есть другой человек. Правильно. Собранно. Слишком взрослое решение для двадцати семи.

Я машинально сложил записку в блокнот, будто это могла быть улика. Глупость. Но рука сделала.

В восемь тридцать я уже был в тексте: просматривал позицию оппонента по делу «ИнноТех», вникал в их таблицы, подбирал ответы на их любимые формулировки. Работа привычно вытесняла всё лишнее – пока дверь не стукнула коротко, без робости.

– Глеб Андреевич, можно?

Она не ждала приглашения. Просто вошла – в том же строгом синем костюме, с пучком, в котором невозможно найти слабое место, и с папкой в руках. Под глазами – следы недосыпа, но взгляд ясный. Такие глаза бывают у людей, которые ночами не «страдают», а делают.

– Доброе утро, – сказала она, и на секунду мне показалось, что тон чуть мягче, чем последние дни. – Я нашла кое-что. Касательно прецедента две тысячи восемнадцатого года.

Не «можно я посмотрю». Не «простите, что отвлекаю». Сразу в дело. Чётко. По-своему дерзко.

– Садитесь, – кивнул я на кресло напротив.

Она села не глубоко, не расслабляясь, словно готовилась в любой момент подняться и уйти. Так садятся люди, которые не уверены, что их услышат, и не хотят просить дважды.

– Я понимаю, что у нас мало времени, – сказала она, раскрывая папку. – Но в практике по экологическим спорам есть одно постановление, которое… нам может помочь. И одновременно – подставить, если его заметят первыми.

Хорошая формулировка. Не «я права», не «вы ошиблись». «Нам может помочь» и «нас могут подставить». Она держала линию команды, не пытаясь соревноваться. Это было… неожиданно приятно.

– Конкретнее, – сказал я, хотя уже наклонился вперёд.

Она вынула распечатки. Не одну – несколько, с закладками, выделениями, пометками на полях её аккуратным почерком. У неё был талант делать хаос читаемым.

– Дело «Эко…» – она назвала организацию оппонента и компанию, похожую по профилю на «ИнноТех». – Арбитраж. Две тысячи восемнадцатый. Там была похожая конструкция: истец просил взыскать ущерб окружающей среде и ссылался на экспертизу, проведённую «независимой» организацией.

Она перевернула страницу.

– Суд отказал по ключевым требованиям, потому что экспертиза не выдержала проверки: методики, отбор проб, цепочка хранения, а главное – связь между предполагаемым вредом и действиями ответчика. Формально всё выглядело убедительно, но в деталях развалилось.

– То есть вы предлагаете атаковать экспертизу оппонента, – сказал я, хотя это и так было очевидно.

– Не просто атаковать, – она подняла взгляд. – В той практике суд очень жёстко прошёлся по тому, что экспертиза была проведена организацией, которая системно работает с истцом. И указал, что при таких обстоятельствах доказательства должны быть проверены на предмет аффилированности и методической корректности.

Она не говорила «аффилированность» ради красного словца. Она показывала, где именно это сработает.

– У нас в деле та же «ЭкоПроект», – продолжила она. – И есть риск, что оппонент принесёт в суд ту самую практику 2018 года, чтобы показать: «Суд уже говорил, что подобные экспертизы ненадлежащие – значит, и эта ненадлежащая».

Она сделала паузу, и я понял, куда она ведёт.

– А мы, – сказала она спокойнее, – пока строим часть позиции на выводах из этой экспертизы, потому что клиент приложил её к пакету документов как «подтверждение соблюдения норм».

Она не обвиняла. Просто ставила факт.

Мне не понравился этот факт. Не ей – факту.

– И вы предлагаете… – начал я.

– Перестать опираться на «ЭкоПроект», – закончила она. – И перестроить стратегию так, чтобы экспертиза клиента была либо вспомогательной, либо вообще не фигурировала как опорная точка.

Она придвинула ко мне последний лист.

– Я выписала три тезиса из постановления, которые суд обычно цитирует дословно. Если оппонент этим ударит, а мы будем держаться за «ЭкоПроект», нас размажут вопросами: «Почему вы считаете доказательство надлежащим, если суд в аналогичной ситуации считал обратное?».

Она слегка сжала пальцы на краю листа. Волнение было, но она держала его внутри.

