Противостояние сердец

Мы работаем уже шесть часов. Шесть. Я потеряла счет времени. За окном глубокая ночь, Москва спит, редкие машины проносятся по проспектам беззвучными светлячками.

Но мы не спим.

И странное дело: я не устала. Обычно после трех часов переговоров у меня начинает раскалываться голова, я мечтаю о тишине и темной комнате. После пяти – я хочу убить всех вокруг. Но сейчас… я в ударе. Меня переполняет энергия.

Потому что с ним работается легко. Невыносимо, пугающе легко.

– Что если мы сделаем акцент на натуральных компонентах? – предлагаю я, глядя в потолок. – Не просто "эко", а наука плюс природа. Биотехнологии.

Он подхватывает мгновенно, не давая мысли упасть:

– Да. И добавим сторителлинг. Откуда берется каждый ингредиент. Алтайские травы, камчатские водоросли. Аутентичность. Люди устали от химии, они хотят историй.

Я киваю, чувствуя, как в мозгу щелкает правильный пазл:

– А упаковка должна быть минималистичной. Без лишних деталей. Как японская эстетика, но с русским характером.

Он берет маркер и дорисовывает набросок на листе ватмана:

– Черное матовое стекло. Тяжелое, дорогое на ощупь. Золотое тиснение логотипа. Но не пошлое, цыганское золото, а состаренное, благородное.

Я открываю рот, чтобы возразить – просто по инерции, – а потом понимаю, что возражать не о чем. Это именно то, что я хотела сказать. Даже лучше. Он взял мою мысль, огранил её и вернул мне бриллиантом.

Мы смотрим друг на друга. Одновременно. И усмехаемся. Это момент абсолютного понимания, интеллектуальной близости, которая порой сильнее физической.

– Это странно, – говорю я, крутя в руках маркер.

– Что именно?

– Что мы понимаем друг друга. Обычно ты меня бесишь.

Он смеется – низкий, бархатный звук, который вибрирует в тишине комнаты.

– Обычно ты меня тоже бесишь, Абрамова. Но когда мы не пытаемся друг друга уничтожить… получается неплохо.

– Неплохо? – я фыркаю. – Это гениально.

Я смотрю на экран ноутбука. На наши идеи, разбросанные по документу. На концепцию, которая рождается на глазах. Это действительно круто. Это продукт, который порвет рынок.

И это пугает. Потому что я привыкла работать одна. Я привыкла тащить все на себе, контролировать каждый шаг. Я не привыкла, чтобы кто-то понимал меня с полуслова. Чтобы кто-то был равен мне.

– Давай сделаем перерыв, – говорит Степан, потирая глаза. – Пять минут. Мозг кипит.

Я киваю. Откидываюсь назад, опираюсь на локти, вытягиваю ноги.

Степан встает. Идет к бару в углу гостиной. Наливает себе воду из графина. Пьет жадно, большими глотками. Потом снимает галстук – медленно, расстегивая узел, вытягивая шелковую ленту из-под воротника. Бросает на спинку дивана. Расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Закатывает рукава.

Я смотрю. Не могу не смотреть.

Руки. Сильные мужские руки. Загорелая кожа контрастирует с белой тканью рубашки. Вены под кожей, мышцы предплечий, очерченные, но не перекачанные. Пальцы длинные, уверенные. Часы на запястье – "Rolex", простые, стальные, без лишних понтов.

Красивые руки. Руки человека, который умеет не только подписывать контракты, но и держать руль, держать удар… держать женщину.

Я отвожу взгляд. Быстро. Резко. Что со мной не так? Я пришла сюда работать, а не пускать слюни на конкурента.

Степан возвращается. Садится рядом на пол. Ближе, чем раньше. Я чувствую тепло его тела, исходящее волнами. Запах – что-то терпкое, древесное, дорогое. Сандал, табак и кожа. Смесь одеколона и самого Степана.

– Ты в порядке? – спрашивает он тихо.

– Да. Почему?

