Противостояние сердец

– Господа, рынок люкса мертв. Да здравствует новый люкс. – Я нажимаю кнопку, и за моей спиной вспыхивает экран. Логотипы POLARIS и DAVYDOV переплетаются в сложную золотую вязь. – Мы продаем не крем. И не сумки. Мы продаем принадлежность к касте.

Я вижу, как они кивают. Я чувствую их внимание – оно физически ощутимо, как натяжение лески. Я веду их за собой, рисую мир, где женщина готова отдать последние деньги за ощущение исключительности.

– Наш продукт, POLARIS NOIR, – это не масс-маркет. Это закрытый клуб. Две тысячи единиц. Цена отсечения – пятнадцать тысяч рублей. Мы создаем дефицит искусственно, чтобы…

– Чтобы потерять тридцать процентов рынка в первый же квартал.

Голос Степана разрезает мою идеально выстроенную тишину, как нож разрезает холст.

Я замираю. На секунду мне кажется, что я ослышалась. Я медленно поворачиваюсь к нему. Он сидит за столом президиума, но сейчас встает. Медленно. Тяжело. Как танк, разворачивающий башню.

– Простите, Полина Михайловна немного увлеклась философией, – он улыбается залу, но эта улыбка не касается глаз. Они остаются ледяными. – Давайте спустимся с небес на землю. К деньгам.

Он достает свой телефон, делает одно движение пальцем, и слайд за моей спиной меняется. Моя изящная, выстраданная концепция исчезает. Вместо нее появляется жесткая, сухая Excel-таблица с красными и зелеными зонами.

Меня бросает в жар. Липкий, противный пот выступает под шелковой блузкой. Что он делает?

– Эксклюзивность – это красиво, – продолжает Степан, выходя на авансцену. Он встает передо мной, частично перекрывая меня спиной. Заслоняя меня. – Но инвесторам нужна маржинальность. Моя команда провела дополнительный анализ. Если мы снизим цену на двадцать процентов и увеличим тираж до пяти тысяч, мы захватим сегмент "аппер-мидл". Это живые деньги. Здесь и сейчас.

В зале начинается шепот. Градовский подается вперед, его глаза сужаются.

Я стою, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Кровь отливает от лица, кончики пальцев немеют. Это не просто импровизация. Это переворот. Он публично унижает меня. Он говорит: «Она – мечтательница, я – бизнесмен. Слушайте папу».

Ярость вспыхивает в солнечном сплетении, горячая и ослепляющая. Он думает, что может так со мной поступить? Со мной?

Я делаю шаг в сторону, выходя из его тени. Мой голос звенит от напряжения, как натянутая струна.

– Степан Арсеньевич предлагает нам стратегию масс-маркета, – говорю я громко, перекрывая шепот. – Продать дешевле, но больше. Это стратегия ларька у метро, а не премиального бренда.

Степан поворачивается ко мне. Теперь мы стоим лицом к лицу, игнорируя зал. Между нами – полметра заряженного электричеством воздуха. Я чувствую запах его одеколона – терпкий, дорогой, удушающий.

– Это стратегия прибыли, Полина, – цедит он сквозь зубы, так тихо, что слышу только я и первые ряды. – Перестань витать в облаках. Твои "элитные баночки" никому не нужны, если они не приносят кэш.

– Как не нужны были твои коллаборации с Cartier два года назад? – я бью наотмашь. Запрещенный прием. Удар ниже пояса. – Напомнить господам инвесторам, как ты обесценил бренд, пытаясь продавать ювелирку рядом с носками? Сколько ты тогда потерял? Двадцать миллионов долларов?

В зале повисает гробовая тишина. Слышно, как гудит проектор.

Лицо Степана каменеет. На скулах проступают желваки. В его глазах вспыхивает что-то страшное – не гнев, а холодная, расчетливая ненависть.

– Ты переходишь границы, – шепчет он.

– Ты первый начал, – шиплю я в ответ. – Ты украл мою презентацию.

