Противостояние сердец

Противостояние сердец

ГЛАВА 1

Полина

Свет софитов бьет в глаза, но я не моргаю. Привыкла. Двести пар глаз смотрят на меня из полумрака зала — инвесторы, партнеры, журналисты. Все ждут, когда я оступлюсь. Когда дрогну. Когда покажу, что я всего лишь женщина, которая переоценила свои силы.

Не дождутся.

Я делаю шаг вперед, каблуки Louboutin звонко цокают по мрамору сцены. Туфли жмут — левая натирает мизинец до крови, но я держу спину прямо, подбородок высоко. Боль — это просто информация. Она не имеет власти надо мной.

— Господа, — мой голос звучит четко, без дрожи. — Сегодня POLARIS делает шаг в новую эпоху. Наша люксовая линейка POLARIS Noir — это не просто косметика. Это философия.

Я жестом включаю презентацию. На огромном экране за моей спиной вспыхивают изображения: черные флаконы с золотым тиснением, модели с идеальной кожей, цифры роста продаж.

— Рынок премиального сегмента в России вырос на двадцать три процента за последний год. Мы не просто участвуем в этой гонке. Мы ее возглавляем.

Я вижу, как несколько мужчин в первом ряду переглядываются. Один кивает. Другой что-то записывает в блокнот. Хорошо. Я их зацепила.

В горле пересыхает. Я делаю паузу и беру со столика стакан воды. Ледяная вода обжигает горло; я ставлю стакан обратно, не допив. В зале никто не должен заметить, что я нервничаю.

— Прогноз выручки на следующий квартал составит...

Я оборачиваюсь к экрану — и замираю.

Цифры. Не те.

Вместо семидесяти двух миллионов на слайде красуется сорок восемь. Старые данные. Черновик. Меня прошибает холодным потом — от затылка до поясницы, под шелком блузки кожа мгновенно становится липкой.

Я не показываю виду. Ни единой эмоции на лице. Только разворачиваюсь обратно к залу, и улыбка на моих губах не дрогнула ни на миллиметр.

— Прошу прощения, технический сбой. Сейчас исправим.

Голос спокойный. Ровный. Но внутри у меня все сжимается в тугой узел ярости.

Игорь. Мой аналитик. Он отвечал за презентацию.

Я достаю пульт из кармана пиджака, пролистываю слайды вручную. Нахожу нужный. Цифры правильные. Продолжаю, как будто ничего не произошло.

— Итак, семьдесят два миллиона рублей. Рост на тридцать четыре процента к предыдущему кварталу.

Остаток презентации проходит идеально. Я отвечаю на вопросы, шучу в нужных местах, благодарю за внимание. Аплодисменты. Вспышки камер. Кто-то из партнеров подходит пожать руку — ладонь влажная, рукопожатие слабое. Я сжимаю чуть сильнее, чем нужно, и вижу, как он морщится.

Но мысли уже не здесь.

Я жду, пока зал опустеет.

Игорь сидит в приемной, когда я выхожу из конференц-зала. Вскакивает, как ошпаренный. Лет двадцать восемь, костюм с чужого плеча, галстук криво завязан. Он старается. Но старания — не результат.

— Полина Олеговна, я...

— В мой кабинет. Сейчас.

Я не повышаю голос. Не нужно. Он бледнеет и послушно идет следом.

Мой кабинет на двадцать третьем этаже. Панорамные окна от пола до потолка. Москва подо мной — серая, бесконечная, равнодушная. Москва-Сити блестит стеклом и металлом, как декорация к чужой жизни.

Я сажусь за стол. Черный лакированный дуб, ни одной лишней вещи на поверхности. Только ноутбук, закрытый, и хрустальная пепельница — наследство от отца. Я не курю, но пепельница напоминает мне, что нельзя быть мягкой.

Игорь стоит напротив. Потеет. Я чувствую запах его страха — кисловатый, смешанный с дешевым одеколоном.

— Объясни, — говорю я тихо.

— Я... я перепутал версии файла. Загрузил черновик вместо финального. Полина Олеговна, это первый раз, клянусь, я...

— Первый раз, — повторяю я. — Игорь, ты работаешь в POLARIS восемь месяцев. Восемь. За это время я вложила в тебя деньги, время, доверие. Ты знаешь, сколько стоит одна минута моего времени?

Он молчит. Адамово яблоко дергается.

— Три тысячи рублей, — отвечаю я за него. — Каждая минута. Ты сегодня украл у меня пятнадцать минут позора перед инвесторами. Это сорок пять тысяч. Но дело не в деньгах.