– Ты покраснела.

Черт. Предательская физиология.

– Просто жарко, – вру я, обмахиваясь рукой. – У тебя здесь душно. Кондиционер сломался?

Он усмехается, понимая, что я вру, но не давит. Встает, подходит к окну. Открывает створку – чуть-чуть, на проветривание. Холодный ночной воздух врывается внутрь, смешиваясь с запахом еды и напряжением в комнате.

– Лучше?

– Да. Спасибо.

Он возвращается. Садится. Поворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит внимательно, изучает.

– Полина, можно вопрос?

– Смотря какой.

– Личный.

Я мгновенно напрягаюсь, восстанавливая внутреннюю броню.

– Давай. Но я оставляю за собой право не отвечать.

– Почему ты всегда одна?

Я моргаю.

– Что?

– Я имею в виду… ты успешная, красивая, умная женщина. Но ты всегда одна. На всех мероприятиях, на приемах, на встречах. Никогда не приходишь с кем-то. Вокруг тебя вьются мужчины, но ты никого не подпускаешь. Почему?

Вопрос неожиданный. Бестактный. Слишком личный для делового партнера.

Я хочу огрызнуться. Сказать, что это не его собачье дело. Что моя личная жизнь – это моя территория.

Но вместо этого, глядя в его темные глаза, я отвечаю честно. Впервые за долгое время.

– Потому что отношения – это работа. Они требуют времени. Внимания. Компромиссов. А у меня нет ни того, ни другого, ни третьего. Мой бизнес – это мой ребенок, мой любовник и моя семья.

Я делаю паузу, подбирая слова.

– Плюс… мужчины не любят сильных женщин, Степан. Они говорят, что любят, им нравится идея "power couple", но на самом деле они хотят кого-то слабее. Кого-то, кто будет смотреть им в рот, восхищаться ими, а не конкурировать. Кто будет ждать дома с ужином, а не задерживаться на совете директоров. Я пробовала. Это не работает.

Степан молчит. Думает. Крутит в пальцах карандаш.

– Не все мужчины такие, – говорит он наконец.

– Все, которых я встречала.

Он усмехается.

– Может, ты просто плохо выбирала.

Я поворачиваюсь к нему, чувствуя укол раздражения.

– А ты? Почему ты один? Мистер "Самый завидный холостяк Москвы"?

Он не отвечает сразу. Смотрит в окно, на огни города, который никогда не спит.

– По той же причине, – говорит он тихо, и в его голосе звучит усталость. – Нет времени. Нет сил на игры. Плюс…

– Плюс что?

– Плюс я не доверяю людям. Они всегда чего-то хотят. Денег. Статуса. Связей. Подарков. Никто не хочет меня. Просто меня. Степана, который любит джаз и ненавидит устрицы. Все хотят Давыдова, владельца заводов и пароходов.

Я смотрю на него. На его профиль, четко очерченный в полумраке. На напряжение в плечах.

Он одинок. Так же безнадежно и глубоко, как и я.

Странно. Я думала, ему все дается легко. Что у него полно друзей, любовниц, что его жизнь – вечный праздник. Но, кажется, под этой броней из цинизма и успеха скрывается такая же пустота. Мы – два одиноких волка, которые случайно встретились на одной тропе.

Мой взгляд падает на комод у стены. Там, среди книг по бизнесу и искусству, стоит фотография в простой деревянной рамке. Черно-белая. Мужчина и женщина, пожилые, сидят на скамейке в парке. Они улыбаются друг другу так, словно в мире больше никого нет.

– Это твои родители? – спрашиваю я.

Степан поворачивается, прослеживает мой взгляд. Кивает. Лицо его смягчается.

– Да. Они умерли десять лет назад. С разницей в полгода. Отец – инфаркт, прямо на работе. Мать просто… угасла. Врачи говорили – сердце, но я знаю, она просто не смогла без него.

Голос тихий. Без надрыва. Но я слышу боль. Старую, спрятанную глубоко внутри, но не зажившую.