– Я спасал наши деньги!

– Ты тешил свое эго!

– Достаточно!

Голос Градовского гремит, как выстрел. Мы оба вздрагиваем и поворачиваемся к залу.

Инвестор встает. Он не смотрит на экран. Он смотрит на нас с таким брезгливым выражением лица, словно обнаружил тараканов в супе.

– Я пришел сюда, чтобы увидеть синергию, – говорит он медленно, чеканя каждое слово. – А увидел двух истеричных подростков, которые меряются… амбициями в песочнице.

Он захлопывает папку. Звук этот кажется оглушительным.

– Встреча окончена. Денег не будет, пока вы не научитесь договариваться. Или пока один из вас не исчезнет.

Градовский разворачивается и уходит. За ним, как стая рыб за акулой, тянутся остальные инвесторы. Стулья скрипят по паркету. Кто-то кашляет. Никто не смотрит нам в глаза.

Через две минуты зал пуст.

Мы остаемся одни в лучах прожекторов, которые продолжают бессмысленно освещать наш позор. Экран за спиной погас, оставив нас в полумраке.

Тишина такая плотная, что закладывает уши.

Я чувствую, как дрожат мои колени. Адреналин схлынул, оставив после себя тошноту и слабость. Я хочу сесть, но не могу позволить себе это перед ним.

Степан медленно поворачивается ко мне. Он выглядит уставшим. Внезапно постаревшим на пять лет.

– Довольна? – спрашивает он. Голос глухой, пустой.

– Ты сам это устроил, – мой голос дрожит, и я ненавижу себя за это. – Ты подставил меня. Ты изменил цифры без согласования.

– Потому что твои цифры были дерьмом, Полина! – он вдруг взрывается, делая шаг ко мне. Я инстинктивно отшатываюсь. – Твоя стратегия вела нас к банкротству! Я пытался вытащить нас, а ты… ты просто вывалила мое грязное белье. Cartier? Серьезно?

– Ты унизил меня! – кричу я в ответ. – Ты выставил меня идиоткой! Ты не партнер, Давыдов. Ты… ты просто самовлюбленный мудак, который не может пережить, что женщина может быть умнее его!

Он замирает. Смотрит на меня долго, немигающим взглядом. В этом взгляде больше нет ни злости, ни азарта. Только разочарование. И от этого мне становится по-настоящему страшно.

– Знаешь, в чем твоя проблема, Абрамова? – говорит он тихо, пугающе спокойно. – Ты так боишься показаться слабой, что уничтожаешь все вокруг себя. Ты готова сжечь этот бизнес дотла, лишь бы последнее слово осталось за тобой.

Он подходит к столу, берет свой телефон.

– Поздравляю. Ты победила. Мы в полной заднице. И самое смешное – ты даже не понимаешь, что натворила.

Он разворачивается и идет к выходу. Его шаги гулко отдаются в пустом зале.

– Степан! – кричу я ему в спину. Я не знаю зачем. Чтобы остановить? Чтобы ударить еще раз?

Он останавливается в дверях. Не оборачивается.

– Не звони мне, – бросает он через плечо. – И не ищи встреч. Если Градовский не закроет проект завтра, это будет чудо. Но лично для меня этот проект умер пять минут назад.

Дверь за ним захлопывается с тяжелым, финальным звуком.

Я остаюсь одна.

Свет прожекторов бьет в глаза, вызывая слезы. Но я не плачу. Я просто стою посреди огромного, роскошного, пустого зала и чувствую, как холод пробирается под кожу, в самое сердце.

Я победила в споре. Я защитила свою гордость.

Но почему тогда у меня такое чувство, что я только что потеряла что-то гораздо более важное, чем деньги?

Я опускаюсь на стул и закрываю лицо руками. Мой идеальный маникюр впивается в кожу лба.

Это не просто провал. Это конец.

И самое страшное – я знаю, что он прав.

Дно будет завтра.