Я встаю. Обхожу стол. Подхожу к окну. Игорь за моей спиной не шевелится — боится.

— Дело в том, что в моем мире ошибки стоят миллионов. Один неверный слайд — и инвестор уходит к конкурентам. Одна неточность — и контракт рвется. Я построила эту компанию с нуля. Каждый рубль, каждый клиент — это мой пот и кровь. И я не позволю кому-то разрушить это из-за халатности.

Я разворачиваюсь. Смотрю ему в глаза.

— Ты уволен. Кадры оформят документы. К концу дня освободи рабочее место.

— Полина Олеговна... — голос срывается. — Пожалуйста. У меня ипотека, ребенок...

Что-то на секунду кольнуло внутри — острое, неожиданное. Ребёнок. Я представила маленького мальчика, который ждёт отца с работы. Жену, которая будет спрашивать: «Как прошёл день?» И лицо Игоря, когда он скажет: «Меня уволили».

Я сжимаю челюсти. Мне жаль его — ровно секунду. Потом вспоминаю неверные цифры на экране и двести пар глаз в зале. Чужая халатность в моём бизнесе обходится слишком дорого.

— Это твой выбор, когда ты загрузил неправильный файл, — говорю я ровно. — Не мой.

Он стоит еще секунду. Две. Потом разворачивается и уходит. Дверь закрывается тихо — не хлопает, а словно вздыхает.

Я остаюсь одна.

Тишина в кабинете абсолютная. Даже Москвы за окном не слышно — тройные стеклопакеты, шумоизоляция. Я снимаю туфли, и облегчение такое острое, что на секунду закрываю глаза. Левая ступня горит — кожа содрана.

Подхожу к окну. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Внизу, где-то на уровне земли, копошатся люди — маленькие, обычные. У них есть семьи, дети, ипотеки. Как у Игоря.

Они идут домой, где кто-то ждёт. Спрашивает: «Как дела?» Обнимает просто так, без причины.

А я иду домой к пустой квартире. К тишине. К виски в одиночестве.

«Железная леди». Так меня называют журналы. «Королева льда». «Женщина без сердца».

Может, они правы. Может, по дороге наверх я и правда оставила что-то важное — не навсегда, но достаточно далеко, чтобы уже не помнить, как за этим возвращаются.

Я распускаю волосы — тугой пучок давил на виски весь день. Темные пряди падают на плечи, и я провожу по ним пальцами. Они пахнут моим же шампунем — POLARIS, линейка для восстановления.

Ирония: я создала продукт, который обещает заботу. А сама не помню, когда в последний раз кто-то заботился обо мне.

Телефон вибрирует на столе. Я не тороплюсь подходить. Пусть подождут. Но вибрация не прекращается — звонок, не СМС.

Я беру трубку. Денис, мой партнер по дистрибуции.

— Да?

— Полина, привет. Ты свободна завтра в четыре дня?

Голос напряженный. Это не просто вопрос.

— Зачем?

— Градовский хочет встретиться. Срочно. Сказал, что это касается нашего... будущего сотрудничества.

Градовский. Инвестор-кукловод. Человек, который одним звонком может закрыть любые двери или открыть любые сейфы. Я не люблю таких. Но без них в этом мире не выжить.

— Хорошо. Где?

— В его офисе. Но, Полина... — пауза. — Там будет еще один человек.

По интонации Дениса понимаю: дело не только во встрече.

— Кто?

— Степан Давыдов.

Меня словно окатывает ледяной водой. Я сжимаю телефон так сильно, что пальцы белеют.

Давыдов.

Я закрываю глаза, и в памяти всплывает та встреча. Полгода назад, благотворительный аукцион в «Метрополе».

Я стояла у барной стойки с бокалом шампанского, которое не пила — просто держала для вида. Обсуждала с потенциальным инвестором условия контракта. И вдруг почувствовала взгляд.

Обернулась.

Он стоял у колонны — высокий, широкоплечий, в идеально сшитом костюме. Темные волосы, насмешливая улыбка, серые внимательные глаза. Он смотрел так, будто уже успел составить обо мне мнение и теперь проверял его на прочность.

Он подошёл без спешки, с уверенностью человека, привыкшего, что ему освобождают дорогу.

— Полина Абрамова, — сказал он, протягивая руку. — Степан Давыдов.

Я пожала его руку. Сильная, тёплая. Он держал чуть дольше, чем было принято.