– Мне жаль, – говорю я. И это не дежурная фраза.

– Не надо. Они прожили долгую, счастливую жизнь. Вместе. Это больше, чем многие получают за всю жизнь. Они любили друг друга до последнего вздоха.

Я киваю. Думаю о своем отце. О том, как он умер, оставив мне долги, разваливающийся бизнес и кучу комплексов. О том, как я ненавидела его за слабость и любила за доброту. О том, как я всю жизнь пыталась доказать его призраку, что я справлюсь.

– Мой отец тоже умер, – говорю я, глядя на свои руки. – Давно. Когда мне было двадцать два. Я не успела ему сказать… многое.

Степан смотрит на меня. Внимательно. Тепло.

– Что ты хотела сказать?

– Что я справилась. Что я подняла то, что он разрушил. Что я сильнее, чем он думал. Что я не "маленькая девочка", которую нужно защищать, а та, кто может защитить других.

Тишина. Только гул ночного города за окном.

Потом Степан говорит тихо, но твердо:

– Он бы гордился тобой, Полина. Любой отец гордился бы такой дочерью.

Что-то внутри меня сжимается. Тепло. Непривычное. Почти болезненное. Глаза щиплет. Я не привыкла к поддержке. Я привыкла к борьбе.

Я отворачиваюсь, пряча эмоции.

– Давай вернемся к работе. У нас еще глава про логистику не закрыта.

Мы работаем еще час. Добиваем детали, спорим, соглашаемся. Степан печатает на ноутбуке, я черчу схему поставок на листе бумаги. Мы молчим, но это не неловкое молчание незнакомцев. Это комфортное молчание людей, занятых общим делом.

В какой-то момент мне нужна красная ручка, чтобы выделить ключевой пункт. Я тянусь к столу. Одновременно со Степаном, который потянулся за своим телефоном.

Наши руки сталкиваются. Мои пальцы накрывают его ладонь.

Я замираю.

Его кожа теплая. Сухая. Грубая. Совсем не похожая на мою. Я чувствую жесткую косточку на запястье. Чувствую его пульс под своими пальцами – ровный, сильный, чуть убыстренный.

Время останавливается.

Я не убираю руку. И он не убирает.

Я медленно поднимаю взгляд.

Он смотрит на меня.

Близко. Слишком близко. Я вижу серые крапинки в радужке его карих глаз, которые раньше не замечала. Вижу тень щетины на подбородке. Вижу маленькую морщинку между бровей. Вижу, как расширяются его зрачки.

Воздух в комнате сгущается, становится вязким, тяжелым. Его можно резать ножом.

Жар поднимается от живота вверх, заливает грудь, шею, лицо. По спине пробегают мурашки. Во рту пересыхает. Мне хочется наклониться ближе. Поддаться этому магнитному полю, которое тянет меня к нему с непреодолимой силой. Прижаться щекой к его плечу, почувствовать его руки на своей талии, позволить себе быть просто женщиной, а не генеральным директором. Всего на секунду.

Нет.

В голове срабатывает аварийная сигнализация. Громкая, визжащая сирена. Опасность. Потеря контроля. Недопустимо.

Я резко, почти судорожно отдергиваю руку, словно обожглась об утюг. Вскакиваю на ноги, едва не опрокинув коробку с остатками лапши.

– Мне пора, – говорю я. Мой голос срывается, звучит жалко и испуганно. Я ненавижу себя за это.

Степан моргает, словно выходя из транса. В его глазах на долю секунды мелькает разочарование, но он тут же берет себя в руки. Маска спокойствия возвращается на место.

– Полина…

– Поздно, – перебиваю я, не давая ему сказать то, что он собирался. Я не готова это слышать. – Мне нужно домой. Завтра… то есть уже сегодня рабочий день.