ГЛАВА 6

Степан

Бар в «Ритце» пахнет дорогим табаком и еще более дорогими сожалениями.

Я сижу в углу, в кресле из темной кожи, которое обнимает спину, как старый друг. Перед мной – третий виски за вечер. Macallan, двадцать пять лет. Триста долларов за бутылку.

Но сейчас он на вкус как разочарование.

Я поднимаю бокал к губам. Янтарная жидкость переливается в тусклом свете барной лампы – теплое золото с медным отблеском. Делаю глоток. Виски обволакивает язык – сначала сладость карамели, потом торфяной дым, жесткий и въедливый, как сожаление. Жжет горло, оседает горячим камнем в желудке. Послевкусие – пепел и дуб. Дорогой пепел. Элитный пепел. Но все равно пепел.

Победа на вкус именно так.

В динамиках тихо играет джаз. Контрабас тянет низкую ноту – дрожание струны под пальцами, вибрация, которая проходит сквозь воздух и оседает где-то в груди. Саксофон подхватывает – хриплый выдох между фразами, будто музыкант курит во время игры. Медленно. Грустно. Без надежды на мажор.

В баре почти никого – пара у окна, бизнесмен за стойкой, бармен, который протирает бокалы с видом человека, давно переставшего слушать чужие истории. Свет приглушенный, янтарный – он преломляется в гранях хрустальных бокалов на полках, рассыпается бликами по полированному дереву стойки.

Идеальное место, чтобы напиться и пожалеть о своих решениях.

Я делаю еще глоток. Горечь во рту не проходит. Даже этот виски не может её перебить.

Я идиот.

Полный, законченный идиот.

Сегодня днем я сделал то, чего никогда не делаю – потерял контроль. Я позволил эмоциям взять верх. Я не просто изменил стратегию. Я унизил её. Публично. Перед инвесторами.

Зачем?

Чтобы доказать, что я умнее? Сильнее? Что я прав, а она нет?

Поздравляю, Давыдов. Ты доказал. И теперь у тебя нет ни проекта, ни финансирования, ни репутации.

Браво.

Я достаю телефон. Три пропущенных от Градовского. Я не перезваниваю. Не хочу слышать, что он скажет. Хотя и так знаю: «Ты разочаровал меня».

Я всегда разочаровываю людей. Рано или поздно.

Бармен подходит. Молодой парень, аккуратная борода, белая рубашка.

– Еще один, сэр?

Я качаю головой.

– Нет. Спасибо.

Он кивает. Уходит.

Я смотрю в окно. За стеклом – ночная Москва. Снег начал падать. Медленный, тяжелый. Город утопает в белом.

Красиво.

Но мне плевать.

Я думаю о Полине. О том, как она стояла на сцене. Как смотрела на меня, когда я перебил её. Удивление. Потом ярость. Потом боль.

Я причинил ей боль.

И мне не должно быть до этого дела. Она конкурент. Враг. Она сама не раз пыталась меня подставить.

Но почему-то дело есть.

Дверь бара открывается. Холодный воздух врывается внутрь. Я поднимаю взгляд.

И замираю.

Полина.

Она стоит в дверях. В черном пальто, волосы распущены – снег на плечах, на волосах.

Я смотрю на неё, и что-то сжимается в груди.

Это не Королева Льда с утренней презентации. Это не женщина в безупречном костюме, которая режет оппонентов взглядом.

Это человек, у которого закончился лед.

Лицо бледное – не аристократическая бледность, а усталость. Под глазами тени, фиолетовые полукружия, которых не скрыть тональным кремом. Тушь чуть размазана у внешнего уголка глаза – она плакала. Или просто терла глаза руками, слишком уставшая, чтобы помнить о макияже.

Волосы распущены – обычно она носит их собранными, строгий узел на затылке. Сейчас они падают на плечи тяжелыми темными волнами. Снежинки оседают на прядях, тают, оставляют влажные следы. Одна прядь выбилась, прилипла к щеке. Она не поправляет.