— Знаю, кто вы, — ответила я холодно.

— И всё равно пожали руку. Это хороший знак.

Я высвободила ладонь.

— Это вежливость, мистер Давыдов. Не путайте с интересом.

Он усмехнулся, и меня это задело сильнее, чем следовало. Не злостью — чем-то куда менее удобным.

— Я слышал о вашей компании. POLARIS, верно? Амбициозный проект. Но амбиции без ресурсов — это просто мечты.

— А ресурсы без мозгов — это просто деньги в топке, — парировала я.

Он засмеялся. Низко, искренне. Как будто я сказала что-то неожиданно смешное.

— Мне нравится ваш стиль. Жёсткий. Прямой. Редко встречаешь женщин, которые не прячутся за улыбками и комплиментами.

— Мне не нужно прятаться. У меня есть результаты.

Он наклонился чуть ближе, и я уловила тяжёлый запах парфюма — кожа, дым. Нарушил ровно ту дистанцию, на которой ещё можно было притвориться, будто разговор ничего не значит.

— Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? — спросил он тихо. — Женщину, которая привыкла держать всё одна и уже не помнит, как это — не держать.

Я замерла. Он попал слишком точно для человека, который ничего обо мне не знал.

— Вы ничего не знаете обо мне, — сказала я холодно.

— Пока нет, — он выпрямился. — Но узнаю.

И ушёл — развернулся и растворился в толпе, оставив меня с бокалом в руке и совершенно ненужным учащённым пульсом.

Я ненавидела его за эту самоуверенность. За то, что он увидел то, что не должен был видеть.

И за то, что я не могла перестать думать об этом разговоре ещё неделю после.

— Полина? Ты слушаешь?

Голос Дениса возвращает меня в реальность.

— Да. Слушаю.

— Так что насчёт встречи?

В стекле отражается привычная безупречная версия меня. Только взгляд выдаёт: разговор в «Метрополе» я так и не забыла.

Давыдов. Владелец сети люксовых бутиков. Конкурент. Человек с наглой улыбкой и манерами мажора, который привык получать всё, что захочет.

И единственный человек, который заставил меня почувствовать себя... видимой.

— Я буду, — говорю я наконец. — Отправь мне адрес.

— Уже отправил. До завтра.

Он вешает трубку.

Я стою посреди кабинета — босая, с распущенными волосами, с телефоном в руке. За окном садится солнце, и небо окрашивается в грязно-розовый.

Завтра встреча. Градовский собрал нас вместе — зачем? Слияние? Поглощение? Или он хочет посмотреть, кто из нас сильнее?

Я подхожу к бару в углу кабинета. Наливаю себе виски — Macallan, восемнадцать лет. Делаю глоток. Жжёт горло, согревает желудок.

Степан Давыдов уверен, что умеет читать меня с первого взгляда. Завтра у него будет шанс убедиться в обратном.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле бокала. Усмехаюсь. Холодно.

Завтра он узнает, что ошибался.

Я не боюсь слабости.

Я просто не могу себе её позволить.

Допиваю виски, ставлю бокал на стол. Завтра будет новый день. Новая битва.

И на этот раз интересно — кто из нас окажется сильнее?

ГЛАВА 2

Степан

Виски в моем бокале стоит триста долларов за порцию. Я делаю глоток — орех, дым, намек на карамель. Тридцатилетняя выдержка. Хорошо. Но не настолько, чтобы развеять скуку.

Я сижу в «Тринадцатом» — закрытом клубе на Остоженке, где членство стоит миллион в год и куда не попадешь, даже если твой отец — депутат. Здесь собираются те, кто реально правит этим городом. Не политики. Не звезды. Деньги.

Панорамные окна выходят на вечернюю Москву. Огни, пробки, суета. Миллионы людей внизу живут своими мелкими жизнями — ипотеки, кредиты, мечты о повышении зарплаты.

Я их не презираю. Просто понимаю: мир делится на тех, кто ест, и тех, кого едят.

Я привык быть тем, кто ест.

В клубе полумрак. Кожаные кресла, приглушенный джаз, запах сигар и дорогого табака. За соседним столиком какой-то нефтяник хвастается своей любовницей — блондинка с силиконовыми губами скучающе смотрит в телефон.

Типично. В этом городе все продается. Вопрос только в цене.

Я достаю телефон. Три пропущенных от Кротова. Моего партнера по логистике. Вернее, бывшего партнера, но он пока не знает.