Я начинаю лихорадочно собирать свои вещи. Ноутбук, блокнот, сумка. Руки предательски дрожат, пальцы не слушаются, путаются в проводах зарядки. Я чувствую себя воровкой, которую поймали на месте преступления, хотя мы не сделали ничего предосудительного. Мы просто работали. И просто… почти перешли черту.

Степан медленно поднимается с пола. Он возвышается надо мной, заполняя собой все пространство.

– Я отвезу тебя.

– Не нужно, – я запихиваю планшет в сумку, не глядя на него. – Я вызову такси. "Business FM" работает круглосуточно.

– Полина, посмотри на часы. Сейчас три часа ночи. Я не отпущу тебя одну в такси, даже в самом элитном.

Я замираю. Поднимаю голову.

Его лицо серьезное. Без привычной насмешки, без той ироничной полуулыбки, которой он обычно отгораживается от мира. В его взгляде нет игры. Есть только забота. Тяжелая, мужская, настоящая забота.

И это пугает меня больше всего. С врагом я знаю, как бороться. С конкурентом я умею вести переговоры. Но что делать с мужчиной, который просто хочет убедиться, что я доберусь до дома в безопасности? У меня нет протоколов для такой ситуации.

– Хорошо, – сдаюсь я, выдыхая. Спорить нет сил. – Спасибо.

Мы спускаемся в лифте в гробовом молчании. Степан стоит у одной стены, скрестив руки на груди, я – у другой, вжавшись плечом в холодный металл. Между нами – полтора метра пустоты, которая наэлектризована так, что кажется, чиркни спичкой – и все взлетит на воздух.

Я украдкой бросаю взгляд в зеркальную панель двери.

Оттуда на меня смотрит незнакомка. Растрепанные волосы, выбившиеся из пучка пряди обрамляют лицо. На щеках горит лихорадочный румянец, словно у школьницы после первого поцелуя. Губы припухшие и яркие – я закусила их до боли, когда наши пальцы соприкоснулись. Глаза блестят каким-то шальным, влажным блеском.

Я выгляжу не как Полина Абрамова, владелица многомиллионного бизнеса. Не как «Железная леди» с обложки Forbes. Я выгляжу как женщина, которая чувствует. Которая желает. Которая жива.

И это неправильно. Это нарушение всех моих правил безопасности.

Лифт плавно останавливается на подземном уровне. Двери разъезжаются с мягким шелестом. Мы выходим на парковку, где эхо наших шагов отражается от бетонных стен. Его водитель, неизменный Михалыч, дремлет в машине, но тут же встрепенулся, завидев нас. Выскакивает, открывает заднюю дверь черного BMW.

Я сажусь. Степан, вместо того чтобы сесть вперед, садится рядом со мной.

Машина трогается, мягко выплывая в ночной город. Москва за тонированным стеклом спит. Улицы пустынны, светофоры мигают желтым, редкие фонари выхватывают из темноты мокрый асфальт. В салоне пахнет кожей и его парфюмом. Тесно. Слишком тесно для нас двоих и всего того невысказанного, что висит в воздухе.

Я смотрю в окно, считая пролетающие мимо столбы, лишь бы не смотреть на него.

– Полина, – его голос в тишине салона звучит низко и хрипло.

Я не оборачиваюсь. Сжимаю ручку сумки так, что белеют костяшки.

– Да?

– То, что произошло сегодня… – он делает паузу, подбирая слова. – Работа. Это было хорошо. Мы хорошо поработали.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как отпускает спазм в горле. Он не стал говорить о том моменте. О касании. О взглядах. Он позволил нам остаться на безопасной территории.

– Да, – киваю я, все еще глядя в окно. – Мы поработали хорошо. Концепция сильная.

– Сильная, – эхом отзывается он.

Остаток пути мы молчим. Но это молчание отличается от того, что было в лифте. Оно не такое напряженное. В нем есть… понимание. Признание того факта, что мы перешли какую-то невидимую границу, даже если оба боимся в этом признаться.

Машина плавно тормозит у моего дома – сталинской высотки на Котельнической. Михалыч глушит мотор.