Губы без помады. Сухие, чуть потрескавшиеся от мороза. Я привык видеть её с идеальным красным – оружие, броня. Сейчас её рот выглядит беззащитным.

Серое платье под пальто – простое, без излишеств. Но оно помято в районе пояса, будто она просидела в нем весь день, не вставая. Обычно на ней всегда жемчужные серьги – семейная реликвия, она как-то упомянула. Сейчас уши пустые.

Она делает шаг внутрь. Плечи напряжены – она пытается держать их прямо, по привычке. Но они предательски опускаются. Весь вес дня давит на них, и она больше не может сопротивляться.

Наши взгляды встречаются.

Секунда. Две.

В её глазах нет льда. Только пустота. И усталость. Такая глубокая, что кажется – если она сядет, то уже не встанет.

Потом она отводит взгляд. Идет к бару. Не ко мне. К бару.

Садится на высокий стул. Движение медленное, осторожное – как у человека, который весь день держался из последних сил, и теперь сил больше нет.

Снимает пальто. Вешает на спинку стула. Пальцы дрожат – совсем чуть-чуть, но я вижу. Холод. Или нервы.

Бармен подходит.

– Negroni, – говорит она.

Голос тихий, хриплый. Сорванный. Она кричала. Или плакала. Или и то, и другое.

Бармен кивает. Начинает готовить.

Я смотрю на неё. Она смотрит в стену. Не на меня. Просто в стену. Взгляд пустой, отсутствующий.

Я должен уйти. Сейчас. Пока она меня не заметила. Это будет правильно.

Но я не ухожу.

Я встаю. Беру свой бокал. Подхожу к бару. Сажусь на стул рядом с ней.

Она поворачивает голову. Смотрит на меня. Без удивления. Без злости. Просто смотрит.

– Давыдов, – говорит она.

– Абрамова.

Молчание.

Бармен ставит перед ней коктейль. Красный, с апельсиновой коркой. Она берет бокал. Делает глоток. Морщится – горько.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, не глядя на меня.

– Пью. А ты?

– То же самое.

Я усмехаюсь. Без радости.

– Плохой день?

Она поворачивается. Смотрит мне в глаза.

– Ты серьезно?

Я выдыхаю.

– Нет. Извини. Тупой вопрос.

Она отворачивается. Делает еще глоток.

– Ты облажался сегодня, – говорит она тихо.

– Знаю.

– Сильно облажался.

– Знаю, – повторяю я.

– Ты выставил меня идиоткой перед инвесторами. Ты украл мою презентацию. Ты…

– Я все испортил, – перебиваю я. – Я знаю, Полина. Не нужно перечислять. Я помню каждую секунду.

Она замолкает. Смотрит в свой бокал.

– Почему ты это сделал? – спрашивает она наконец.

Я не отвечаю сразу. Думаю. Ищу слова.

– Потому что я испугался, – говорю я честно.

Она поднимает голову. Смотрит на меня.

– Чего?

– Что ты права. Что твоя стратегия лучше. Что я снова облажаюсь, как с Cartier. И тогда все узнают, что Степан Давыдов – не гений бизнеса, а просто везучий придурок, который умеет хорошо говорить.

Тишина.

Полина смотрит на меня. Долго. Изучающе.

– Ты действительно так думаешь? – спрашивает она тихо.

– Иногда, – признаю я. – Когда просыпаюсь в три ночи и не могу уснуть. Когда смотрю на цифры и понимаю, что один неверный шаг – и все рухнет.

Она кивает. Медленно.

– Я тоже, – говорит она.

Я моргаю.

– Что?

– Я тоже так думаю, – повторяет она. – Что я обманщица. Что все, что я построила, – случайность. Что рано или поздно кто-то это заметит. И тогда все закончится.

Я смотрю на неё. На её лицо. На усталость в глазах. На напряжение в плечах.

Впервые я вижу её настоящую.

– Ты не обманщица, – говорю я.

Она усмехается.