Пишу ему: «Жду в клубе. Приезжай».

Ответ приходит через секунду: «Буду через десять минут».

Я усмехаюсь. Конечно, приедешь. Кротов слишком хорошо понимает, что этот разговор нельзя пропустить.

Кротов появляется ровно через двенадцать минут. Потный, в мятом пиджаке, с папкой под мышкой. Он озирается, ищет меня взглядом, и когда находит — улыбается. Натянуто.

Я не встаю. Не подаю руки. Просто киваю на кресло напротив.

— Садись.

Он садится. Кладет папку на стол. Трясущимися пальцами поправляет галстук.

— Степан, спасибо, что нашел время. Я хотел обсудить...

— Контракт с Барышниковым, — перебиваю я.

Он замирает. Лицо каменеет.

— Откуда ты...

— Кротов, — я откидываюсь в кресле, скрещиваю руки на груди. — Ты правда думал, что я не узнаю? Что ты полтора месяца встречаешься с его людьми? Что обещаешь ему мои контакты, мои схемы поставок, мою клиентскую базу?

Он бледнеет. Адамово яблоко прыгает вверх-вниз.

— Степан, это недоразумение. Я просто...

— Заткнись.

Говорю негромко. Этого хватает: он замолкает.

Я наклоняюсь вперед. Смотрю ему в глаза. Серые, бегающие, трусливые.

— Ты продал меня за три миллиона. Три. Серега Барышников предложил тебе три миллиона и двадцать процентов в его новом проекте. Я прав?

Молчание.

— Отвечай, — говорю я спокойно. — Или я сейчас позвоню твоей жене и расскажу про ту студенточку из ВШЭ, которую ты содержишь на Патриарших.

Кротов сглатывает.

— Да, — выдавливает он. — Да, он предложил. Но, Степан, ты должен понять... Твой бизнес рискованный. Барышников обещал стабильность, а у меня семья, дети...

— Семья, — повторяю я.

Слово «семья» цепляет старую занозу.

Кротов произносит его как оправдание, будто жена и дети автоматически делают предательство благородным.

Мой отец тоже говорил о семье. Когда уходил. Когда оставил мать с долгами и двумя сыновьями — мне было пятнадцать, брату десять. Он сказал: «Я должен думать о своем счастье. Семья — это не тюрьма».

Мать тогда не плакала. Просто сидела за кухонным столом и смотрела в окно. Молча. А я стоял в дверях и думал: если семья — не тюрьма, то почему я чувствую себя приговоренным?

Через год мать умерла. Инсульт. Врачи сказали «стресс». Я сказал «предательство».

С тех пор красивые слова меня настораживают. «Семья». «Любовь». «Счастье». Слишком часто ими прикрывают обычную выгоду.

Я выбрал простое правило: первым замечать момент, когда тебя собираются предать. И не давать второго шанса.

— Та самая семья, про которую твоя любовница ничего не знает? — говорю я.

Он молчит. И я вижу, как в его глазах гаснет последняя надежда.

Я достаю свой телефон. Открываю папку с документами. Разворачиваю экран к нему.

— Смотри внимательно.

Это фотографии. Он и люди Барышникова в ресторане. Он и Барышников в его офисе. Переписка — скриншоты. Каждое сообщение. Каждая встреча.

— Ты думал, я не проверяю тех, с кем работаю? — убираю телефон. — Я даю людям достаточно свободы, чтобы они сами показали, чего стоят.

Иначе в этом бизнесе долго не живут. Стоит однажды решить, что человек «точно не подведёт», — и именно в этот момент он получает возможность ударить первым.

Пока исключений я не встречал.

— По партнерскому соглашению твоя доля в DAVYDOV &Co. подлежит принудительному выкупу. Юристы уже запустили процедуру. Завтра утром ты получишь уведомление. Не пытайся оспорить — пункт о конфликте интересов ты нарушил.

Я делаю паузу. Допиваю виски. Ставлю бокал на стол — звук хрустального дна о мрамор звучит как приговор.

— Но это не все. Барышников узнает, что ты слил ему фальшивые данные. Я уже позаботился об этом. Так что ты не получишь ни мои три миллиона, ни его контракт. Ты получишь ноль.

Кротов смотрит на меня, и в его взгляде читается ужас. Чистый, животный ужас.

— Ты меня уничтожил, — шепчет он.

— Нет, — отвечаю я. — Ты уничтожил себя сам, когда решил, что я не замечу.