Я поворачиваюсь к Степану. В полумраке салона его глаза кажутся черными.

– Спасибо. За все. За ужин, за работу… за то, что подвез.

Он смотрит на меня долго, внимательно, словно пытается запомнить каждую черточку моего лица.

– Спокойной ночи, Полина.

– Спокойной, Степан.

Я выхожу из машины, чувствуя, как холодный ночной воздух остужает горящие щеки. Иду к подъезду, стуча каблуками по асфальту. Спиной я чувствую его взгляд. Тяжелый. Осязаемый. Он не уезжает. Он ждет, пока я войду внутрь.

Я открываю тяжелую дверь подъезда, захожу в холл. Дверь с щелчком закрывается за мной, отрезая меня от улицы, от ночи, от него.

Только тогда я позволяю себе выдохнуть.

Я прислоняюсь спиной к прохладной стене и закрываю глаза. Сердце колотится в горле, как пойманная птица. Дыхание сбитое, прерывистое. Колени дрожат так сильно, что я боюсь упасть.

Что со мной происходит?

Я не могу позволить себе чувствовать это. Не могу позволить себе эту слабость, эту зависимость от чужого взгляда, от случайного прикосновения. Не могу позволить себе его.

Потому что если я позволю – я потеряю контроль. Я впущу кого-то в свою крепость, и он сможет разрушить меня изнутри.

А без контроля, без своей брони – я ничто. Просто испуганная девочка, которая боится, что её не полюбят.

Я заставляю себя выпрямиться. Иду к лифту, чеканя шаг, словно марширую на эшафот. Нажимаю кнопку вызова, и этот простой жест требует от меня больше усилий, чем многомиллионная сделка. Лифт поднимает меня на мой этаж, в мою идеальную, дизайнерскую, безупречно спланированную крепость.

Ключ поворачивается в замке с мягким щелчком. Я вхожу внутрь, запираю дверь на все обороты и включаю свет.

Квартира встречает меня тишиной и стерильной чистотой. Здесь пахнет дорогой мебелью, кондиционированным воздухом и пустотой. Никаких коробок с китайской едой, никаких разбросанных бумаг, никакого смеха, никакого запаха сандала и табака. Все на своих местах. Все идеально. Все мертвое.

Я прохожу в гостиную, бросаю сумку на диван и оглядываюсь, словно вижу это место впервые. Раньше мне нравилась эта пустота. Я называла её свободой. Я называла её пространством для мыслей. Сегодня она кажется мне вакуумом, в котором невозможно дышать. Она давит на уши, звенит в висках.

Я иду в ванную – царство белого мрамора и хрома. Включаю свет над зеркалом. Яркий, безжалостный, как в операционной.

Смотрю на свое отражение.

Румянец все еще не спал, заливая скулы неровными пятнами. Глаза блестят лихорадочным, влажным блеском. Я выгляжу живой. Я выгляжу женщиной, которую только что почти поцеловал мужчина, которого она хочет.

И это пугает меня до смерти.

Я включаю воду – только холодную, ледяную. Набираю полные ладони и плещу в лицо, задыхаясь от температурного шока. Еще раз. И еще. Я тру кожу с остервенением, пытаясь смыть с себя этот вечер, этот румянец, это предательское тепло его прикосновений. Смыть остатки близости, которая просочилась под кожу.

Я выключаю воду и хватаю полотенце. Вытираю лицо насухо, жестко. Снова смотрю в зеркало.

Кожа покраснела от трения, но шальной блеск в глазах погас. Румянец исчез. Передо мной снова Полина Абрамова. Холодная. Сдержанная. Контролирующая.

Я делаю глубокий вдох, глядя себе в глаза.

– Ты справишься, – говорю я своему отражению вслух. Мой голос звучит твердо, отражаясь от кафельных стен. – Ты всегда справляешься. Одна.

Я выключаю свет и выхожу в темноту спальни. Возвращаюсь к себе. К холоду. К контролю. К одиночеству.