– Ты тоже нет.

Мы замолкаем. Пьем. Джаз играет в динамиках. Контрабас тянет низкую ноту, долго, почти болезненно.

– Мы идиоты, – говорит Полина наконец.

– Согласен.

– Мы сегодня устроили цирк. Перед инвесторами. Перед Градовским. Мы сами себя похоронили.

– Угу.

– И знаешь, кто этому рад? – она поворачивается ко мне. – Барышников. Мы делаем его работу за него. Мы уничтожаем друг друга, а он просто смотрит и ждет, кто упадет первым.

Я киваю.

– Ты права.

Она делает глоток. Допивает коктейль. Ставит бокал на стойку.

– Я устала, Степан, – говорит она тихо. – Я устала воевать. С тобой. С миром. С собой. Я просто хочу… – она замолкает. Ищет слова. – Я не знаю, чего я хочу.

Я смотрю на неё. На её профиль. На изгиб шеи. На тонкую кожу на висках, где виден пульс.

Она красивая. Всегда была. Но сейчас – по-другому. Не холодная красота статуи. Живая красота усталого человека.

– Знаешь, чего я хочу? – говорю я.

Она поворачивается.

– Чего?

– Попробовать еще раз. Но по-другому. Не как враги. Как партнеры. Настоящие.

Она смотрит на меня. Долго. Молча.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Мы оба умные. Оба талантливые. Оба упертые до невозможности. Если мы объединим силы – не на бумаге, а по-настоящему – мы сможем не просто выжить. Мы сможем выиграть.

Полина молчит. Думает. Я вижу, как в её голове крутятся мысли. Сомнения. Страхи.

– А если не получится? – спрашивает она наконец.

– Тогда хотя бы мы попытались честно. А не как сегодня.

Она выдыхает. Медленно. Потом кивает.

– Хорошо. Давай попробуем. Но есть условия.

– Слушаю.

– Никаких секретов. Все решения – вместе. Все данные – открыты. Если ты что-то планируешь – говоришь мне. Если я что-то планирую – говорю тебе. Договорились?

Я протягиваю руку.

– Договорились.

Она смотрит на мою руку. Потом пожимает её.

Ладонь теплая. Пальцы тонкие, но хватка крепкая. Я сжимаю её руку. Она сжимает мою.

Рукопожатие длится дольше, чем нужно. Секунда. Две. Три.

Я чувствую тепло её кожи. Ощущаю пульс в запястье – быстрый, живой. Мне не хочется отпускать. Это странно. Иррационально. Но факт.

Я отпускаю. Она тоже.

Мы смотрим друг на друга. Что-то меняется. Воздух становится тяжелее. Напряжение другого рода – не агрессия, а что-то иное.

Полина первая отводит взгляд.

– Мне пора, – говорит она. Голос чуть напряженный. – Поздно.

– Я провожу, – предлагаю я.

Она качает головой.

– Не нужно. Я сама.

Она встает. Надевает пальто. Застегивает пуговицы. Поправляет воротник.

– Степан, – говорит она, не глядя на меня.

– Да?

– Спасибо. За честность.

Она уходит.

Я смотрю, как она выходит из бара. Дверь закрывается. Я остаюсь один.

Бармен подходит.

– Еще что-нибудь, сэр?

Я качаю головой.

– Нет. Счет.

Он приносит терминал. Я плачу. Щедрые чаевые. Встаю. Надеваю пальто.

Выхожу на улицу.

Холод бьет в лицо. Снег падает гуще. Москва белая, тихая, нереальная.

Полина стоит у края тротуара. Ловит такси. Машин нет. Она ждет, обхватив себя руками. Замерзла.

Я подхожу.

– Полина.

Она оборачивается. Удивленно.

– Ты еще здесь?

– Я позвоню своему водителю. Он отвезет тебя.

– Не нужно, я…

– Не спорь, – говорю я. – На улице минус десять. Ты замерзнешь.