Я встаю. Поправляю манжеты рубашки — запонки из белого золота, единственное, что осталось от отца. Мать хотела их продать после его ухода, но я не дал. Оставил как напоминание: доверие — роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Можешь идти.

Кротов не двигается. Сидит, как истукан.

— Я сказал: иди.

Он вскакивает. Хватает папку. Разворачивается и почти бежит к выходу. Несколько голов в клубе поворачиваются.

Я сажусь обратно. Смотрю на пустое кресло напротив.

Ещё один. Ещё одно доказательство, что я был прав.

Победа не радует. Осталась только усталость — тяжёлая, накопленная за годы.

Я заказываю еще виски. Сижу один. В динамиках играет что-то джазовое — саксофон, медленный, тягучий. Мне нравится эта музыка. В ней нет фальши. Только чистая меланхолия.

Вокруг меня — десятки людей. Смех, разговоры, звон бокалов. Но я сижу один. Как всегда.

Есть деловые партнёры. Есть контакты. Есть люди, которые называют меня по имени и пожимают руку.

Но нет никого, кого я мог бы назвать другом. Никого, кому я мог бы позвонить в три часа ночи и сказать: «Мне хреново». Никого, кто бы не оценивал меня через призму выгоды.

Я сам выбрал эту жизнь. После смерти матери, после того как брат уехал в Штаты и перестал отвечать на звонки, я решил: буду один. Буду сильным. Буду тем, кого боятся, а не жалеют.

И я добился этого.

Но иногда, когда сижу в этом клубе среди людей, которые улыбаются мне только потому, что у меня есть деньги, я спрашиваю себя: а было ли оно того стоит?

Ответа нет. Поэтому я заказываю ещё виски.

Телефон вибрирует. Сообщение.

Я беру трубку. Смотрю на экран.

Градовский: «Завтра, 16:00. Мой офис. Важный разговор. Будет Абрамова».

Я застываю.

Абрамова.

Полина.

Я откидываюсь в кресле. Усталость никуда не делась, но рядом с ней появляется интерес.

Интерес.

Полина Абрамова. Владелица POLARIS. Железная леди. Сука с мозгами — именно так её называют за спиной, и она это знает. И, кажется, гордится этим.

Мы пересекались несколько раз. На закрытых мероприятиях, презентациях, аукционах. Каждый раз она смотрела на меня так, будто я — что-то неприятное на подошве её Louboutin. Холодная. Высокомерная. Неприступная.

И единственная, кто не пытается мне понравиться.

Я помню наш последний разговор. Полгода назад, на благотворительном аукционе. Она стояла у бара в черном платье — закрытом, строгом, но сидевшем безупречно. Волосы собраны, макияж точный до миллиметра. Ни одной случайной детали.

Я подошел. Заказал виски. Встал рядом.

— Абрамова, — сказал я. — Твоя новая линейка провалилась в Питере. Слышал?

Она даже не посмотрела на меня.

— Давыдов, — ответила она ровно. — Твой флагманский магазин на Столешникове закрылся на ремонт. Проблемы с санэпидемстанцией? Или просто крысы?

Я усмехнулся.

— Крысы везде, Полина. Даже в твоем офисе.

Тогда она повернулась. Посмотрела мне в глаза. Серые, холодные, как осколки льда.

— Может быть, — сказала она. — Но в отличие от тебя, я их вовремя травлю.

Она развернулась, чтобы уйти, и на долю секунды её лицо изменилось. В глазах мелькнула усталость — такая знакомая, что я успел её узнать прежде, чем Полина снова стала непроницаемой.

Я не успел понять. Она уже ушла.

Я запомнил этот момент, потому что впервые увидел не конкурента, а человека.

Человека.

И это меня... задело. Странно. Неожиданно.

В её взгляде была та же усталость, которую я вижу у себя по утрам: когда слишком долго живёшь так, будто права на ошибку у тебя нет.

Я допиваю виски. Встаю. Расплачиваюсь — официант принимает карту с поклоном. Двадцать процентов чаевых. Не потому что щедрый. Просто так положено.

Выхожу из клуба. Ночная Москва встречает холодом. Ноябрь. Дождь со снегом. Мерзкая погода. Но мне нравится. Она честная. Не притворяется теплой.

Мой водитель уже ждет у подъезда. Черный Mercedes-Maybach. Я сажусь на заднее сиденье. Кожа холодная, пахнет дорого.

— Домой, Михалыч.

— Есть, Степан Михайлович.

Машина трогается. За окном проплывают огни, здания, люди.