Туда, где мне безопасно.

Даже если там чертовски холодно.

ГЛАВА 8

Степан

Галерея «Cube.Moscow» пахнет дорогим вином и еще более дорогой скукой.

Я стою у входа в главный зал с бокалом шампанского, которое не собираюсь пить. Вокруг меня кружит карусель вечерних нарядов, фальшивых улыбок и разговоров ни о чем. Женщина в изумрудном платье громко смеется над шуткой, которую явно не поняла. Мужчина в малиновом пиджаке – серьезно, малиновом, – объясняет кому-то концепцию экспрессионизма, путая его с импрессионизмом. Критики собрались кучкой у дальней стены, обсуждая «трансгрессивную эстетику современного высказывания». Боже.

Я ненавижу такие мероприятия.

Ненавижу эту игру в культуру, когда люди покупают картины не потому что чувствуют, а потому что это инвестиция. Или статус. Или просто модно. Половина присутствующих не отличит Малевича от Кандинского, но с удовольствием выложит миллион за полотно, если им скажут, что так принято в их круге.

Запах дорогих духов смешивается с ароматом масляной краски и создает удушливую смесь, от которой хочется выйти на улицу и глотнуть холодного воздуха. Я смотрю на часы. Девять вечера. Сколько еще прилично оставаться? Полчаса? Час? Организатор – Валентин, старый партнер еще по питерским временам – пригласил лично. Отказать было нельзя. Плюс здесь нужные люди. Связи. Контакты. Бизнес, задрапированный в бархат культурного мероприятия.

Я делаю вид, что изучаю ближайшую картину – какие-то синие круги на желтом фоне, – и думаю о том, что пора сваливать.

И тут я вижу её.

Полина.

Сначала – силуэт в дальнем зале. Женская фигура, стоящая спиной ко мне, перед большим полотном в черно-красных тонах. Что-то в осанке, в повороте головы… Я делаю непроизвольный шаг вперед, всматриваясь. Высокие плечи, чуть откинутая назад голова, эта особая прямота позвоночника, которую я научился узнавать за недели нашей совместной работы.

Она.

Я замираю посреди зала, забыв про бокал в руке, про гомон вокруг, про все на свете.

Потому что это не та Полина, которую я знаю.

Она стоит одна, не разговаривает ни с кем, не держит телефон, не проверяет почту. Просто смотрит на картину. Погруженная в себя. Отстраненная от окружающего мира. И это уже странно – Полина Абрамова, королева многозадачности, которая даже во сне, наверное, планирует стратегии, просто… стоит.

Но дело не только в этом.

На ней платье. Темно-синее, почти черное, длинное, струящееся по фигуре, как вода. Простой крой – никаких излишеств, никаких драпировок. Но спина открыта. Полностью. От шеи до поясницы – гладкая кожа, изящная линия позвоночника, лопатки, которые слегка выступают, когда она наклоняет голову. Волосы собраны высоко, в небрежный узел на затылке – несколько прядей выбились, падают на шею. Шея длинная, изящная, почти лебединая. Плечи обнаженные – тонкие, но не хрупкие. Сильные.

Я привык видеть её в броне. В черных костюмах, рубашках с высоким воротом, закрытых платьях. Полина всегда одевается так, словно готовится к битве. Никакой уязвимости. Никаких слабых мест. А сейчас… сейчас я вижу линию её позвоночника. Изгиб шеи. Обнаженную кожу, которая кажется слишком нежной для «железной леди».

Это интимно. Неожиданно интимно. Словно я подглядываю за кем-то в момент, когда они не знают, что за ними наблюдают.

Полина слегка наклоняет голову, изучая картину. Я вижу, как напрягаются мышцы между лопаток. Как она делает шаг ближе к полотну. Как подносит руку к губам – задумчивый жест, который я раньше не замечал. Или она его не показывала.

Она не знает, что я здесь. Не играет. Не притворяется. Она просто… она.