Она смотрит на меня. Потом кивает.

– Хорошо. Спасибо.

Я достаю телефон. Звоню Михалычу. Он обещает подъехать через пять минут.

Мы стоим рядом. Молча. Снег падает медленно, большими хлопьями – они зависают в воздухе на секунду, прежде чем коснуться земли. Один падает Полине на ресницы. Она моргает. Снежинка тает, превращается в капельку воды, скатывается по щеке.

Полина дрожит – совсем чуть-чуть, но я вижу. Плечи вздрагивают под тонким пальто.

Я снимаю свой шарф. Протягиваю ей.

– На.

Она смотрит на шарф. Потом на меня.

– Я не замерзла.

– Врешь. Ты дрожишь.

Она хочет возразить. Но потом тянется к шарфу.

Наши пальцы соприкасаются.

И время замедляется.

Её рука холодная – ледяная кожа, пальцы как у снежной королевы. Моя теплая. Контраст резкий, почти болезненный. Я чувствую, как её холод перетекает в мои ладони, а моё тепло – в её.

Она берет шарф. Но не отпускает мою руку. Секунда. Две.

Я смотрю вниз. На наши руки. Её пальцы тонкие, изящные. Но не безупречные. Кожа не такая гладкая, как я ожидал. Есть шершавость на подушечках – она работает руками. Печатает. Листает бумаги. Живет.

Снежинка падает. Приземляется на наши сомкнутые ладони – её и мою. Белая звездочка на фоне кожи. Секунда – и она тает. Превращается в капельку. Стекает.

Полина поднимает взгляд. Смотрит на меня.

Я смотрю на неё.

Между нами – десять сантиметров. Может, меньше. Я чувствую её дыхание – пар в морозном воздухе. Вижу, как снег оседает на её волосах, на ресницах, на губах.

Её пальцы дрожат в моей руке. Не от холода. От чего-то другого.

Я сжимаю её руку чуть сильнее. Она не отстраняется.

Мы стоим так – слишком близко, слишком долго. Рука в руке. Снег падает вокруг, окутывает нас белой тишиной. Мир исчезает. Остаемся только мы двое.

Где-то вдали гудит машина.

Полина вздрагивает. Отпускает мою руку.

Пальцы скользят – медленно, неохотно. Сначала ладонь, потом пальцы, потом только кончики касаются. Потом – ничего. Пустота.

Холод врывается в пространство между нами.

Она оборачивает шарф вокруг шеи. Кашемир, темно-серый, дорогой. Ей идет.

– Спасибо, – говорит она тихо.

Голос хриплый. Напряженный.

– Не за что.

Подъезжает машина. Михалыч выходит. Открывает дверь.

Полина смотрит на меня. Последний раз. Глаза темные, бездонные. В них что-то есть – вопрос, который она не задает вслух.

– До встречи, Давыдов.

– До встречи, Абрамова.

Она садится в машину. Дверь закрывается. Я вижу её силуэт за стеклом – она поправляет шарф, касается его пальцами, будто проверяет, что он настоящий.

Машина уезжает. Красные огни растворяются в снегу.

Я стою на тротуаре. Без шарфа. Холод добирается до горла, обжигает кожу. Но мне плевать.

Я смотрю на свою ладонь. Она еще хранит тепло её руки. Ощущение её пальцев – тонких, дрожащих, живых.

Я думаю о том, как она посмотрела на меня, когда я сказал, что испугался.

Я думаю о том, что Полина Абрамова – не просто враг.

Она – человек. Сложный. Сломанный. Сильный. Одинокий.

Как и я.

И это меня пугает.

Потому что я не могу позволить себе слабость. Не могу позволить себе привязаться.

Но, кажется, уже поздно.

Я поднимаю голову. Смотрю на небо. Снег падает медленно, бесконечно. Белые звезды на черном полотне ночи.

– Черт, – шепчу я в пустоту.

Я попал.

ГЛАВА 7

Полина

Пентхаус Степана – это совсем не то, что я ожидала.