– А если мы первыми сами откажемся от этой опоры, – добавила она, – то сможем развернуть ситуацию: «Да, экспертиза спорная, поэтому мы на неё не опираемся – мы опираемся на другие доказательства». И тогда практика 2018 года будет играть уже на нас.

Я пролистнул распечатки. Она правда вытащила из массива практики то, что обычно упускают: не общий вывод, а то, как именно суд формулирует уязвимость. И она увидела, что мы сами себе подложили мину, даже не заметив.

– Это вы где нашли? – спросил я, хотя ответ был очевиден.

– В подборке по арбитражным делам за последние годы, – сказала она, чуть быстрее. – Сначала искала аналоги по сумме и предмету, потом отсекла те, где спор был чисто «бумажный», и оставила те, где экспертизу разбирали по костям. Две ночи.

Две ночи. Не «посмотрела пару решений». Она действительно копала.

Я поднял глаза и поймал себя на неприятном ощущении: я вчера думал о её лице, о её смехе, о том, как она засыпала в моём кресле – а она, судя по всему, думала о том, как не дать нам проиграть.

Профессионализм, который не требует аплодисментов.

И вместе с ним – опасная черта: она не умеет делать вид, что не замечает.

– Хорошая работа, – сказал я ровно.

Она чуть замерла, и на секунду я увидел, как похвала попадала в неё куда-то глубже, чем нужно бы, если бы мы были просто «босс и сотрудница». Она мгновенно собрала лицо обратно.

– Спасибо, – сказала она. – Я подумала… лучше сообщить вам сейчас, пока не поздно.

Я вернул ей листы, но оставил один у себя – с выписанными тезисами.

– Вы правы, – произнёс я, и слова были не самым удобным выбором, но самым честным. – Если это всплывёт в суде, а мы будем стоять на «ЭкоПроект», нас задавят вопросами.

Она кивнула – без торжества. Просто отметила, что услышана.

– Сегодня в одиннадцать – совещание по стратегии, – сказал я. – Вы там будете.

– Я и так должна быть, – ответила она.

– Не как «младший юрист с блокнотом», – уточнил я. – А как человек, который принёс ключевую деталь. Готовьте короткое объяснение, если потребуется.

Она посмотрела на меня настороженно, будто ожидала подвоха.

– Вы хотите, чтобы я это озвучила сама?

Хороший вопрос. По правилам нашей фирмы, такие вещи обычно озвучивает тот, у кого выше должность. Иногда – даже если он не читал документов, которые озвучивает.

Я мог сделать как принято. И никто бы не удивился.

Но после вчерашней ночи – и после того, как она только что положила на стол реальный инструмент победы – это выглядело уже не «как принято», а как подлость.

– Я озвучу, – сказал я. – И назову, кто это нашёл.

Она не улыбнулась. Только кивнула. Но уши у неё чуть покраснели – едва заметно.

Неожиданная похвала, подумал я, вспоминая её привычку держать лицо.

Интересно, сколько в ней ещё такого – настоящего, не отполированного фирмой.

К одиннадцати переговорка была почти полной. Михайлов пришёл раньше и уже разложил свои таблицы. Петров сидел сбоку, с привычным видом человека, который предпочитает оставаться полезным и незаметным. Вишневская – во главе стола напротив меня, как будто это её место по праву.

Каверина села чуть в стороне, но так, чтобы видеть экран и всех присутствующих. Не пряталась. И не лезла вперёд.

Я начал без вступлений.

– Проект «ИнноТех», – сказал я, открывая папку. – Наша задача остаётся прежней: отбить иск экологов, нейтрализовать их экспертизу и показать отсутствие причинно-следственной связи между деятельностью клиента и заявленным ущербом.

Вишневская едва заметно кивнула, словно подтверждая: наконец-то мы говорим о деле, а не о морали.

– Но, – продолжил я, – есть одна деталь, которая меняет акценты. И если мы её не учтём, оппонент использует это против нас.

Я щёлкнул пультом, выводя на экран выдержку из судебного акта: постановление, формулировки, выделенные маркером. Те самые слова, которые так любят цитировать судьи, когда хотят быть уверенными, что их решение устоит в апелляции.

– Практика две тысячи восемнадцатого года по аналогичному экологическому спору, – сказал я. – В том деле суд крайне жёстко оценил экспертизу, проведённую организацией, аффилированной с одной из сторон. И указал: при выявлении заинтересованности эксперта доказательство требует критической оценки, а иногда и исключения.