Я достаю телефон. Открываю фото с того аукциона. Полина на сцене. Прямая спина. Высоко поднятый подбородок. Взгляд, который может заморозить.

Я увеличиваю изображение. Изучаю её лицо.

Все вокруг думают, что она холодная стерва. Что у неё вместо сердца — калькулятор. Что она недосягаема.

Я видел ту короткую секунду, когда она перестала быть непроницаемой.

И теперь не могу перестать думать: что заставило её снова закрыться? И почему мне вообще есть до этого дело?

И почему мне так хочется это узнать?

Не сломать. Не победить.

Просто... понять.

Возможно, мы похожи сильнее, чем хотелось бы признавать: оба давно привыкли рассчитывать только на себя и подозревать цену даже у добрых намерений.

Может быть, мы не так уж и разные.

Я убираю телефон. Закрываю глаза.

Завтра встреча с Градовским.

Неважно.

Важно другое: завтра я снова её увижу. И, возможно, пойму, что стоит за этой безупречной деловой выдержкой.

Машина едет по ночной Москве, и за окном город светится огнями — холодный, равнодушный, бесконечный.

Как и мы с ней.

Две акулы в одном аквариуме.

Интересно, что будет, если мы перестанем притворяться хищниками?

И осмелимся показать друг другу раны.

ГЛАВА 3

Полина

Лифт взмывает на сорок второй этаж так плавно, что движение выдаёт только лёгкое давление в ушах. В зеркальных стенах отражается чёрный костюм Armani, строгий пучок, красная помада. Всё на месте.

Я выгляжу собранной. Именно этого от меня и ждут.

Тревога прячется ниже, под рёбрами, и внешности не касается.

Градовский не вызывает на встречи просто так. Когда он звонит — значит, кто-то будет платить. Вопрос только: кто именно.

Лифт останавливается. Двери беззвучно раздвигаются.

Пентхаус встречает меня роскошью, которая граничит с неприличием. Панорамные окна от пола до потолка. Москва внизу — игрушечная, нереальная. Мебель итальянская, минимализм с налетом империи. Все белое, черное, золотое. Дорого. Вызывающе дорого.

Меня встречает ассистентка — девушка лет двадцати пяти в строгом платье, с лицом манекена.

— Полина Олеговна, добрый день. Пройдемте, пожалуйста.

Иду за ассистенткой по коридору. Каблуки отбивают по мрамору ровный ритм; я подстраиваю под него дыхание.

Ассистентка открывает массивную дверь из темного дерева.

— Прошу.

Я вхожу.

И замираю.

За огромным столом из черного дуба сидит Градовский. Шестьдесят лет, седые виски, дорогой костюм, тяжёлый внимательный взгляд. Он умеет обращаться с компаниями и людьми одинаково: оценивает, сколько стоят и сколько принесут.

Но не он заставляет меня замереть.

В кресле у окна, развалившись так, будто это его гребаный офис, сидит Степан Давыдов.

Тёмный костюм идеально сидит на широких плечах. Волосы слегка растрёпаны — то ли он нервничал перед встречей, то ли просто не счёл нужным причесаться. Загорелая кожа. Резкие черты лица. Взгляд серый, холодный, оценивающий.

Даже сидит он так, будто вопрос собственности на кресло, кабинет и половину Москвы уже решён в его пользу.

Он смотрит на меня. И улыбается.

По спине проходит горячая волна раздражения — слишком острая, чтобы объяснить её одной неприязнью.

Ублюдок.

Я не подаю виду и киваю Градовскому, намеренно оставляя Степана без приветствия.

— Добрый день, Григорий Константинович.

— Полина, присаживайся. — Градовский жестом указывает на кресло напротив Степана.

Конечно. Чтобы я сидела лицом к лицу с этим самодовольным придурком.

Я сажусь. Выпрямляю спину. Скрещиваю ноги. Кладу руки на подлокотники — пальцы не дрожат. Смотрю на Градовского, а не на Степана.

Но периферийным зрением вижу его. Расслабленная поза. Уверенность в каждом движении. Он даже не напряжен. Словно пришел на дружескую беседу, а не на деловую встречу.

Меня это бесит.

Меня бесит собственное напряжение. Я сижу слишком прямо, челюсть уже начинает ломить, а Давыдов выглядит так, будто заехал на кофе.

— Полина, — наконец говорит Степан. Голос низкий, с легкой насмешкой. — Ты хорошо выглядишь. Новая помада?