Поднимаясь в скоростном лифте на сорок второй этаж, я готовилась увидеть типичную берлогу московского мажора. Пафос. Золото. Лепнину. Хрустальные люстры размером с малолитражку. Мебель от итальянских дизайнеров, на которой невозможно сидеть, потому что она создана для фотосессий, а не для жизни. Я уже приготовила дежурную вежливую улыбку и пару саркастичных комментариев про «дворцовый стиль».

Вместо этого двери лифта открываются прямо в пространство.

Много пространства. Воздух. Высокие потолки, уходящие в темноту. Огромные окна во всю стену, за которыми расстилается панорама ночной Москвы – мириады огней, башни Сити, бесконечные ленты дорог. Мебель простая, темная, удобная – кожаные диваны, на которые хочется упасть, массивные столы из натурального дерева. Никакого золота. Никакой позолоты. Ничего лишнего.

Как будто он здесь живет, а не хвастается.

Это странно. Это не вяжется с тем образом циничного дельца, который я рисовала себе месяцами.

– Располагайся, – бросает он, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. – Кофе? Чай? Виски?

– Воды, – отвечаю я, проходя вглубь комнаты.

Мы работаем.

Мы сидим прямо на полу в гостиной, игнорируя удобные кресла. Вокруг нас – хаос творческого процесса: раскиданные бумаги, графики продаж, открытые ноутбуки, два iPad, чертежи новой упаковки. На низком журнальном столике из стекла и металла громоздятся коробки с китайской едой. Лапша, утка по-пекински, что-то острое в красном соусе, от чего идет умопомрачительный запах. Я не ела со вчерашнего утра – просто забыла за подготовкой к этой встрече, – и теперь мой желудок напоминает об этом громким, неприличным урчанием.

Степан усмехается, услышав это. Он не смотрит на меня, продолжая печатать что-то на планшете, но я вижу, как дрогнули уголки его губ.

– Ешь, – говорит он просто. – Ты не можешь думать на голодный желудок. Мозгу нужна глюкоза.

– Могу, – отвечаю я автоматически. Привычка возражать ему стала второй натурой. – Я работаю на адреналине.

Он поднимает голову и смотрит на меня поверх экрана. Взгляд спокойный, но твердый.

– Полина. Ешь.

Это не просьба. Это констатация факта. Приказ, который почему-то не вызывает желания спорить. И я слушаюсь. Беру деревянные палочки, открываю коробочку с лапшой. Она горячая, острая, обжигающе вкусная. Я закрываю глаза на секунду, позволяя вкусу заполнить рот. Наслаждение. Чистое, простое, физическое наслаждение.

Когда я открываю глаза – Степан смотрит на меня. Он отложил планшет и наблюдает. Усмешка стала мягче.

– Что? – спрашиваю я, прожевав. – Я ем неаккуратно?

– Нет. Ничего. Просто ты выглядишь… по-человечески.

Я хмурюсь, отставляя коробочку.

– Что это значит?

– Обычно ты похожа на робота, – говорит он честно. – Идеальная осанка, идеальный макияж, идеальный костюм. Ни одной лишней эмоции, ни одного лишнего движения. А сейчас ты сидишь на полу, скрестив ноги, ешь лапшу из картонки и выглядишь… нормально. Живой.

Я опускаю взгляд на себя. Босые ноги (я сняла туфли, когда зашла, потому что ноги гудели после дня на шпильках). Растрепанные волосы (я сто раз запускала в них руки за вечер, пытаясь сформулировать мысль). Мятая шелковая блузка. Никакой помады – она стерлась часа три назад.

Боже. Я выгляжу ужасно. Непрофессионально.

– Не ужасно, – говорит Степан, будто прочитав мои мысли. – Хорошо.

Я не знаю, что ответить. Комплимент от него выбивает почву из-под ног сильнее, чем оскорбление. Поэтому я просто молча продолжаю есть, чувствуя, как горят щеки.